Мандевилла

Обратный полет казался куда длиннее, чем полет туда. Ветер обдувал лицо Цу'тея, когда он вел своего икрана через Айрам-алусинг, а далёкий рёв водопадов эхом отзывался в воздухе, напоминая о преследовавшем его одиночестве. Целый месяц он бороздил небеса Эйва-эвенг*, посещая кланы за другим, неся с собой голос Оматикайи — призыв к единству, призыв к сопротивлению небесному народу. Но каждая следующая встреча оставляла все более горький след. Некоторые вожди встречали его с недоверием, другие — со страхом. Одни говорили, что люди слишком сильны, что они сражаются всерьёз или даже ищут смерти. Другие, ослеплённые надеждой, что захватчики уйдут сами, делали вид, что ничего не происходит. Их безразличие раздражало его, а страх — ещё больше. Цу’тей пытался спорить, напоминать им о нападениях, о погибших, о поваленных деревьях, но его слова развеивались, словно пыль по ветру. Каждый отказ был ударом по чести воина, а каждый момент молчания — напоминанием о том, что, возможно, он сражается в одиночку. Теперь, когда солнце садилось за парящими скалами гор, он нес с собой лишь бремя поражения. И это бремя было тяжелее любой боевой раны. Там, в парящих горах, царила постоянная тишина — тишина, которая, казалось, давила ему на грудь и в то же время приносила странное чувство покоя. Такую живую тишину могла предложить послушать только родная Эйва-эвенг: далёкий шум ночных существ, шелест листьев, висящих в разреженном воздухе, тихое эхо ветра, проносящегося сквозь парящие камни. Цу’тэй нуждался в этом. Ему нужно было вздохнуть, прежде чем вернуться к Древу Дома, прежде чем встретиться с глазами своего народа и тяжестью ответов, которые он не сможет дать. Он приземлил своего икрана на один из камней поменьше, где воздух был неподвижным, а невысокие деревья, извиваясь, протягивали ветви к солнцу, пробивающемуся сквозь облака. Животное издало тихое рычание, почувствовав страдания своего всадника, прежде чем сложить крылья и разорвать связь. Цу'тей соскользнул с него, чувствуя, как камень слегка вибрирует под ногами — напоминание о том, что даже горы здесь никогда не бывают по-настоящему неподвижными. Воин глубоко вздохнул, наполнив лёгкие прохладным воздухом, и сел на краю камня. Внизу бездна исчезала в голубоватой дымке, и он подумал о том, как прекрасна родина, даже при постоянной угрозе. Его мускулы всё ещё были напряжены, тело ощущалось тяжёлым после стольких дней путешествия. При каждом воспоминании о неудачных переговорах его челюсти сжимались. Столько путей пересеклось, столько слов было сказано словно на ветер, и, казалось, никто не слушал. Никто не понимал всей срочности, всей опасности происходящего. Это было словно говорить с камнями — и в этот момент Цу’тей почувствовал, что они будут гораздо лучшими слушателями, чем сами на’ви. Цу’тей не отрывал взгляда от горизонта, где облака растворялись в золотистых полосах. Там, в одиночестве, гордость, которая всегда поддерживала его, казалась хрупкой, почти бесполезной. Молодой на'ви вспомнил все лица, встреченные им на пути: вождей, отводящих взгляд, воинов, держащих копья, но так и не поднимающих их. Все они как будто извинялись перед собственным страхом — и каким-то образом он тоже. Будучи воином, Цу’тей был обучен сражаться до последнего вздоха, защищать свой клан, даже когда надежда обращалась в дым. Но переговоры… убеждать других сражаться… это было другое. Слова могли ухудшить положение, и у других больше не было надежды; они сражались только ради защиты своих семей. Как говорили многие вожди, они ждали знака от Эйвы, они ждали пришествия Торука Макто. И он не был таким. Он был воином, будущим Оло’эйктаном Оматикайя, провалившим свою миссию. — Оло’эйктан, — горько пробормотал он про себя. Это слово казалось слишком тяжёлым. Преемник Эйтукана не должен был вернуться с пустыми руками. Он не должен был потерпеть неудачу. Цу'тей закрыл глаза, пытаясь избавиться от тяжести, сжимавшей его грудь. Он чувствовал себя ничтожным перед необъятностью Эйва-эвенг. Мир продолжал жить своей изменчивой