Scared of my own image

      Следующее утро встретило Джисона не ласковым солнечным лучом, а резкой, противной, наглой трелью будильника, которая ворвалась в остатки его сна и безжалостно вырвала его и сладкой неги. Он, совсем потерянный в пограничном состоянии между явью и дрёмой, непроснувшийся и по-прежнему глубоко сонный, с трудом вытянул руку из-под тёплого одеяла.       — Да завались ты, — раздражённо пробормотал Хан.       Пальцы еле нащупали ненавистную кнопку, и, наконец, ему удалось отключить пронзительный, вибрирующий звук, который, казалось, звенел прямо в висках.       Сразу же после этого, словно последние крохи жизненных сил разом оставили его тело, голова Джисона тяжело опустилась обратно на подушку, возвращая его в зыбкую полудрёму. Он с горечью осознавал, что уснуть уже нельзя, да и не получится, но каждый мускул его тела отчаянно цеплялся за последние мгновения покоя перед неизбежным началом нового дня.       Наконец, собрав остатки воли в кулак и предприняв неимоверные усилия, Джисон с кряхтением поднялся и принял вертикальное положение, усаживаясь на кровати. Минуту он просто сидел так, с закрытыми глазами, позволяя сознанию медленно, но верно возвращаться в реальность. Волосы на голове торчали во все стороны, будто Хан всю ночь с кем-то дрался, а после его прошибли током.       Затем, с усилием открыв глаза и медленно привыкая к свету, он потянулся к телефону, который лежал рядом на тумбочке. Яркий экран вспыхнул, озаряя его лицо мягким сиянием, и Джисон, неторопливо моргая, стал пролистывать уведомления и непрочитанные сообщения, пытаясь понять, что принёс ему этот новый, ещё такой чужой и не до конца осознанный день. Ли Минхо 7:18 Доброе утро, белка. Приду ко второй паре, так что не жди меня. Я спать <3       — Предатель, — фыркнул Джисон, драматично откидывая телефон.       Обычно по утрам Джисон и Минхо ходили на пары вместе. Это был их негласный, давно устоявшийся ритуал, который давал привычное начало дню: совместная дорога, сонные разговоры, иногда поспешный завтрак печеньем, которое Хан хватал с собой для Минхо. И теперь Джисон невольно почувствовал лёгкое, почти неуловимое огорчение.       Конечно, он всем сердцем понимал, что Минхо много работает — его подработка в кафе часто сбивала режим, отнимая силы и время, и он действительно уставал.       Сам же Джисон, к слову, тоже подрабатывал в кафе, расположенном неподалёку, так что жизнь студента и необходимость зарабатывать были ему хорошо знакомы. Разница состояла лишь в том, что он держался за свой стабильный график, тогда как Минхо, кажется, постоянно брал дополнительные смены. Это было что-то вроде бесконечного рабочего марафона, который, как Джисон понимал, выматывал друга до предела, но в то же время позволял ему жить более свободно, без стеснения в средствах.

Хан Джисон

7:20

Не явишься ко второй — закопаю.

