Scared of my own image

      Знаете ли вы, что такое дружба детства? Не то товарищество на детской площадке в песочнице, не те редкие переписки, возникающие с возрастом лишь с целью сохранить этот ярлык «дружба детства». Нет, не то. Ведь это понятие раскрывается куда глубже, чем может показаться.       На самом деле, это поистине редкое и, пожалуй, бесценное сокровище, доступное далеко не каждому.       Друзья детства — это не просто люди, с которыми вы знакомы с юных лет. Это свидетели вашего становления, те, кто помнит вас до того, как мир начал формировать ваши взрослые контуры, до того, как появились первые маски и необходимость что-то доказывать. Они видели вас с разбитыми коленями, делили с вами наивные тайны, праздновали вкус первой победы и переживали горечь первой обиды. Они помнят ваши дома, ваши дворы, первые, порой неуклюжие, шаги в большой мир. Вы вместе были и в огне, и в воде, и в ссоре, и в мире.       Ну и, конечно же, ваши мамы любят ваших друзей детства больше, чем вас самих.       Именно эта глубокая, общая история, эти корни, которые уходят далеко в прошлое, создают незримую, но нерушимую связь. Это словно у вас есть собственный, только вам понятный мир воспоминаний, где слова порой излишни, а объяснения — неуместны. Это чувство безусловного принятия и понимания, которое во взрослой жизни, признаться, встречается крайне редко.       И вот в чём парадокс: многим не суждено обрести подобный дар. Кто-то теряет эту нить из-за переездов, у кого-то не складывается, а кто-то и вовсе не находит таких спутников в свои детские годы. И это, признаться, немного щемит сердце, ведь им не хватает вот этого "якоря", этой золотой нити, связывающей их с тем, кто они были до всех перемен.       Поэтому такая дружба как редкая драгоценность, которую невозможно купить или воссоздать. Её дарит жизнь, и не каждому, из-за этого обладатели дружбы детства считаются настоящими счастливчиками. Джисон считает себя настоящим счастливчиком. Джисон был настоящим счастливчиком. ***       — Динь-дон! Есть кто дома? Белка, открывай!       Мирный выходной день Джисона рассыпался вдребезги с первым же настойчивым ударом в дверь. Это был не вежливый стук, а, чёрт возьми, самая настоящая нетерпеливая дробь — будто кто-то пытался барабанить на ней, используя то кулаки, то, кажется, всю ладонь. Звук разнёсся по тихой квартире, заставив Джисона вздрогнуть и выронить книгу, которую он всю рабочую неделю мечтал почитать в одиночестве и покое.       Видимо, мечтам не суждено было сбыться.       Хан сидел на диване в гостиной, закинув ноги на столик, ещё пару секунд раздражённо выслушивая дверную трель. Резко подорвавшись и откинув книгу, он гневно затопал к двери, уже зная, что за придурок пытается вломиться в квартиру.       — На кой хер ты в дверь долбишься, петух? Сейчас соседи сбегутся, — Джисон распахнул бедную дверь, исподлобья зыркнув на нарушителя его драгоценного покоя, пока тот стоит и лыбится во все тридцать два, словно он ничего не делал и вообще мимо проходил.       — А чего ты мне за секунду не открываешь? Неужели так сложно? — Минхо по-хозяйски прошёл в квартиру, обходя Джисона, наскоро стянул обувь, скинул куртку и медленно, по-свойски зашагал на кухню, — Я буду чай, спасибо.       От такой наглости Джисона хватило лишь на то, чтобы открыть рот в возмущении.       — Ты чё вообще припёрся? Я даже не звал тебя! — кажется, у Хана из ушей пар клубит. Он развернулся и последовал за Минхо на кухню, где тот уже обосновался и вальяжно уселся за столом.       Неясное негодование волной накатило на Джисона. Это не была злость на Минхо — нет, Хан искренне любил их совместные часы, энергия друга часто была заразительна, а их общие моменты наполняли жизнь яркими красками. Но сейчас, в этот самый день, когда он наконец-то погрузился в долгожданную тишину, в уют своего мира, где каждая мысль имела право на неспешное развитие, а каждый уголок комнаты был его неприкосновенным убежищем, Минхо со всем своим жизнерадостным, но столь же навязчивым обаянием, был абсолютно не к месту. Иногда Джисону просто необходимо было побыть в одиночестве, таком нужном для подзарядки, и его резкое нарушение может вызывать глубокую, почти личную досаду.       — Я что, ещё спрашивать должен? — ответил Минхо, наигранно удивляясь, будто его уши ничего бредовее не слышали.       Ебать важный хуй бумажный! — подумал про себя Джисон.       С невыразимым ощущением нарушенного покоя Джисон демонстративно встал в дверном проёме, всей своей фигурой выражая немой протест. Его лицо скорчилось в гримасу глубокого, почти детского недовольства. Брови свелись к переносице так плотно, что между ними образовалась резкая, упрямая складка. При этом щёки, вопреки его воле, забавно надулись, придавая ему вид рассерженного, обиженного ребенка.       — Ладно, белка, прости, перегнул, — Минхо поднялся со стула и подошёл к Джисону, щёлкая пальцем того в нос. — Мне просто скучно. Где я ещё посмотрю на Хана с ушками?       Глаза Джисона, до этого хмурые и выражающие безмолвный упрёк, на мгновение расширились от чистого недоумения. Его мозг, всё ещё настроенный на волну раздражения, отказывался обрабатывать абсурдность из уст недотёпы, стоящего перед Ханом.       Ушками?       И тут вспышка осознания врезалась в голову, подхватывая с собой наступающий поток испанского стыда и дикого смущения. До него дошло. Рука Джисона, словно по собственной воле, инстинктивно взлетела к голове. И там, среди его спутанных волос, сидела она — та самая нелепая, но такая удобная пушистая розовая повязка с крошечными, мягкими ушками, которую он надел, чтобы убрать мешающую чёлку с глаз во время чтения. А сама чёлка, совершенно некстати, была собрана в смешной, торчащий пучок прямо надо лбом, дополняя этот совершенно неуместный сейчас образ. Мгновенно Хан издал низкий, почти обиженный стон, уже предчувствуя, как язвительная ухмылка Минхо расцветает во всю ширь.       — Пошёл ты! — кинул Джисон и направился быстрым шагом в ванную комнату, стаскивая с себя предательскую повязку и швыряя её на раковину. — Дура! — обращается Хан уже к повязке, кажется, грустно разложившейся на керамике. После чего он развязывает резинку на чёлке и проводит пятернёй по волосам, слегка тормоша их, приводя в более презентабельный вид.       Когда Джисон вернулся на кухню, Минхо просто сидел на стуле и стучал пальцами по столу, что-то рассматривая в окне. Стоило Хану показаться в проёме, как Минхо медленно, с демонстративной неспешностью, перевёл на него взгляд. Его глаза, с нотками всё той же хитрой, дразнящей ухмылки, пробежались по фигуре Джисона сверху вниз, словно оценивая, насколько тот стал "скучным" без ушек, или просто наслаждаясь моментом его смущённого возвращения в нормальный вид.       — А чего снял-то повязку? Ты выглядел таким миленьким.       — Ты чай будешь, нет? — в голосе Джисона прозвучала угроза, как бы намекая, что если Минхо не заткнётся в ближайшие пару секунд, то Хан сам лично вышвырнет друга за шкирку.       — Конечно, спасибо, что предложил! — отвечает Минхо, получая в ответ цоканье и закатывание глаз.       Джисон наполнил чайник и поставил его на плиту, зажигая конфорку с чуть большей, чем нужно, силой. Кухня тут же наполнилась звуками его деловитой, хоть и немного преувеличенной, суеты. Он принялся шуршать пакетами, доставать из шкафчиков кружки, греметь ложками. Наконец, с характерным скрипом, открылась дверца настенного шкафчика, и Джисон вытащил оттуда пакет с печеньками — теми самыми, которые Минхо обожал и уминал за милую душу всякий раз, когда приходил к Хану.       То ли это стало ритуалом, то ли это происходило неосознанно и на автомате, но каждый раз Джисон, покупая какие-либо продукты домой, всегда — абсолютно всегда — клал в корзину одну-две пачки любимых печенек Минхо. Не то, чтобы Хан над этим как-то задумывался, но Минхо явно должен кланяться в ноги великодушному Джисону за снабжение едой.       А на самом же деле, за все эти годы дружбы Джисон и Минхо выучили друг друга вдоль и поперёк, словно тщательно изученные карты, где каждая складка, каждый поворот были знакомы до мелочей. Кто что любит, кто как реагирует, какие привычки раздражают, а какие — незаметно стали неотъемлемой частью их бытия. Поэтому, хоть Джисон сейчас и демонстрировал весь спектр своего раздражения, его руки двигались по кухне с автоматизмом, продиктованным этим глубоким знанием. Достать именно эти печеньки, которые Минхо обожал, заварить чай его любимой крепости — всё это было в порядке вещей, стало второй натурой, не требующей сознательных решений. Даже в моменты досады, как сейчас, эта незримая нить понимания и заботы пронизывала их отношения, делая такие действия обыденным проявлением их крепкой, пусть и порой бурной, дружбы.       — Пей, деточка, не подавись, — Джисон поставил перед Минхо кружку (из которой, кстати, он больше всего любил пить) с чаем и поставил пакет с печеньем, усаживаясь напротив.       Минхо, словно ни на секунду не сомневаясь в радушном приёме, даже сквозь ворчание, с искренней благодарностью и неподдельным аппетитом принялся грызть предложенное печенье, запивая его любезно заваренным напитком.       Обстановка становилась более умиротворённой, насупленность Джисона сходила на нет, и он тоже потихоньку поднёс свою кружку к губам.       Хан, медленно потягивая чай, не мог отделаться от ощущения пристального, немигающего взгляда, буквально прожигающего его насквозь. Это чувство было настолько сильным, что, наконец, не выдержав, он поднял глаза. Минхо, всё ещё с безмятежным видом и едва заметным движением челюсти, жуя очередное печенье, просто спокойно и в упор смотрел на него.       — Что? — недоуменно спросил Джисон, ставя кружку с остывающим чаем на стол.       — Ты красивый, — просто и беспечно ответил Минхо, снова принимаясь жевать печенье.       Неожиданность и непринужденность этого комплимента оказались настолько ошеломительными, что Джисон, не ожидавший ничего подобного, чуть не подавился чаем, который в этот момент был у него в горле. Спокойствие, с которым Минхо выразил эту мысль, поражало Хана, будто его друга собственное смущение вообще обходило стороной.       — Минхо! Ты… Головой что-ли ударился? — смутившись, Джисон вновь свёл брови к переносице и поднёс кружку к губам.       — Пофему фе? — с набитым ртом спрашивает Минхо, подперев щёку рукой. Иногда такая беспечность и открытость друга поражала Джисона.       — Ну… Ты обычно так не делаешь.       — А сегодня захотелось, — Минхо поднялся с места, зашагал к раковине и начал споласкивать за собой кружку.       — Как благородно, — усмехнувшись, прокомментировал Джисон действия Минхо, будто тот не ввалился по-королевски в квартиру и не требовал обслужить его.       — Ну, не быть же мне таким нахлебником всё-таки, — Минхо стоит, споласкивая кружку, протирая тряпкой раковину, и что-то напевает себе под нос, слегка качая бёдрами в разные стороны, а-ля танец.       Пока Минхо стоял у раковины, Джисон неотрывно следил за ним. Звук льющейся воды и лёгкий перестук фарфора казались единственным шумом в квартире, создавая иллюзию обыденности, которая совершенно не вязалась с только что произошедшим. Джисон, всё ещё слегка растерянный от внезапного комплимента, смотрел на широкую спину друга, на то, как тот спокойно, буднично завершал действие. Не то, чтобы они никогда не делали друг другу комплиментов, — напротив, и очень даже много раз. Просто…       В голове Джисона настойчиво крутилась мысль, что сегодня Минхо определённо пребывал в каком-то очень странном, почти непостижимом настроении. Оно металось от бурного, наглого вторжения и ехидных подколов, до этой внезапной, обезоруживающей нежности, выраженной столь обыденно, будто комплимент был лишь продолжением разговора о погоде. Эта непоследовательность сбивала с толку, заставляя Джисона чувствовать себя так, словно он попал в какую-то сюрреалистическую пьесу, где правила меняются на ходу. Он пытался уловить логику в этих переходах, но она ускользала, оставляя после себя лишь ощущение приятного замешательства и лёгкой тревоги.       — Может, фильм глянем какой-нибудь? — Минхо развернулся к Джисону и облокотился на столешницу, вытирая руки полотенцем.       — Давай, раз уж ты пришёл, — Хан проделал те же манипуляции, что и его друг минуту назад, — сполоснул кружку и вытер стол — и направился в гостиную.       В отличие от большинства их сверстников, которых загоняли в тесные общежития с их строгими правилами, комендантским часом и неизбежной нехваткой личного пространства, у Джисона и Минхо были свои отдельные, съёмные квартиры неподалёку друг от друга. Каждый имел свой небольшой, но неприкосновенный уголок — свою крепость, где можно было жить по собственным правилам, без вечно недовольных соседей или бдительных вахтёров.       