Детство

А потом в Иллию пришёл сезон. Воздух за окнами подвала не менялся — климат-контроль держал ровные, прохладные двадцать градусов. Но перемены просочились в дом. На кухне появились пёстрые корзинки. Алые клубничины, золотистые манго, тяжёлые бордовые гранаты. Это изобилие расползалось по столам, источая густые, сладкие ароматы. Для Ло это стало новой, беззвучной тревогой. Его взгляд цеплялся за фруктовые нарезки, и тело вспоминало то, что разум пытался похоронить. Идеальные дольки яблок на белой тарелке. Ровный голос: «Ешь. Это полезно». А потом — тошнота, спазм, невозможность проглотить. Фрукты не были едой. Они были инструментом. Поэтому он отводил глаза. Игнорировал. Сжимался внутри. Но однажды утром, когда он уже достаточно окреп, чтобы сидеть за общим столом, перед ним поставили тарелку. И на ней лежало иное. Не яблоки. Не бананы. Три маленьких, ярко-оранжевых плода хурмы. И на отдельном блюдце — несколько ягод клубники. Мелкой, неровной, пахнущей землёй. Ло замер. Отвращение, холодное и привычное, сжало желудок. Фрукты. Надо есть. Но привычный сценарий оборвался. Никто не смотрел на него. Джон уткнулся в планшет. Джодах пил кофе, глядя в окно. Молли сидела напротив, читала книгу. Посудомоечная машина за её спиной тихо гудела, завершая цикл. Ло моргнул. В его прошлом доме посудомоечная машина тоже была — дорогая, импортная, встроенная в кухонный гарнитур. Но её никогда не включали. Служанки мыли посуду вручную, потому что отец считал, что «техника портит дисциплину». Или потому, что это было ещё одним способом гонять прислугу, ещё одним напоминанием о том, кто здесь отдаёт приказы. Здесь машина гудела. Молли читала книгу. Джон, гениальный учёный, понятия не имел, с какой стороны подойти к плите, и никогда не делал вид, что это «не его дело». Он просто загружал посуду, нажимал кнопку и забывал. Никто никому не прислуживал. Все просто делали то, что умели лучше. Ло перевёл взгляд на тарелку. Он тронул хурму кончиком вилки. Отломил микроскопический кусочек. Положил на язык. Вкус был тихим. Сладким, но не приторным. Мягким. Он проглотил. Желудок не сжался. Затем — клубника. Вкус был ярким, но честным. Землянистым. Настоящим. Он не стал есть всё. Отодвинул тарелку, съев четверть хурмы и пол-ягоды. Но это был его выбор. Первое, робкое перемирие с едой, которая когда-то была оружием. --- Параллельно, в глубине его сознания, шевелилась другая, ещё более тайная война. Он помнил сладкое. Леденец на палочке на новогоднем утреннике. Кусочек молочного шоколада, который старая соседка тайком сунула ему в карман. А потом пришёл отец. Конфеты летели в мусорку. Мёд, вылитый в раковину. Желание сладкого стало клеймом. Он загнал его в самый дальний угол. Но желание не умерло. Оно дышало там, в темноте, и шевелилось каждый раз, когда он видел в доме Джона банку с мёдом или коробку шоколада. Он не просил. Никогда. Но однажды вечером Джон, решая вслух какую-то задачу, расхаживал по кухне с чашкой кофе. Посудомойка уже закончила цикл и тихо попискивала. Джон, не прерывая монолог, открыл её, начал расставлять чистые чашки по местам. — …энергоэффективность требует быстрых, но сбалансированных углеводов. Мёд, например. Не просто сахароза, а целый спектр ферментов. Натуральный антисептик. Сорт акациевый демонстрирует оптимальное соотношение фруктозы и глюкозы для устойчивого эффекта… Джон говорил о своих исследованиях. Но каждое слово падало в сознание Ло, как капли расплавленного воска. На следующее утро на столе появилась небольшая стеклянная пиала с густым, светлым мёдом. Рядом — хрустящие хлебные палочки. И маленькая серебряная ложечка. Никто не сказал ни слова. Ло обмакнул кончик палочки в мёд. Вкус обрушился на него — не взрывом, а медленной, глубокой волной. Цветочный, тёплый, сложный. Это таяло на языке, и это таяние было похоже на