      Джисон сам по себе не отличался мягкостью характера: его речь часто была пропитана едкой иронией, и он без труда испускал острые "иголки" в разговоре, не привыкший сдерживать свои мысли. Эта колкость была частью его натуры. Однако, несмотря на всю свою внешнюю колючесть, он действительно глубоко любил своего друга. Он часто старался сглаживать свои углы, но обычно безрезультатно. Ну, такой уж он уродился.       В душе Джисон искренне желал, чтобы Минхо чувствовал себя хорошо, чтобы его сон был крепким и восстанавливающим, и чтобы этот вечный марафон дополнительных смен не подрывал его здоровье окончательно.       Он встал с кровати, наконец взяв себя в руки, и направился в ванную комнату, чтобы привести себя в порядок. Струя прохладной воды должна была уже развеять остатки сна. Когда же Джисон поднял взгляд и увидел своё отражение в зеркале — лохматое, с волосами, торчащими во все стороны, и одутловатым лицом, на котором всё ещё отпечатались следы подушки — он даже на секунду испугался.       — Ебать, — не скупился на комментарий Хан, втирая ладошки в лицо и разминая шею, пытаясь избавиться от утренней отёчности.       Наскоро собравшись и натянув джинсы с толстовкой, Джисон схватил с полки маленький тетрапак с вишнёвым соком, чтобы хоть как-то утолить голод по пути. Уже направляясь к выходу, его нога, однако, вдруг остановилась.       Наверное, он тоже будет голодным… — нахмурился Джисон.       Быстро развернувшись, словно повинуясь невидимому импульсу, Хан подошёл к кухонному шкафчику. Его рука без колебаний потянулась к определённому месту, доставая оттуда пакет с любимым печеньем Минхо. Просто так, на всякий случай.       И всё-таки он должен меня боготворить за мою заботу, — улыбнулся своим мыслям Джисон, закрыл дверь на замок и выдвинулся в университет.       Первая пара тянулась мучительно долго, будто время замедлило свой ход, специально чтобы усилить его скуку и уныние. Голос лектора, монотонный и лишённый всякой живости, воспринимался Джисоном как далёкий, бесцветный шум, растворяющийся в общем гуле аудитории и заглушающий всякую попытку сосредоточиться. Как ни старался он вслушаться в поток информации, как ни пытался уловить хоть что-то важное для записи, рука лишь вяло выводила разрозненные фразы и обрывки мыслей, которые едва ли несли какой-либо связный смысл. Каждая попытка сконцентрироваться тонула в общей массе усталости и равнодушия.       В пизду, — приняв для себя наилучшее решение, Хан положил ручку и откинулся спиной назад, чтобы попробовать воспринять информацию хотя бы на слух, смотря прямо на лектора.       Только вот рядом будто специально маячило и сверкало, привлекая к себе внимание, пустующее место Минхо. Отсутствие друга делало эту скучную пару ещё более невыносимой, одинокой и бессмысленной. А так бы они хоть вдвоём ничего не делали.       Примерно минут за двадцать до конца пары в кармане толстовки дважды завибрировал телефон, оповещая о новом сообщении: Ли Минхо 9:11 Лечу к тебе, белка!       Слегка улыбнувшись, Хан быстро набрал ответ:

Хан Джисон

9:12

Не споткнись.