жизнью, пульсируя вокруг него, но внутри звучал лишь отголосок неудачи. Тихое дыхание икрана рядом смешивалось с постоянным шумом ветра, создавая медленный, гипнотический ритм. Животное отдыхало, сложив крылья, его тело поднималось и опускалось под тяжестью усталости от долгого путешествия. Цу’тей оставался неподвижным несколько мгновений, чувствуя холодеющий воздух на своей голубой коже и позволяя ветру медленно уносить смятение мыслей, поглощавших его. Он попытался очистить разум — слышать только звуки Эйва-эвенг, бьющееся сердце мира вокруг него. И тут что-то другое нарушило равновесие. Звук. Сухой. Металлический. Глаза Цу’тея тут же открылись. Звук исходил не с гор. Он был чем-то странным, навязчивым. Последовал второй щелчок, доносившийся с той же стороны. Его икран тоже поднял голову, услышав незнакомый звук — звук, который он слишком хорошо знал, даже если хотел забыть: звук человеческих машин. Быстрым, бесшумным движением Цу'тей выпрямился. Усталость как рукой сняло. Воин схватил лук, лежавший рядом с икраном — не без того, чтобы сначала успокоить животное и дать ему отдохнуть — и двинулся среди плавающих корней, ступая легко, стараясь оставаться незамеченным в тенях, сгущавшихся с наступлением сумерек. Ветер теперь казался сильнее, словно готовясь к чему-то плохому. Он пошёл по тропе, откуда доносился звук, пробираясь сквозь свисающие лианы, ведомый напряжённым воздухом. Каждый шаг заставлял сердце биться чаще, даже когда он останавливался, и слышалось лишь эхо. Там, где прежде царила тишина, теперь стоял оглушительный гул. И вот, пройдя между покрытыми мхом камнями и искривлёнными деревьями, тянущимися к свету, он увидел источник звука. Создание человека. Серебристый металл блестел на фоне гор, отражая рассеянный свет, пробивающийся сквозь облака. Между скалами тянулись кабели, тонкие и тёмные, словно искусственные вены, пытающиеся укорениться в чужой земле. Цу’тей узнал её издалека — одну из старых баз небесных людей, забытую и заброшенную среди высот. Воин сделал несколько шагов ближе; плотный воздух начал его раздражать — не время было бояться этих демонов. Ветер шептал среди парящих камней, но даже дети леса не решались приблизиться. Цу’тей осторожно двигался между деревьями, спрятавшись, с луком в руке, каждый мускул был готов к действию. Даже спустя столько времени шрамы, оставленные людьми, так и не исчезли; в любой момент мог появиться солдат и убить его. Затем что-то шевельнулось. Небесный человек. Он находился снаружи строения, рядом с цветами, которые не были с родной земли, а были привезены небесными людьми — мандевиллой, вспомнил Цу’тей школьные уроки. На незнакомце не было брони, он не был вооружен. Его тело выглядело маленьким и хрупким, бледная кожа блестела под светом, а лицо скрывала дыхательная маска, издававшая тихое, непрерывное шипение, но черты лица были видны; лицо казалось красным вокруг глаз. В отличие от других людей, которых помнил Цу’тей, этот не выглядел готовым к бою. И он сидел. Цу’тей нахмурился, растерянный. Стул. Он знал, что это такое — Грейс объясняла подобные вещи, люди садятся на него и используют его для отдыха. Но этот… у него были колёса. Он смотрел какое-то время, пытаясь понять. Что это значит? Зачем кому-то нужен движущийся стул? Воин стоял поодаль, молча наблюдая, беря одну из своих стрел и кладя её на тетиву лука. Присутствие этого человека здесь, одного, казалось неправильным. Но ничто на Эйве-эвенг не было случайным. Человек смотрел на горизонт, по-видимому, созерцая открывающийся перед ним вид, совершенно не подозревая о присутствии на’ви. Выражение его лица излучало боль, хотя он, казалось, не был ранен — безмолвная печаль, которая казалась сильнее его самого. Цу’тей прицелился, пальцы крепко сжали тетиву, он был готов выстрелить, но вдруг его охватило внезапное колебание — человек выглядел настолько хрупким, к тому же был безоружен. Должен ли он стрелять и достойно ли для воина стрелять в безоружного? Цу' тей стиснул зубы и мысленно ответил себе — да, должен, то, что они сделали, простить