Наследие боли

Следующие несколько «дней» Кай изменил тактику. Если Даниэлла решила стать льдом, он решил проверить, насколько глубоко промёрзла почва под ним. Он стал провоцировать её. Намеренно. Он мог во время тренировки подойти к ней слишком близко, нарушая её личное пространство, наблюдая, не дрогнет ли её бесстрастная маска. Он давал ей бессмысленные, унизительные поручения — переставить книги в библиотеке по цвету корешков, отполировать до блеска уже сияющее оружие в арсенале. Он на публичных приёмах обращался к ней с пренебрежительными ремарками, которые заставляли других вампиров потуплять взгляды. Даниэлла реагировала… идеально. Она выполняла всё с той же холодной эффективностью. Её лицо оставалось невозмутимым каменным изваянием. Ни тени обиды, ни вспышки гнева. Она стала его отражением — таким же бездушным и неумолимым. Однажды ночью он привёл её в бальный зал. Музыканты играли старинный, меланхоличный вальс. Зал был пуст, лишь их двое под огромной хрустальной люстрой. — Танцуй со мной, — приказал он. Это не было предложением. Она молча приняла его позу. Её рука легла на его плечо, его пальцы сомкнулись на её талии. Холод кожи о холод. Они закружились в такт музыке. Это был странный танец. Без страсти, без нежности, даже без формальной вежливости. Это было противостояние. Два фехтовальщика, измеряющие силы в ритуализированном движении. — Ты ненавидишь этот танец? — тихо спросил он, его губы почти касались её волос. — Ненавидеть — это эмоция. У меня их нет, — её голос был ровным, как поверхность озера в безветренную ночь. — Лжешь, — он крутанул её, заставляя сделать резкий пируэт. — Они просто спрятаны так глубоко, что ты сама в это поверила. — Может быть. А может, ты просто не хочешь признать, что проиграл. — Проиграл? — он усмехнулся. — Я держу тебя в своих руках. Ты дышишь тем же воздухом, что и я. Ты существуешь по моей воле. — И всё же, — она посмотрела ему прямо в глаза, и в её взгляде не было ничего, кроме ледяной пустоты, — ты тратишь своё бесценное время, пытаясь вывести из равновесия своё же орудие. Разве это не признак… беспокойства? Его пальцы непроизвольно сжали её талию чуть сильнее. На долю секунды. Но она это почувствовала. — Я испытываю терпение моего орудия, — поправил он её, его голос вновь обрёл стальную твёрдость. — Чтобы быть уверенным в его надёжности. — Орудие не должно быть надёжным, — парировала она. — Оно должно быть острым. Всё остальное — лишнее. Музыка стихла. Они замерли посреди зала, всё ещё в объятиях друг друга. Он смотрел на неё, и в его глазах бушевала война. Ярость от того, что она не ломается. Любопытство к тому, что скрывается подо льдом. И то самое, древнее, первобытное влечение к тому, что бросает ему вызов, даже отрицая сам вызов. Он знал, что она права. Он проигрывал. Не ей. Самому себе. Он позволил ей завладеть его мыслями. Он тратил силы не на управление империей, а на игру с пленницей. Он отпустил её. — Достаточно, — сказал он, и его голос прозвучал устало. — Иди. Она поклонилась — безупречный, бездушный поклон — и вышла из зала, не оглядываясь. Кай остался один под мерцающей люстрой. Эхо музыки затихало в пустоте зала. Он подошёл к огромному зеркалу на стене и смотрел на своё отражение. Владыка Вольтури. Сильнейший из вампиров. И он только что признал, что боится. Не её силы. Не её мести. Он боялся её пустоты. Потому что в ней он видел отражение собственного, вечного, бесконечного одиночества. Она стала его тенью. Но что, если тень — это единственное, что остаётся у бога, когда он слишком долго смотрит на себя в зеркало?