      До конца пары Джисон уже не пытался вслушиваться в лекцию, полностью погрузившись в свои мысли. Настроение вдруг улучшилось, пустое место рядом перестало удручать. ***       На перерыве они обосновались в столовой за самым дальним столиком, где можно было избежать шума и суеты. Джисон сидел, неторопливо потягивая свой сок, когда Минхо с улыбкой вдруг полез в свой рюкзак. С лёгким шуршанием, предвещающим что-то интересное, он вытащил оттуда не что иное, как любимый шоколадный батончик Джисона — с орешками и карамелью, который всегда поднимал ему настроение.       Минхо протянул батончик другу без лишних слов, как бы жест извинения за пропущенную утреннюю пару:       — Держи, белочка, твой любимый. Надеюсь, я прощён.       Глаза Джисона мгновенно просияли, словно в них зажглись две маленькие лампочки, осветившие всё его лицо.       — Я ни в коем случае не сердился! — Джисон не скрывал внутренний восторг и с удовольствием принял предложенный батончик.       Минхо лишь посмеялся, подпёр ладонью щеку, приняв расслабленную позу, и стал наблюдать, с каким воодушевлением Джисон разворачивал заветное лакомство.       — Ой, у меня же тоже для тебя кое-что есть, — проглотив кусочек батончика, Хан отложил его и стал шуршать у себя в рюкзаке, наконец, достав пачку печенья, которую он взял с собой.       — Я тебя обожаю! — Минхо явно был голоден, поэтому, обрадовавшись какому-никакому перекусу, он кротко потрепал Джисона по волосам и принялся точить лакомство.       Хан в ответ легко улыбнулся, но поймал себя на странном ощущении. Где-то глубоко внутри разлилось приятное тепло, а вместе с ним — лёгкое, почти неуловимое смущение. Его обычно колючий характер, казалось, сегодня давал сбой. Он смотрел на Минхо, который с аппетитом ел печенье, и не мог понять, что же сегодня происходит, почему Хан так странно себя чувствует в ответ на обычные действия друга. Что-то изменилось в его обычном самоощущении, и это было одновременно приятно и очень, очень сбивающе с толку.       Я просто в хорошем расположении духа, — выдохнул Джисон, допивая свой сок.       Не придав этому никакого особого значения, Хан выдохнул и выкинул смятый и опустевший тетрапак в мусорку, стоящую рядом.       — У тебя сегодня смена? — спросил Джисон.       — Ага, — Минхо отряхнул руки и начал собирать после себя крошки. — Но я взял ещё дополнительную смену вечером, так что освобожусь поздно. Сможешь мне, кстати, конспект первой пары скинуть?       Джисон усмехнулся про себя, ведь его писанину даже конспектом трудно назвать. Дай бог, там наберётся хоть пол странички.       — Конечно.       Они медленно поднялись из-за стола и неспешно побрели к выходу из столовой, вновь погружаясь в гул студенческой суеты. Впереди ждали ещё три пары, обещавшие долгие часы лекций и сосредоточенной работы. Однако, судя по безмятежной улыбке Минхо, которая не сходила с его лица, и его слегка раскачивающейся, почти пружинистой походке, словно он только что закончил, а не только начал свой день, сытный перекус и присутствие Джисона полностью развеяли его усталость. Его, кажется, совершенно не волновали предстоящие академические тяготы.       Джисон иногда поражается оптимизму и беспечности друга. Хотя, признаться, это он в Минхо и любит. ***       Уже придя домой после завершения всех пар, Джисон, не теряя ни минуты, сразу же направился к своему рабочему столу. Откинув рюкзак в сторону, он уселся на стул и открыл свои заметки — те самые, скудные и обрывочные, которые он так вяло и без особого успеха пытался делать на первой паре. Перед ним лежал ворох несвязных фраз, полумыслей и рисунков на полях, которые теперь мало что проясняли. Он приложил все мыслимые усилия, чтобы теперь, в тишине и относительном покое собственной квартиры, восстановить в памяти всё, что говорил лектор. Он прокручивал в голове каждое слово, каждую идею, пытаясь собрать разрозненные кусочки информации в единую, логичную и стройную картину.       Целью было не создать нормальный, полноценный конспект для себя, чтобы не отстать по предмету. Нет. Джисону что, заняться нечем? Главное, и это было очевидно без лишних слов, отправить его Минхо, чтобы тот, даже пропустив начало дня, мог быть в курсе событий и не отставал по предмету.       Видишь, на какие жертвы я ради тебя иду? А у меня было время почитать книгу, — думает Джисон, расписывая конспект.       Наконец, спустя пару часов напряжённой работы, Джисон откинулся на спинку стула, испытывая приятное чувство выполненного долга. Перед ним лежали аккуратные, полные записи — логичные и понятные. Довольный результатом, он тут же открыл чат с Минхо, прикрепил готовый файл и отправил его, чувствуя, как его собственное утомление сменяется тихой удовлетворённостью.

Хан Джисон

15:31

*фото*

Лови, прогульщик.

      Хан отложил телефон, собираясь пойти заниматься своими делами, но ответ не заставил себя долго ждать: Ли Минхо 15:32 Как всегда выручаешь, белка) Стой, а ты чего не на работе? У тебя разве сейчас не смена?

Хан Джисон

15:32

Я сегодня поменялся сменами с Феликсом. Ему нужно куда-то срочно уйти вечером, так что я отработаю за него.

Ли Минхо 15:33 Получается, мы примерно в одинаковое время должны закончить, да?

Хан Джисон

15:34

Ну, насчёт этого — без понятия.

Чего ты в телефоне сидишь, кстати?