нельзя. Но за мгновение до того, как воин уже был готов выпустить стрелу, мужчина заговорил. — Эйва… пожалуйста… — пробормотал он низким, хриплым голосом на своём резком языке. — Дай мне снова его увидеть. Пожалуйста, Эйва. Цу’тей замер. Слово поразило его, словно удар. Эйва. Из человеческих губ. На мгновение ему показалось, что он ослышался — или ветер исказил звук. Но мужчина повторил, и ошибки не было. Он действительно произнёс имя Великой Матери. По шее воина пробежал холодок. Как этот демон посмел произнести имя Эйвы? Люди не верили в неё, не могли её видеть. Они верили только в металл и огонь. Для них мир был чем-то, что нужно было завоевать, пометить, уничтожить. И всё же… в голосе было что-то другое. Не было насмешки. Не было высокомерия. Только… неуверенность. Почти благоговение. Цу’тей молча двигался, наблюдая, гадая, что побудило человека к отчаянной просьбе. Вина? Безумие? Или что-то, чего он ещё не понимал? Человек закашлялся, тяжело дыша под маской, и продолжил, нерешительно, почти срываясь, бормоча: — Я знаю, ты видишь… Древо Душ… покажи мне… помоги мне найти его. Цу’тей уловил большую часть сказанного, но некоторые слова были приглушены маской и тихим голосом — возможно, мужчина плакал — спутанные и обрывочные фразы смешивались, делая невозможным уловить всё. Некоторые слоги терялись в воздухе, другие же были достаточно чёткими, чтобы их можно было не услышать. Тем не менее, общий смысл был ясен: человек просил о помощи, отчаянно умолял. Этот демон действовал не так, как любой воин или учёный, которого он когда-либо видел, подобно Грейс. Ни один воин не просил помощи у того, во что не верил. Даже учёные так не поступали, даже когда стояли ближе всего к Эйве. Цу'тэй слегка опустил лук, теряя уверенность, растерянный этой сценой. Он видел много людей — холодных, высокомерных, глупых по отношению к окружающему миру, одержимых всем на свете, но всё же слепых глупцов, — но этот человек не подходил ни к одному из них. В его глазах не было ни угрозы, ни одержимости, только усталость. Какое-то одиночество, которое, казалось, не могла исцелить даже прекрасная Эйва-эвенг. Человек посмотрел в небо, бормоча что-то ещё на своём языке, слишком тихо и приглушённо, чтобы Цу’тей мог разобрать. Затем он повернул колёса кресла, заставив его немного сместиться. Слабый металлический звук эхом отозвался среди камней. Цу’тей прищурился. Кресло двигалось вместе с телом человека, словно подчиняясь его воле. Завораживающе. Странно. В нём была сила — но сила, отличная от силы оружия; он хотел понять, для чего она нужна. Не было смысла, чтобы люди использовали её, когда у них есть гораздо более мощные машины для передвижения. Глупые машины, к тому же. И по какой-то причине воин не мог отвести взгляд. Пока человек продолжал бормотать бессвязные слова, Цу’тей прятался в резких тенях камней. Пытаясь понять. Пытаясь понять, представляет ли этот человек угрозу или же это просто ещё одно из непостижимых созданий, которые Небесные люди принесли с собой, чтобы навредить его роду. Некоторое время Цу’тей просто стоял неподвижно. Он внимательно следил за каждым движением — за напряжёнными плечами, дрожащими руками на холодном металле кресла, за взглядом, скользящим с неба на землю. Он пытался понять, кто этот человек, произносящий имя Эйвы с такой болью. И тут на’ви услышал первый всхлип. Человек прерывисто вздохнул, приглушённый звук прошёл сквозь маску. Затем раздался плач. Тихий, сдержанный — такой звук охотник узнаёт у раненого животного, пытающегося спрятаться. Цу’тей напрягся. Это был не тот звук, которого он ожидал от врага. Он был слишком резким. Это был звук потери; он вспомнил, как вёл себя так же после смерти Сильванин. Мужчина наклонился вперёд, крепче сжимая колёса. Его тело сжалось, словно что-то внутри его сжимало. Стул слегка дрогнул, и из груди человека снова вырвалось громкое рыдание. На мгновение Цу’тей подумал о том, чтобы пошевелиться — сделать шаг, раскрыться, спросить, что случилось. Но затем он одернул себя. Зачем ему говорить с одним