Наследие боли

Серый свет мадридского утра пробивался сквозь жалюзи, раскрашивая полосами пыльное золото их сплетённые тела. Даниэлла проснулась первой. Осознание пришло не сразу — тепло другого тела, твёрдая грудь, к которой она была прижата, рука, тяжёлая и уверенная на её талии. Она не двигалась, боясь испортить всё. Память о прошлой ночи нахлынула. Его губы. Его руки. Его голос. И её собственная ответная страсть. Он спал. Его лицо, обычно застывшее в маске безразличия или ярости,было спокойным. Молодым. Почти уязвимым. Он потянулся во сне, его рука непроизвольно потянулась к ней, прижимая её ближе. Низкий стон вырвался из его глотки, и её имя, произнесённое сквозь сон, было едва слышно. «Даниэлла...» Что-то дрогнуло в её груди. Он открыл глаза. Его тёмные зрачки сузились, привыкая к свету, а затем увидели её. И в них не было ни сожаления, ни попытки построить снова стены. Был лишь вопрос. Тот же, что и у неё. Не сказав ничего. Он просто смотрел. Его рука поднялась, и коснулась её щеки, проводя большим пальцем по скуле. Это прикосновение было более интимным, чем всё, что было между ними ночью. — Это не сон, — прошептал он, и это был не вопрос, а утверждение. — Нет, — её голос был хриплым. — Не сон. Он притянул её к себе и поцеловал. Утренний поцелуй. Медленный, ленивый, лишённый спешки или ярости. — Что теперь? — спросила она, когда их губы разомкнулись. Она не боялась ответа. Была лишь любопытство. — Теперь, — он перевернул её на спину, навис над ней, загораживая свет, и в его глазах снова вспыхнули знакомые искры, но на этот раз они светили иначе, — мы завтракаем. А потом... — он наклонился, чтобы коснуться губами её шеи, — ...мы возвращаемся в Вольтерру. Но на этот раз всё будет по-другому. — По-другому? — она обвила его шею руками. — Ты больше не моя пленница, Даниэлла, — он посмотрел ей прямо в глаза, и в его взгляде была абсолютная, неоспоримая уверенность. — Ты моя. Как я твой. И Вольтерра теперь твой дом. Не тюрьма. Он встал с кровати, его силуэт был тёмным на фоне освещённого окна. Он был Владыкой Вольтури. Но сейчас он смотрел на неё не как на подданную, а как на равную. На ту, кто прошёл через его ярость и выстоял. Ту, кто заслужил его уважение. И нечто большее. — Одевайся, — сказал он, и в его голосе снова зазвучали знакомые властные нотки, но теперь они заставляли её улыбаться, а не сжимать кулаки. — Нас ждёт самолёт. И новая жизнь. Она осталась лежать. Лёд в её груди растаял окончательно, оставив после себя странное, трепетное чувство. Страх. Надежду. И предвкушение. Они не были спасёнными душами. Они были монстрами, и их путь был вымощен костями. Но теперь они шли по нему вместе.