Ли Минхо 15:34 Уже бегу работать! Был перерыв небольшой)       Хан по-доброму усмехнулся и, наконец освободившись от академических забот, отправился заниматься своими делами.       Уже с наступлением вечера, когда городские огни начали зажигаться, Джисон отправился на свою вечернюю смену в кафе. Сегодня его ждали чуть более долгие рабочие часы, чем обычно, поскольку он заменил своего коллегу и товарища по работе, Феликса, единственного, с кем Джисон успел хорошо сдружиться. Ну, не считая, конечно, начальника — Хёнджина.       И Феликс, и Хёнджин явно выделялись из стандартного ряда обычных работников, превращая рабочее место Джисона в нечто большее, чем просто источник заработка. Феликс, всегда лучезарный и добродушный, отличался невероятной отзывчивостью и готовностью помочь, будь то в трудную минуту или просто с лишней сменой. Хёнджин же, их начальник, при всей своей требовательности, обладал удивительным пониманием к нуждам и обстоятельствам своих сотрудников, не превращая работу в рутинную повинность, а скорее создавая атмосферу сотрудничества. Оба они имели свой особый шарм, который делал их уникальными, и именно благодаря их поддержке, человечности и определённой харизме, рабочее время для Джисона, несмотря на усталость, часто было даже приятным, а не тяжкой обязанностью.       Прежде чем полностью погрузиться в рабочую суету и бесконечные заказы, Джисон успел отправить Минхо короткое сообщение «не забудь поесть», после чего, поздоровавшись со всеми, ушёл в подсобку переодеваться. ***       — Отлично поработал сегодня, Минхо, — говорит его начальник Бан Чан. — Можешь идти домой, я сам здесь всё уберу и закрою.       Минхо, отпахав две смены подряд, был выжат из сил до последней капли, ощущая, как каждый мускул его тела ноет от переутомления. Однако, несмотря на это физическое изнеможение, он испытывал глубокое чувство гордости. Внутреннее удовлетворение от качественно выполненной работы и заработанных денег перевешивало внешнюю усталость. Отдельное спасибо Бан Чану, который как нельзя кстати вызвался самому всё убрать и отпустить выдохшегося Минхо.       Бан Чан, известный своей глубокой и искренней заботой о сотрудниках, был для них не просто руководителем, а скорее мудрым наставником, старшим товарищем, почти как отец, всегда внимательный к их благополучию и самочувствию. Его понимание, человечность и готовность пойти навстречу были одной из причин, по которой Минхо так упорно работал, зная, что его усилия ценят не только с финансовой точки зрения, но и с человеческой.       — Спасибо, Чан, — поблагодарил Минхо начальника, собираясь домой.       — Слушай, Минхо, — окликнул он его. — У тебя всё в порядке? Просто ты так перерабатываешь… Никто здесь не сможет стоять с тобой на равных по часам работы, — Бан Чан пытается звучать непринуждённо, с долей шутки, однако слышно, что он переживает за своего подопечного. — Если у тебя какие-то проблемы с финансами, ты скажи, и я…       — Чан-хён, всё хорошо, правда, — заверил начальника Минхо. — Я просто активный человек, мне только в радость трудиться.       — Я понял, — улыбнулся Бан Чан, хватая в руки тряпку и подходя к столикам, чтобы начать их вытирать. — Что ж, я подумаю тебе над премией в ближайшее время.       Минхо, искренне благодарный, поспешно, но с неизменным уважением, попрощался со своим начальником. Широкая улыбка озарила его уставшее лицо, когда он наконец вышел из кафе, вдыхая полной грудью прохладный вечерний воздух, казавшийся особенно свежим после духоты кухни.       