разрешение. Он не стал есть больше. Повторил действие ещё два раза. Потом отодвинул пиалу. Никто не похвалил его. Пиала осталась стоять на столе до вечера. Но на следующее утро она появилась снова. --- Фруктовый сезон тем временем продолжал своё тихое наступление. Манго, разрезанное на золотистые дольки. Гранат, чьи рубиновые зёрна выкладывали горкой в маленькое пиало. Инжир, разломленный пополам, обнажающий розовую сердцевину. Ло исследовал их с осторожностью сапёра. Мякоть маракуйи вызвала у него нахмуренный, почти научный интерес. Гранатовые зёрна он долго крутил в пальцах, рассматривая на свет, прежде чем решился раздавить одно языком. Как-то раз в дом пришла Ашра. Её визиты постепенно становились регулярными. Ашра сидела на краю кресла, грызла яблоко и смотрела, как Ло осторожно касается вилкой дольки манго. Рядом с ней на столике стояла маленькая фарфоровая пиала. — Кислятина редкостная, — вдруг сказала она, кивнув на вазочку с вишней. — Только дураки будут есть это добровольно. Она взяла горсть ягод и, с неожиданной аккуратностью, выплюнула косточку в пиалу. Осторожно, почти церемонно. Потом ещё одну. Молли, проходящая мимо с подносом, заметила это. Её губы дрогнули в едва заметной, понимающей улыбке. Она ничего не сказала, но через минуту вернулась и поставила рядом с Ашрой ещё одну пиалу — чуть больше, для косточек. Ашра кивнула, не глядя на неё, и продолжила есть вишню. Ло наблюдал за этим безмолвным обменом. — Я тоже не люблю вишню, — тихо сказал он. Ашра подняла на него взгляд, прожевала ягоду. — Ну и вот, — сказала она беззлобно. — Кому она вообще сдалась. --- В тот же вечер, когда дом затих, в лаборатории Джона горел приглушённый свет. Они работали вдвоём — Джон и Молли. На столе перед ними лежал тонкий, почти невесомый лист материала, отливающего перламутром. — Температурная адаптация на пятьдесят семь процентов, — тихо сказала Молли, проводя пальцем по поверхности. — При контакте с живым теплом должна менять текстуру в течение двух-трёх секунд. Саймон, стоящий у консоли, кивнул. Под листом материала засветились мягкие инфракрасные диоды. Материал ожил. Его поверхность перестала быть гладкой — на ней проступила едва заметная, микроскопическая зернистость. Тёплая. Мягкая. Живая. — Тирен, — произнёс Джон. — Версия 0.43. Коэффициент тактильной схожести с человеческой кожей — 91,4%. Молли молча кивнула. Её пальцы всё ещё лежали на материале, гладили его края. — Для него, — сказала она. Джон не ответил. Он смотрел на мониторы. --- Утром Ло проснулся от привычного щелчка будильника. Боль в шее стала фоновой, привычной. Он сел, осторожно, как учился эти недели, и пошёл на кухню. Посудомоечная машина уже закончила утренний цикл и тихо попискивала, ожидая разгрузки. Джон, с планшетом в одной руке и чашкой кофе в другой, расставлял чистые тарелки по местам. Молли сидела за столом, перелистывая научный журнал. На столе, среди привычных тарелок, стояла знакомая пиала с мёдом. И рядом — маленькая карточка от Саймона: «Для справки: сезонная хурма содержит бета-каротин и йод. Клубника — источник витамина С и марганца. Мёд акациевый — оптимальный источник быстрых углеводов с низким гликемическим индексом». Ло прочитал. Потом взял ложечку мёда, съел четвертинку хурмы и одну ягоду клубники. В комнату вошёл Цитрус, тяжело вздохнул и положил голову ему на колено. Ло рассеянно погладил его по уху. — Тебе нельзя, — тихо сказал он псу. — Саймон сказал. Цитрус вздохнул ещё раз, но с достоинством принял свою участь. Джон, проходя мимо, на секунду остановился. Посмотрел на брата, на пса, на карточку от Саймона. Ничего не сказал. Просто протянул руку и, не глядя, поставил чистую чашку на полку. Ло сидел, положив руку на тёплую шерсть, и слушал утреннюю тишину своего дома. Система работала. Он дышал. ——————— А я кстати, люблю вишню но не люблю хурму;)