Наследие боли

Прошло несколько дней. Ледяной шок от первого «урока» постепенно сменился холодной, сфокусированной решимостью. Даниэлла больше не металась. Она впитывала каждое слово, каждый взгляд Кая, как губка. Её дар, прежде бывший слепым орудием ярости, начал поддаваться контролю. Она училась направлять его не широкой, сокрушительной волной, а тонким, отточенным лезвием, способным поразить одну нервную цепь, не затрагивая другие. — Лучше, — как-то раз проронил Кай, наблюдая, как она с дистанции в двадцать шагов заставила манекен содрогнуться, не разнеся его на куски. В его голосе не было одобрения — лишь констатация факта. Но и этого было достаточно, чтобы в её груди вспыхнула странная, победоносная искра. Она жаждала его признания так же яростно, как и его смерти. И каждый вечер, после изматывающих тренировок, её ждала отдушина. Деметрий. Сначала их встречи были случайными — он «случайно» оказывался в том же коридоре, провожал её до покоев. Потом они стали назначать время. Они гуляли по безлюдным галереям, разговаривали. Вернее, говорила в основном она, а он слушал — о её прошлом, о её мире за стенами Вольтерры, о её ярости. Он не осуждал и не давал советов. Он просто был рядом. И его молчаливая поддержка, его тёплые взгляды стали для неё тем якорем, что удерживал её от безумия. Она позволяла себе думать о нём. Позволяла себе чувствовать лёгкое головокружение, когда их пальцы случайно соприкасались. Это было слабостью. Опасной. Но после ледяного контроля Кая ей так нужна была эта капля человеческого тепла. Однажды вечером они сидели в той же уединённой части библиотеки. Даниэлла, возбуждённая после успешной тренировки, рассказывала о том, как ей впервые удалось точечно заблокировать болевые рецепторы, не вызывая самой боли. Деметрий смотрел на неё, и в его глазах светилось неподдельное восхищение. — Ты невероятна, — тихо сказал он, и его рука легла поверх её. В этот момент дверь в библиотеку распахнулась с такой силой, что тяжёлые фолианты на ближайших полках зашатались. На пороге стоял Кай. Он не издал ни звука. Он просто стоял, и ярость, исходившая от него, была настолько плотной, что, казалось, гасила свет факелов. Его взгляд, холодный, как смерть, скользнул по их соединённым рукам, а затем уставился на Деметрия. Стражник вскочил на ноги, отпрянув от Даниэллы, как от раскалённого железа. Его лицо побелело. — Владыка, я… — он попытался что-то сказать, но голос предательски дрогнул. — Твой пост, — прошипел Кай, и это было страшнее любого крика. — На плацу. Сейчас. До рассвета. Это означало стоять неподвижно под безразличным взглядом ночных стражей, на самом пронизывающем ветру. Унизительное и суровое наказание. Деметрий, не поднимая глаз, молча кивнул и почти бегом покинул библиотеку. Кай медленно повернулся к Даниэлле. В его глазах не было ни ледяной отстранённости учителя, ни порочного огня хищника. Там бушевала чистая, неразбавленная ярость собственника. — Кажется, твои покои находятся слишком далеко от центра событий, — его голос был низким и зловещим. — И это порождает в тебе… иллюзии. Он шагнул к ней. Она инстинктивно отпрянула, но её спиной упёрлась в стеллаж с книгами. — С этого момента, — продолжил он, не сводя с неё горящего взгляда, — ты будешь жить в моих апартаментах. Рядом с моей спальней. Где я смогу лично следить за тем, чтобы ничто и никто не отвлекал тебя от твоего… обучения. Ужас, холодный и тошный, затопи́л её. Жить с ним? Под одним кровом, под его постоянным, неусыпным наблюдением? Это было не просто наказание. Это было поглощение. — Нет, — прошептала она. — Ты не можешь… — Могу, — он перебил её, и его рука с железной хваткой впилась в её подбородок, заставляя смотреть ему в глаза. — Я могу всё. И ты, наконец, поймёшь это. Раз и навсегда. Ты принадлежишь мне, Даниэлла. Только мне. И если ты посмеешь искать утешения или внимания в другом месте, я не стану наказывать тебя. Я уничтожу того, кто осмелился прикоснуться к моей собственности. Понятно? Его слова повисли в воздухе, отравленные абсолютной, безжалостной правдой. Он не угрожал ей. Он просто сообщал правила игры. Её единственной ценностью была её связь с ним. Всё остальное было слабостью, которую он выжжет калёным железом. Он отпустил её, и она пошатнулась, прислонившись к полке для поддержки. — Собирай свои вещи, — бросил он через плечо, уже направляясь к выходу. — У тебя есть пятнадцать минут. Оставшись одна, Даниэлла медленно соскользнула по стене на пол. Дрожь шла изнутри, сотрясая всё её существо. Она смотрела в пустоту, понимая, что только что потеряла последний островок относительной безопасности. Теперь её мир сузился до одного-единственного человека. Её тюремщика, её учителя, её наказания и её единственной цели. И в глубине души, под слоями страха и ненависти, шевельнулось осознание — его ярость была вызвана не просто нарушением правил. Это была ревность. Примитивная, свирепая ревность хищника. И это… это было самой опасной игрой из всех.