Интересно, Джисон закончил свою смену? — подумал Минхо, и его ноги машинально развернулись в сторону кафе, где работал Хан. ***       Джисон закончил свою непривычную и потому особенно выматывающую вечернюю смену. Звон посуды и гул разговоров в кафе утихли, и, попрощавшись с Хёнджином и парой других коллег, он устало побрёл в сторону дома, погружаясь в надвигающиеся сумерки города. Шаги его были медленными, размеренными, почти механическими, а взгляд устремлён куда-то вдаль, мимо неоновых вывесок, мимо привычных очертаний зданий.       Он глубоко задумался о чём-то своём, полностью отгородившись от внешнего мира, погружённый в лабиринт собственных мыслей. Там переплетались впечатления прошедшего, такого длинного дня, физическая усталость от непривычного графика и, возможно, те самые странные, новые ощущения, которые оставил после себя Минхо — необъяснимое чувство от его слов и прикосновений. В этом ментальном водовороте он терялся, пытаясь понять себя.       С каждым шагом по тёмным, малоосвещенным улицам Джисон всё явственнее ощущал какую-то нарастающую тревогу. Кожа на затылке начинала покалывать, а по спине пробегал холодок, словно на нём постоянно фиксировался чей-то пристальный, невидимый взгляд, который следил за каждым его движением. Он инстинктивно ускорил шаг, нервно оглядываясь по сторонам, пытаясь найти источник своего беспокойства. И тут до него дошло: в столь поздний час улицы были почти пусты. Редкие одинокие прохожие спешили мимо, быстро растворяясь в тенях от домов и деревьев, а от неярких фонарей ложились длинные, искажённые силуэты, казавшиеся зловещими. Эта внезапная пустота, осознание своего одиночества в надвигающейся ночи, вдруг сжимало сердце леденящим, паническим страхом. Джисон не был из пугливых, но сейчас его инстинкт кричал об опасности, а каждый шорох, каждый треск ветки в темноте, казался предвестником чего-то жуткого и неотвратимого, заставляя кровь стынуть в жилах.       Так, ты устал и просто начал себя накручивать, Джисон, — пытался он успокоить себя, всё-таки ускорив шаг.       Но резкий вдох застрял в горле Джисона. Ледяной холод прижатого к горлу лезвия чуть не пронзил кожу, а крепкая рука, обхватившая плечо, не позволяла пошевелиться, сильнее придавливая к кирпичной стене какого-то дома. В глазах потемнело от паники, и мир сузился до одной точки — холодного металла у горла и темного силуэта перед ним. Резкий запах незнакомого парфюма или, возможно, дыма, ударил в ноздри, смешиваясь с едким привкусом страха во рту.       Лезвие ощутимо надавило, похоже, слегка проникая в кожу, заставляя Джисона инстинктивно вытянуть голову наверх. Слова застряли у него в горле, превратившись в хриплый, нечленораздельный стон. Мозг отказывался работать, пульсируя от ужаса, неспособный собрать мысли, неспособный вспомнить даже свое имя.       Другая рука резко схватила его за подбородок, заставляя смотреть в глаза нападавшему. Незнакомец наклонился ближе, его дыхание опалило кожу.       — Сука, не тот, — грубо прохрипел тот, резко убирая нож от горла.       Какого…       — Эй, слушай сюда, пацан, — вновь незнакомец прижал Хана к стене и приставил лезвие к челюсти. — Я тебя запомнил. Если хоть одной живой душе расскажешь то, что сейчас произошло, то…       Последние слова так и не успели сорваться с языка нападавшего: в этот же миг сзади кто-то с неимоверной силой ударил его в висок. От удара незнакомец отлетел в сторону, тяжело рухнув на землю.       Джисон, чьи ноги едва держали его, чуть не заплакал от облегчения, когда перед ним возник Минхо.       — Минхо!       Облегчение Джисона было мимолётным, едва успев возникнуть, как тут же растворилось в новой волне ужаса. Минхо даже не взглянул на него, его взгляд был прикован к едва шевелившемуся телу незнакомца, рухнувшему на землю после его удара. В обычно спокойных глазах Минхо сейчас горела ледяная ярость, скрытый гнев. Джисон впервые видел его таким.       