Наследие боли

Мадридская ночь встретила их огнями и ритмом фламенко, смешавшимся с битом современной электроники. Кай вёл её не в тот пафосный клуб, куда ходят туристы, а в подпольное заведение, спрятанное в глубине старинного квартала. Воздух здесь был густым от дыма, крови и дикой, почти языческой энергии. Здесь не было страха перед Вольтури. Здесь были те, кто жил по своим правилам, и Даниэлла почувствовала, как что-то давно забытое шевелится в её груди. Свобода. Или её призрак. Кай заказал «Золотую кровь» для них обоих. Когда он протянул ей бокал, их пальцы соприкоснулись, и искра пробежала по её коже. Он смотрел на неё не как Владыка на подчинённую, а как мужчина на женщину, которая только что сражалась плечом к плечу с ним. Музыка менялась, становясь медленнее, чувственнее. Пары на танцполе сливались в едином ритме. — Танцуешь? — его вопрос прозвучал не как приказ, а как предложение. Она колебалась лишь мгновение, затем взяла его протянутую руку. Его рука лежала на её талии, твёрая и уверенная. Её рука — на его плече. Они двигались в такт музыке, их тела находились на расстоянии дюйма, но не соприкасались, напряжение между ними было густым. Он притянул её ближе, и на этот раз их тела встретились. Холод кожи о холод. Она чувствовала каждую мышцу его спины под тонкой тканью рубашки, каждый его вдох. Он пах ночным ветром, кровью и чем-то неуловимо древним. — Сегодня ты была великолепна, — его губы почти коснулись её уха, и её всё затрясло от низкого вибрации его голоса. — Ты тоже, — она запрокинула голову, встречая его взгляд. В его тёмных глазах не было ни льда, ни ярости. Горел огонь. Тот самый, что она когда-то пыталась разжечь своей ненавистью. Он наклонился, и его губы нашли её. Этот поцелуй.Он был... капитуляцией. Общей и добровольной. Они забыли о клубе, о музыке, о всех вокруг. Существовали только они — два бессмертных чудовища, нашедших друг в друге не противника, а родственную душу. Кай оторвался. — Поехали домой, — прошептал он, и в этих словах был не приказ, а просьба. — Домой? — она смотрела на него. — Туда, где мы сейчас, — он поправился, и в его глазах читалась та же неуверенность, что была в её голосе. Они вышли из клуба в прохладный ночной воздух. Он не отпускал её руку. Так они и шли по пустынным улочкам Мадрида — древний Владыка и его бывшая пленница, держась за руки, как влюбленные подростки. Дверь пентхауса захлопнулась, отсекая шумный Мадрид. Но тишина, воцарившаяся внутри, была громче любого грома. Она была наполнена гулом их сердец, бешеным ритмом, выбивающим общий призыв. Кай прижал её к двери, но теперь его жест не был жестом захвата. Это было притяжение. Его губы нашли её. Это был поцелуй-откровение, медленный и глубокий, заставляющий забыть о времени, о прошлом, о самой сути их существования. Её пальцы впились в его волосы, не чтобы оттолкнуть, а чтобы притянуть ближе. Она отвечала ему с той же яростной нежностью, их языки встречались в танце. Он оторвался, глаза пылали в полумраке прихожей. — Я хочу видеть тебя, — его голос был хриплым шёпотом, разрывающим тишину. — Всю. Его пальцы нашли молнию на её платье. Медленный звук расстегиваемой молнии был оглушительным. Ткань мягко соскользнула с её плеч, упала на пол, образуя тёмное озеро у её ног. Он откинулся, чтобы посмотреть. Его взгляд, тяжёлый и горячий, скользил по каждому изгибу её тела, по каждой линии. В его глазах не было собственничества. Был голод. Одним движением он снял с себя пиджак, рубашку. Его тело — бледная, идеальная кожа, покрытая тонкой паутиной древних шрамов, которые могли оставить только магия или когти. Она протянула руку, коснулась шрама у его ключицы. Её прикосновение было нежным. Он вздрогнул, но не отстранился. Он поднял её на руки, и она обвила его ногами вокруг талии, её губы снова нашли его. Он понёс её в спальню, не отрываясь от поцелуя, как будто боялся, что стоит ему прервать контакт, и она исчезнет, окажется миражом. Он опустил её на шёлк простыни.Его вес прижал её. Губы путешествовали по её шее, спускались к ключице, остановились на соске груди. Он взял её сосок в рот, и она выгнулась со стоном, её ногти впились в его спину. Боль и наслаждение слились воедино, как и всё в их отношениях. — Кай.. — его имя сорвалось с её губ. Он поднял голову, его глаза встретились с её. — Скажи мне, — прошептал он. — Скажи, что ты хочешь этого. — Я хочу, — она не узнавала свой собственный голос — хриплый, наполненный животной нужды. — Я хочу тебя. Всё это время... я хотела только тебя. Это признание, вырвавшееся наружу, казалось, сожгло последние преграды. Он вошёл в неё одним плавным движением, заполнив её полностью. Она вскрикнула, её глаза широко распахнулись, встречая его взгляд. Это не было насилием. Это было... возвращением домой. Он замер, давая ей привыкнуть, и в этой паузе было больше интимности, чем во всех предыдущих потрахушках. Потом он начал двигаться. Медленно. Каждый толчок был вопросом. И каждый её ответный вздох, каждый стон, каждое движение бёдер — ответом. Она поднималась ему навстречу, её тело полностью откликалось на его, их ритм был идеально синхронизирован. Она обнимала его ногами, притягивая глубже, её пальцы исследовали каждую мышцу на его спине, каждый позвонок. Он наклонился, его губы снова поцеловали её. Он шептал ей на ухо — не приказы, а слова на забытом языке, полные хвалы и одобрения. Она отвечала ему своим стоном, его именем на своих губах. Она почувствовала, как внутри неё нарастает знакомое давление. Это была сладкая, неотвратимая волна, поднимающаяся из самых глубин её существа. Она закричала, когда оргазм накрыл её, её тело затряслось в конвульсиях чистого, ничем не омрачённого наслаждения. Вид её, теряющей контроль от его прикосновений, стал его собственным концом. Он с рыком, который был больше похож на стон облегчения, кончил, заполнив её теплом. Он рухнул на неё, его вес снова стал утешительным, а не подавляющим. Он медленно, неохотно, вышел из неё и перевернулся на бок, притянув её к себе так, что её спина прижалась к его груди. Его рука обвила её талию, прижимая её к себе. Они лежали так в темноте, и никому не нужны были слова. Всё было сказано. Всё было отдано. Стены не просто рухнули. Они растворились, оставив после себя лишь голую, пугающую и прекрасную истину. Он был её судьбой. А она — его. Не как тюремщик и пленник. А как две половинки одного целого, наконец-то нашедшие друг друга в хаосе, который сами же и создали. И впервые за долгие века бессмертия оба чувствовали не холод вечности, а тепло, исходящее от другого.