Scared of my own image

      В тот день, в той звенящей, почти осязаемой тишине полутёмной комнаты слова Минхо не просто прозвучали — они ворвались в затуманенный разум Джисона, подобно тёплому весеннему ветру, который растапливает многовековые ледники.        То жёсткое, упрямое и лихорадочное «надо», которое Хан выстроил вокруг себя за последние недели, словно хрустальный панцирь, вдруг дало первую глубокую трещину. Этот панцирь казался ему надёжной защитой, но на самом деле он лишь сдавливал грудную клетку, не позволяя дышать. И теперь, под пристальным, полным искренней тревоги взглядом Минхо, эта ментальная броня начала рассыпаться мелкими, сверкающими осколками.       Джисон словно очнулся от затяжного, изматывающего бреда. Он посмотрел на свои дрожащие пальцы, потом на разбросанные по постели нотные листы, и впервые за всё это время его взгляд стал кристально чистым. Он действительно посмотрел на всю ситуацию под совершенно другим углом.         Джисон вдруг понял глубинную причину своего безумного, саморазрушительного забега. Музыка, мечта о гитаре — всё это слишком долго было погребено под толстым, тяжёлым слоем холодного снега. И когда там, в торговом центре, перед сияющей витриной этот снег вдруг растаял, обнажив живую, трепещущую возможность, Джисон испугался.        Он испугался до дрожи в коленях, что этот шанс — единственный. Ему казалось, что если он не ухватится за него прямо сейчас, если не доберётся до этой заветной гитары в кратчайшие, немыслимые сроки, то зима в его душе вернётся. Он боялся, что метель его собственной тревоги снова засыплет эту едва проклюнувшуюся надежду, и он навсегда останется заперт в своей серой, монотонной рутине. Поэтому он копал этот глубокий сугроб голыми, окровавленными руками, не жалея сил, беря доп-смены, отказываясь от сна и еды, лишь бы успеть, пока тепло не ушло. Он бежал так быстро, что перестал замечать саму дорогу.       И в этой безумной, отчаянной гонке он забыл о самом главном. О себе.       А Минхо тогда сидел рядом, его тёплые ладони мягко сжимали онемевшие пальцы Джисона, и это простое, приземляющее прикосновение возвращало Хану связь с реальностью. Да, так просто. Этот человек вообще всегда умел вытащить Джисона из самобичевания, но сейчас… Как будто это работает по-другому. Не так, не как обычно. Но и копаться в этом Хан не хотел.       На самом же деле, мечта не была хрупким стеклом, которое разобьётся от любого промедления. Гитары не исчезнут с прилавков магазинов завтра утром. Музыка никуда не убежит. Она ждала его годами, подождёт и ещё немного — столько, сколько потребуется его израненному телу и уставшему разуму, чтобы восстановиться.  ***       — Ты как будто снова ожил, Джисон-а, — весело елозит по стулу Феликс, играя с полупустым стаканчиком кофе. — Что-то случилось? Или наоборот — не случилось?       В перерывах от работы всегда было приятно взять по любимому кофе и сесть за уютный столик в небольшой комнате для персонала, и этой устоявшейся традиции Джисон и Феликс не стали изменять и в этот раз.       — Да так, пересмотрел приоритеты, — Хан медленно отпивает ещё не остывший кофе.        — А то как ни посмотришь на тебя — живой труп, серьёзно, — вскинул брови Феликс, округлив свои и без того выразительные глаза.        — Ну, может быть…        — Прям бледнющим был таким, хуже вампиров, — не унимался Ликс, наклоняясь чуть ближе, словно пытаясь разглядеть на лице друга остатки той самой «вампирской» бледности.       — Ага, — тихо хмыкнул Хан.       — Не, ну прям зомб-       — Я понял! — с натяжной улыбкой и звонким смешком Хан остановил друга, шутливо похлопав его по плечу. Он мягко покачал головой, глядя на Ликса, который, кажется, уж слишком увлёкся своим красочным описанием. — Я понял, Ликс.       Феликс на секунду замер с открытым ртом, а затем его лицо озарилось солнечной улыбкой, которая всегда прогоняла любые тучи. Он заливисто, искренне рассмеялся, и этот смех, похожий на перезвон маленьких колокольчиков, мгновенно заполнил всю комнату.        Джисон начал посмеиваться в ответ. Это был удивительно лёгкий смех, лишенный прежней надрывности и усталости. В комнате воцарилась звенящая умиротворённостью тишина.       — А если серьёзно, что происходило? — успокоившись, спросил Феликс. Он понимал, что, быть может, не стоит ворошить эту тему, тем более когда сейчас все хорошо, но его любопытство всегда брало верх.       — Зациклился на своих тараканах, только и всего, — Джисон сделал многозначительную паузу, — Минхо здорово мне помог.       — Хороший твой Минхо-то, — буднично бросил Феликс, одним глотком осушая остатки кофе.        Хан замер, чувствуя, как внутри что-то неуловимо сместилось. Эта притяжательная форма — «твой» — упала на благодатную, прогретую тишиной и спокойствием почву его сознания, и по телу разлилось странное, тягучее тепло. Оно не имело ничего общего с тем облегчением, которое он испытывал сейчас. Это было чувство иного порядка: мягкое, немного смущающее, как будто кто-то приоткрыл дверь в комнату, в которую Джисон сам боялся заглядывать.       Он машинально отвел взгляд, глядя на то, как солнечный зайчик прыгает по краю стола.        «Твой Минхо»       Да, он действительно был «его» — тот, кто пришел в самый темный час, кто не побоялся выбивать дверь, чтобы достучаться до сознания Хана. Тот, чье тепло рук до сих пор хранилось в памяти кожи. Минхо — лучший друг, тот, на кого можно опереться, когда мир вокруг рушится.        Но сейчас, в тишине комнаты, это чувство ощущалось иначе. Оно было тяжелее, глубже, требовательнее. Джисон прокрутил в голове образ Минхо: то, как тот хмурился, беспокоясь о его здоровье; как осторожно усаживал его на кровать; как в его глазах, обычно добрых и беспечных, сквозила такая беззащитная, почти детская боль за друга.       Эти новые, еще неокрепшие чувства были подобны неясным теням, танцующим на стенах. Они пугали своей новизной. Джисон ведь всегда знал границы: дружба — это одно, это безопасно, это понятно. Но сейчас эта граница вдруг стала прозрачной, почти невидимой. Он чувствовал, как это «твой» проникает в него, как яд или как эликсир, меняя химию его мыслей.        В последнее время это чувство сильнее укоренялось в душе Хана, и фраза «лучший друг» больше не приносила привычного успокоения, а наоборот — заставляла душу биться в клетке, ожидая чего-то, что Джисон еще не готов был осознать до конца.       — Ну, пошли работать дальше, — хлопнул Феликс по плечу друга, выводя того из транса. — Потом помечтаешь о своём принце.       — Феликс, блять! — унеслось за убегающим и смеющимся Феликсом. ***       В конце смены, уже собираясь домой, Джисон вдруг ухмыльнулся, вспомнив слова Феликса.       Феликс — он постоянно так делает. Он всегда придумывает истории, раскручивает из ничего целые сериалочки, чтобы рассмешить людей или вывести их на разговор. «Потом помечтаешь о своём принце» — это не диагноз бедного Феликса, а неоригинальная шутка, как шарф, который он перекидывает поверх серьёзных разговоров, чтобы не было так напряженно. Как обычно, он всё придумывает и глупо шутит.        Придумывает же?       — Динь-дон! Белка, ты закончила?       Размышления Джисона были резко оборваны чистым, хрустальным звоном колокольчиков над входной дверью. Этот звук, обычно привычный и почти незаметный, сейчас прозвучал как финальный аккорд в затянувшемся споре с самим собой.        Вместе с распахнувшейся дверью в уютное, пропитанное запахом кофе и тепла помещение ворвался дерзкий уличный мороз.       Минхо вошел по-хозяйски уверенно, принося с собой шлейф зимней свежести и аромата снега. Его щеки горели ярким, здоровым румянцем от кусачего ветра, а в глазах плясали озорные искры. Он взъерошил волосы, и, заметив Джисона, расплылся в такой широкой и искренней улыбке, что в кафе, казалось, стало вдвое светлее.       — Ты чего тут? — спросил Джисон у подошедшего Минхо. — Заказы не принимаем, мы закрыты.       Хан демонстративно обвёл рукой полутёмный зал, где стулья уже были аккуратно перевёрнуты и водружены на столы, а кофемашина за его спиной издавала тихое, завершающее работу шипение.       — Оу, какая жалость, — Минхо мгновенно принял правила игры. Он картинно прижал ладонь к груди, забавно надул губы и наиграно состроил печальную, почти трагическую гримасу, словно закрытие кафе в этот вечер было величайшей драмой в его жизни. — Ну и ладно, без сладенького я всё равно не уйду.       В следующую секунду театральная печаль на его лице бесследно растаяла. Минхо чуть прищурился, сделал шаг вперёд, практически вторгаясь в личное пространство Джисона, и по его губам скользнула та самая фирменная, ехидная и дразнящая улыбка. В его тёплом взгляде, скользнувшем от растрёпанной макушки Хана до его покрасневших ушей, читался настолько прозрачный, недвусмысленный намёк на самого Джисона, что у того в голове на секунду воцарилась абсолютная, звенящая пустота.       