Не дав себе ни секунды на колебания, Минхо шагнул к нападавшему. Одним резким, почти механическим движением он схватил его за шиворот, поднимая полулежачее тело с земли, и прежде чем Джисон успел хоть что-то сообразить, кулаки Минхо обрушились на лицо теперь уже беспомощного человека. Удары следовали один за другим — методичные, безжалостные, каждый сопровождался глухим, отвратительным звуком, заглушаемым лишь редкими хрипами.       — Минхо, ты его убьёшь! — Джисон схватил его за плечи, стараясь оттянуть. — Пожалуйста, давай уйдём!       Словно очнувшись от транса и почувствовав на себе дрожащие руки Джисона, Минхо внезапно замер. Последний удар, уже начавший свое движение, так и не достиг цели. В глазах Минхо затеплилось что-то похожее на осознание.       Он медленно отпустил шиворот незнакомца, и тело безвольно рухнуло обратно на землю. Минхо тяжело дышал, его грудь вздымалась, а кулаки, ещё несколько секунд назад крушившие чужое лицо, теперь были окровавлены и слегка дрожали. Он стоял, словно только что вернувшись из другого мира, медленно приходя в себя.       Его взгляд наконец скользнул к Джисону. Он нежно, но крепко схватил его за руку и потащил прочь.       Хан не помнил, как они дошли до квартиры Минхо, но, зайдя внутрь, Джисон просто скатился по двери в прихожей и рухнул на колени, судорожно хватая ртом воздух. Сердце бешено колотилось о рёбра, горло саднило от прикосновения лезвия, которое теперь ощущалось ещё острее, а по всему телу пробегала дрожь.       Минхо тут же подхватил его, притягивая к себе, пока Джисон дрожал от пережитого.       — Хан-а, всё хорошо, эй, — Минхо крепко прижимал к себе друга, немного отрывисто гладя его по голове. — Дыши.       «Хан-а»       Нечасто Минхо позволял себе называть Джисона по имени, предпочитая нелепое прозвище «белка». Отчего-то Джисон улыбнулся, и в тёплом, до боли крепком объятии, под приглушенный стук сердца Минхо, странное, почти неестественное спокойствие начало по крупицам просачиваться сквозь ледяной панцирь ужаса. Может быть, это было истощение. Может быть, инстинктивное доверие к знакомому теплу, которое обещало безопасность.       Джисон вцепился в ткань куртки Минхо, вдыхая его запах, пытаясь якориться в реальности, пока его собственные дрожащие руки находили опору на его спине.       Но по мере того, как волна первобытного страха отступала, на её место пришла другая, более острая и предметная боль. Боль в шее, которую он до этого едва ощущал сквозь пелену паники, теперь заявила о себе в полную силу. Кончик лезвия, прижатый к кадыку, всё-таки оставил свой след. Джисон провел пальцами по коже, ощущая липкую влагу. Он отстранился лишь на мгновение, чтобы посмотреть вниз, и увидел, как тёмное пятно расплывается по белому воротнику его рубашки, окрашивая ткань тревожным, бордовым цветом.       Минхо, почувствовав его движение, тут же отстранился, его взгляд мгновенно упал на шею Джисона. Вся только что зародившаяся хрупкость успокоения рухнула. Глаза Минхо расширились от шока, а затем вновь потемнели от вернувшегося гнева — теперь уже на себя, на свою неосторожность, на мир, который посмел коснуться Джисона. Его пальцы, всё ещё немного дрожащие, прикоснулись к кровоточащей ране, и Джисон вздрогнул от боли и от нового витка страха, который теперь исходил не от внешнего врага, а от тревоги и ярости в глазах Минхо.       — Блять, — словно прорычал он сквозь зубы и повёл Джисона на кухню, где из шкафчика Минхо достал аптечку.       Он без лишних слов принялся за обработку раны друга. Его движения были точными, почти механическими, но при этом предельно осторожными, когда он извлекал из аптечки вату, антисептик и пластырь.       Рана под обрабатывающими средствами холодила и щипала, когда Минхо прижимал пропитанную ватку к разорванной коже. Джисон морщился, но не шевелился. Он сидел неподвижно на табуретке, пока Минхо, стоя перед ним, бережно обрабатывал рану.       