из Небесных Людей? Они были чудовищами; никто из них не заслуживал утешения. И всё же он чувствовал, как что-то подталкивает его к нему. Он оставался там, среди теней, просто наблюдая. Лук твёрдо лежал в руке, сердце разрывалось между недоверием и тихим любопытством, которое тревожило его. И впервые Цу’тей не знал, что делать. Не атаковать. Не уйти. Просто наблюдать. Внезапно он услышал другой звук — тихий щелчок, не похожий на шум леса. Шаги. Цу’тей поднял взгляд, его мускулы напряглись. Он медленно двинулся в сторону, выбирая лучший вид среди деревьев. И тут он увидел её. Из металлической конструкции вышла женщина. Волосы до плеч, простая неяркая одежда, не такая, как у солдат. Она шла быстро, но в её шагах было что-то осторожное — словно она боялась спугнуть того, кто стоял перед ней. Цу’тей узнал её. Грейс Огустин. Низкое рычание вырвалось из его горла, прежде чем он успел его сдержать. Звук, приглушённый ветром, звучал всего мгновение. Но Грейс, казалось, не заметила этого. Она направилась прямо к плачущему человеку перед ней, а он не видел её приближения. Он оставался сгорбленным, сжимая колёса руками, плечи дрожали от каждого рыдания. Грейс опустилась перед ним на колени, её взгляд был полон чего-то, что Цу’тей хорошо знал: жалости. Она что-то тихо сказала по-английски, хотя ее слова было трудно разобрать из-за плача, и протянула руку. Цу’тей смотрел, как она взяла его руку. Простой жест поддержки. Мужчина попытался вырваться, отстранившись, но женщина крепко держала его за руку, не давая ему отступить. На мгновение они замерли в таком положении: она, неподвижная, глубоко дышащая; он, задыхающийся, погруженный, казалось, в собственную агонию. Затем Грейс сделала то, что смутило его ещё больше. Она обняла его. Не колеблясь, она приблизилась, бережно обхватив хрупкое человеческое тело, словно защищая его от чего-то, невидимого Цу’тею. А затем она начала дышать. Медленный, ровный ритм — глубокий вдох, медленный выдох, вместе с ним. Цу’тей понял, что она пытается сделать: выровнять его дыхание, унять охватившую мужчину панику. Сначала он сопротивлялся, его мышцы были напряжены, дыхание всё ещё было неровно и прерывисто от рыданий. Но постепенно ритм начал меняться. Звук плача затих, и только ветер заполнял пространство между ними. Грейс всё ещё обнимала его, её лицо было безмятежным, глаза усталыми. Затем она медленно отступила назад. Она осторожно отпустила мужчину, убедившись, что он дышит ровно, и встала. Женщина поправила что-то на спинке стула и, мягко подтолкнув, начала везти его обратно к металлической конструкции. Цу’тэй оставался неподвижен, следя за каждым ее шагом. Небесный человек ничего не говорил — лишь смотрел в землю, его лицо было скрыто маской и тяжестью собственного молчания. Грейс шла медленно, словно боясь, что любое резкое движение может нарушить хрупкое равновесие, которое она только что помогла восстановить. Когда дверь базы открылась, луч искусственного света прорезал туманный воздух, на мгновение осветив их путь. Цу’тей прищурился от этого нечистого сияния — такого холодного, такого непохожего на живой свет Эйвы. Он смотрел, как эти двое исчезают в строении, и дверь за ними закрылась с металлическим звуком, эхом отдавшимся от камней. Вернулась тишина, только теперь всё было не так. Цу’тей оставался там некоторое время, всё ещё ощущая тяжесть этой сцены в своём сознании. Небесные люди… такие хрупкие, такие растерянные. И всё же было в них что-то, что тревожило его. Воин повернулся и вернулся к своему икрану; оставаться там надолго было небезопасно. Животное встретило его тихим, нетерпеливым звуком, хлопая крыльями в потоке воздуха, когда увидело всадника. Цу’тей провёл рукой по шее друга, успокаивая его, прежде чем оседлать его и снова создать связь. Он запомнил это место — найти базу будет несложно. Ему нужно было понять, кем на самом деле был этот странный так внезапно встреченный человек. По лёгкому приказу икран взмыл в воздух. Холодный горный ветер обдувал лицо на'ви, унося металлический звук человеческой базы.