Это одно из обстоятельств, которое делало их повседневное общение таким непосредственным. Нет препятствий, чтобы просто заваливаться друг к другу в любое время суток, что является абсолютно естественной частью их многолетней дружбы. Барьером между ними служила лишь входная дверь, и Минхо, как видно, прекрасно осознавал этот минимальный порог, используя его как повод для своих внезапных, порой наглых, но всегда в конечном итоге желанных вторжений.       — Что посмотрим? — Джисон сел на диван, уперевшись локтями в колени, и стал листать ленту фильмов на телевизоре.       — То, что белка пожелает, — ответил Минхо и зевнул, разложившись на диване бесформенной массой.       Беспечный придурок, — подумалось Хану, однако улыбка всё же тронула его губы.       Джисон остановился на каком-то первом попавшемся фильме в жанре фэнтези, просто чтобы начать заполнять пространство и время. Они вдвоём устроились на мягком диване, утопая в подушках и закинув ноги на журнальный столик, и по квартире разлились приглушенные звуки кино.       Так и прошёл весь день, неторопливо и плавно: один фильм медленно сменялся другим, погружая их то в эпические баталии, то в миры, полные древней магии и интриг. Они то и дело обменивались комментариями, начиная с «это лучшее, что я видел» и заканчивая «хуйня полная», делились впечатлениями, подшучивали над нелогичностью сюжета или, наоборот, искренне восхищались мастерством создателей спецэффектов. Это было так привычно, так уютно и органично, что не требовало никаких усилий. Под вечер, когда последние лучи солнца уже едва проникали в комнату сквозь шторы, смешиваясь с мерцанием экрана, голова Джисона стала тяжёлой. Образы героев и сюжетные повороты начали размываться, слова Минхо, доносившиеся откуда-то сбоку, превратились в невнятный шёпот, а дальше…       А дальше — ничего. Хан незаметно для себя погрузился в глубокий сон, растворяясь в мягких объятиях дивана и накатившей усталости, окружённый привычным теплом и постоянным, неизменным присутствием друга.       — Белка, — шепчет Минхо на ухо Джисону спустя время. — Воспрянь ото сна, принцесса!       Тишина в комнате прерывалась лишь тихим шёпотом фильма и собственным дыханием Джисона, которое ровно и мирно касалось шеи Минхо. Сам Минхо уже некоторое время ощущал вес склонившейся головы на своём плече и тепло, расходившееся от сопения Джисона. Минхо осторожно, почти невесомо, запустил пальцы в мягкие волосы на макушке Джисона, почёсывая кожу головы, пытаясь лёгким касанием вырвать его из цепких объятий сна.       Джисон, однако, был глубоко погружён в дрёму, которая, казалось, укутала его плотным, непроницаемым коконом. В ответ на пробуждение он лишь издал низкий, невнятный стон, полный сладостной неги, и, вместо того чтобы открыть глаза или хоть как-то зашевелиться, ещё крепче прильнул к плечу Минхо. Его тело расслабленно разлеглось, полностью отдавшись мягкости дивана и надёжности друга, инстинктивно ища опору и тепло. Казалось, каждый мускул в его расслабленной фигуре подтверждал, что это плечо было создано специально для его сна, и он не собирался добровольно его покидать.       — Ну, ладно, — сдался Минхо, откинув свою голову назад. — Посидим так ещё немного.       Время давно перевалило за поздний вечер, и сумерки за окном окончательно сгустились, растворяя последние краски уходящего дня в плотной завесе темноты. Минхо, внезапно поймав себя на ощущении затёкшей шеи, разлепил глаза. Сначала он увидел лишь расплывчатую темноту и неясные очертания комнаты, силуэты мебели и приглушенный свет от догорающего экрана телевизора. Потом сознание медленно, но неумолимо вернулось к нему, и он с некоторым удивлением осознал, что сам незаметно для себя уснул.       Его голова, по-видимому, непроизвольно опустилась, найдя мягкое и удивительно удобное убежище прямо на макушке Джисона, который всё так же мирно спал, прислонившись к его плечу, будто и не пошевелившись.       — Вот пуленепробиваемый, мне бы такой сон, — сказал в пустоту Минхо, потягивая шею и издавая при этом болезненное шипение.       Всё же Джисон, спустя мгновение, слабо пошевелился. Сонная дрёма начала отступать, и он медленно поднял голову, отрываясь от тёплого плеча. Руки поднялись к лицу, и он стал потирать глаза, пытаясь отогнать остатки сна. Его движения были вялыми, но в них уже чувствовалось слабое возвращение в реальность, когда сознание потихоньку начинало проясняться.       — Ой, я что, уснул? — слегка ошеломлённый Джисон поднял голову, но смотрел куда-то в пустоту, будто он всё ещё находился в некой прострации.       — Доброе утро, — ответил Минхо, усмехнувшись. — Часа четыре точно проспал.       — Прости, — как-то смущённо произнёс Джисон.       — Да я так-то тоже уснул потом, — Минхо вытянул тело как по струнке и стал потягиваться. — Выспалась хоть, белка?       — Голова болит пиздец, — Джисон так и остался сидеть на диване, только уже закрыв глаза и пытаясь справиться с головокружением.       Минхо, не говоря ни слова, осторожно поднялся с дивана. В комнате, казалось, повисло тяжёлое, спёртое после нескольких часов сна тепло, воздух был плотным и неподвижным. Он подошёл к окну и легко толкнул его, открывая настежь и впуская в комнату прохладный, вечерний воздух. Этот жест был направлен на то, чтобы Хан получил порцию свежести, развевая остаточную сонливость и предотвращая головную боль. Прохладный поток мгновенно наполнил зал, словно смывая остатки сонного оцепенения и принося с собой запахи улицы, шелест листвы и отдалённые городские звуки.       — Спасибо, — сказал Джисон и начал вновь растирать глаза.       — Не забудь только закрыть его потом, а то продует тебя.       — А ты уже уходишь что-ли? — как-то удивлённо и даже грустно Джисон смотрел на то, как Минхо проходит в прихожую.       — Ага, надо материал перед лекциями повторить. Хотя бы разок наверное стоит это сделать, — усмехается Минхо, скорчившись над кроссовками и орудуя обувной ложкой.       Джисон, окончательно очнувшись от сна и вдохнув свежий воздух, медленно поднялся с дивана. Он потянулся, разминая затёкшие мышцы, и двинулся в прихожую. Там он остановился в дверном проёме, наблюдая, как Минхо уже надевает куртку, готовясь уйти. Вид уходящего друга вдруг наполнил Джисона какой-то необъяснимой, тихой грустью. Он смотрел на Минхо как-то отрешённо, с лёгкой печалью в глазах, и теперь дневное раздражение казалось таким абсурдным.       — Ну, не хворай, белка!       Минхо уже собирался развернуться и исчезнуть за дверью, однако, прежде чем он успел это сделать, Джисон, преодолевая свою обычную сдержанность и внезапно нахлынувшие эмоции, решительно шагнул вперёд.       Не произнося ни слова, он крепко обнял друга, прижавшись к нему всем телом. Его голова уткнулась прямо в ключицу Минхо, где ощущалось тепло кожи и лёгкий, такой привычный запах его одеколона. Руки Джисона обвились вокруг талии Минхо, словно желая удержать его.       Не будь таким меланхоличным, Джисон, не навсегда же прощаетесь, ну.       Минхо по-доброму, мягко хмыкнул. Он не стал ничего говорить, лишь поднял руки и обнял Джисона в ответ, крепко прижимая к себе. Его ладонь легла на затылок друга, и он принялся почёсывать макушку Джисона, прямо там, где ещё днём были пушистые розовые ушки.       — Ну и чего ты раскис, белочка? — утешительно заговорил Минхо, поглаживая друга по голове.       Именно так оно и происходило каждый раз, когда наступал момент расходиться после совместно проведённого времени. Накатывала эта странная, ничем не объяснимая тоска, эта щемящая печаль, которая была совершенно иррациональной, но от того не менее острой. Несмотря на то, что они жили в паре кварталов друг от друга, ходили в один университет и прекрасно знали: завтра или послезавтра Минхо снова будет барабанить в его дверь, — каждый уход, каждое прощание ощущалось с удивительной остротой, будто это был последний раз.       — Или ты настолько не можешь жить без меня? — уже с подколом произнёс Минхо, получая в ответ гневное тыканье пальцев под рёбра. А вот будет зато в следующий раз куртку застёгивать.       — Вали уже! — будто и не было этой печали, Джисон беззлобно пнул Минхо под его звонкий смех, пока тот не скрылся за дверью.       Квартира мгновенно погрузилась в глубокую тишину, которая теперь казалась не желанным покоем, а какой-то пустотой. Джисон медленно вернулся на диван, на то самое место, где всего несколько минут назад он дремал на плече друга. Он потянулся за своей книгой, но, взяв её в руки, вдруг понял, что читать ему что-то больше не хотелось.