Тишина висела между ними тяжёлой, осязаемой пеленой, не менее гнетущей, чем холод лезвия у горла. Лицо Минхо было непроницаемым, словно высеченным из камня. Брови сведены в сосредоточенную складку, губы плотно сжаты в тонкую линию. Он избегал прямого взгляда, сосредоточившись на работе, и это пугало Джисона больше всего. Что он чувствует? Гнев? Отвращение? Страх за него? Или, возможно, стыд за собственную вспышку ярости, которую Джисон так отчетливо видел и ощущал?       Хан боялся дышать слишком громко, не то что говорить. Что он мог сказать? Извиниться за то, что его ранили? Спросить о том, что Минхо чувствует, когда его собственные мысли были таким хаотичным клубком ужаса и облегчения? Саднило не только горло, где Минхо уже аккуратно наклеивал пластырь, но и душа, переполненная вопросами, на которые он не смел искать ответов. Кровь уже остановилась, рана была залеплена, но Джисон чувствовал напряжение в теле Минхо, его руки, которые, казалось, держали не только медицинские принадлежности, но и огромный, невысказанный гнев. Непонимание, что творилось в душе Минхо, было страшнее любого физического дискомфорта.       — Кто это был? — вдруг Минхо всё-таки нарушил тишину, да так неожиданно, что Джисон подскочил. — Ты его знаешь?       — Нет. Честно, — подтвердил Хан свои слова, замечая недоверчивый взгляд напротив. — Вообще, он вроде как тоже обознался, собирался уйти, но.. кхм.. не успел.       Минхо снова замолчал ненадолго, что-то обдумывая. Его взгляд был устремлён куда-то в пустоту, а лицо оставалось непроницаемым, скрывая любые эмоции.       — Так и надо этому уроду, — выплюнул Минхо, убирая аптечку на место. После этого он взял чайник и стал набирать в него воду.       — Минхо, но и ты как мог так поступить? — получив в ответ непонимающий взгляд, Джисон продолжил. — Я имею ввиду… У него в руках был нож. Это было очень опрометчиво — нападать на него. А если бы он что-то тебе сделал?       — Мне плевать, если бы он что-то мне сделал, — резко ответил Минхо, ставя чайник на плиту. Джисон замолчал, чувствуя какой-то странный ком в горле. — Но я не простил бы себе, если бы он что-то сделал с тобой.       Ну вот, опять…       Эти слова, сказанные с такой неподдельной искренностью и тяжестью, пронзили Джисона до глубины души. Вновь поймав себя на мысли, что по нему разливается странное, необъяснимое тепло, он почувствовал, как щёки предательски вспыхивают. Сердце, только что медленно успокаивавшееся после пережитого, теперь снова забилось быстрее, и это было не от страха нападения.       Именно это, необъяснимое ускорение пульса и внезапное смущение, напугало его больше, чем физическая боль в шее. Почему он это чувствует? Почему за столько лет дружбы всё было в порядке, а сейчас его тело реагирует так... иначе? Эта неспособность понять собственные эмоции, обернулась новой, едкой тревогой. Он не просто был напуган случившимся — он был напуган самим собой и ничего не мог поделать.       А перед Джисоном уже стояла кружка ароматного чая, исходивший пар от которого приятно теплил нос.       — Обещай мне быть осторожным, Джисон.       Глаза Минхо были озёрами непролитых страхов, зеркалом надвигающейся тени, которую Хан ещё не видел. Ответный взгляд Джисона был почти отчаянным в своей искренности, беспомощным в попытке понять, что за водоворот чувств закрутился внутри. Это была не только тревога Минхо, но и Джисона, родившаяся вдруг из его заботы. Внутри всё сжалось в тугой комок. Это было ощущение зависшей ноты, предвестника, тяжелого занавеса, что вот-вот опустится или поднимется, обнажая нечто неизвестное, а Хан стоял, онемевший, в самом центре этого безмолвного, судьбоносного момента.       — Оставайся ночевать сегодня здесь.