Это было до бреда глупо. До безумия нелепо. И так чертовски, невыносимо смущающе.       Джисон почувствовал, как волна обжигающего, пунцового жара мгновенно взлетела от шеи к самым щекам, заставляя его вспыхнуть ярче новогодней гирлянды. Внутренний предохранитель Хана окончательно сгорел.        — Ты себе совсем все мозги отморозил?! — возник Джисон, задыхаясь от собственной неловкости. Он отбросил полотенце на стойку и, не зная, куда деть бушующие эмоции, накинулся на Минхо. — Ничего бредовее в жизни не слышал! Прекращай это, идиот!       Хан принялся в шутку, но весьма ощутимо колотить друга кулаками по плечам и груди, а Минхо даже не пытался защищаться. Он лишь слегка согнулся, прикрывая лицо ладонями, и залился таким громким, чистым и невероятно счастливым смехом, что этот звук, казалось, заметался между кирпичными стенами кафе, выметая оттуда последние капли зимней прохлады. Его смех был тёплым, искренним и чертовски заразительным. Он уворачивался от хаотичных ударов Джисона, делая вид, что ему безумно больно, хотя на самом деле просто упивался этой забавной реакцией друга.       — Ты сейчас на мороз вылетишь. — продолжал возмущаться Джисон, хотя его собственные кулаки уже ослабли, а на губах, вопреки всему сопротивлению, тоже начала проступать глупая, счастливая улыбка.       — Всё, всё, сдаюсь! — сквозь смех выдохнул Минхо, наконец перехватывая запястья Джисона своими холодными пальцами и мягко останавливая его. — Я что пришёл-то…       — О, Минхо, — вышел вдруг из подсобки одетый Феликс.       Его шаг замедлился, лицезрев такую картину: Джисон, всё ещё тяжело дышащий после шуточной потасовки, с запястьями, зажатыми в ладонях Минхо, и Минхо, который завис в полушаге от друга, не успев отстраниться. Феликс замер. Его губы медленно, предательски медленно растянулись в ту самую ехидную улыбку, которая у любого другого человека вызвала бы желание немедленно провалиться сквозь землю.       Джисон мгновенно дёрнул руками, высвобождаясь из хватки Минхо, и развернулся к Феликсу. Внутри него вспыхнуло такое острое, концентрированное раздражение, что он почувствовал, как к горлу подступил ком. Он знал этот взгляд. Феликс не просто «видел» — он дорисовывал, анализировал и уже записывал этот момент в свои ментальные архивы для будущих подколов.       Хан прищурился. Он нацепил на лицо такое выражение — смесь ледяной угрозы и смертельной усталости, — что оно казалось почти опасным.        — Свали. Уже. — одними зубами процедил Джисон, после чего Феликс вскинул руки вверх.       Ликс даже не моргнул. Его улыбка стала ещё шире, приобретая оттенок ангельской невинности, за которой скрывался дьявольский восторг. Он неспешно прошагал мимо них, на ходу вытаскивая телефон из кармана, и, поравнявшись с Джисоном, коротко и очень выразительно подмигнул ему — так, что Хан почувствовал, как у него снова запылали уши.       — Приятного вечера, ребята! — пропел Феликс, не скрывая насмешки в голосе.       Дверь кафе за ним захлопнулась, снова впустив порцию морозного воздуха, но для Джисона этот хлопок прозвучал как выстрел. Он остался стоять посреди пустого зала, чувствуя, как его раздражение, только что направленное на Феликса, рикошетом ударяет по нему самому.        Джисон чувствовал себя оголённым нервом. Он повернулся обратно к Минхо, боясь встретиться с ним взглядом. Ему казалось, что после подмигивания Феликса стены кафе стали прозрачными, а Минхо теперь видит его насквозь — каждую странную мысль, каждое новое, нелепое чувство, которое он так отчаянно пытался закатать под асфальт своей учёбы и работы.       — Бывает, — Минхо лишь пожал плечами, даже не обернувшись вслед Феликсу.        Джисон мысленно выдохнул, почувствовав, как плечи, которые он держал напряжёнными, наконец опустились. Как хорошо, как невыразимо легко оттого, что Минхо пропустил этот бред мимо ушей. Он не принял всерьёз подколки этого придурка, не придал значения его взглядам. Всё в порядке. Дружба осталась на своих рельсах, ничего не треснуло, не рухнуло.       — Я хотел предложить тебе сходить в кино, — с неожиданным энтузиазмом выпалил Минхо. Он перекатывался с пяток на носки, его лицо светилось предвкушением, как у ребёнка, который приготовил сюрприз.        Джисон на секунду завис, моргая. Его брови медленно поползли вверх, а в голове завертелись шестерёнки, пытаясь сопоставить реальность с предложением.        — В кино? — переспросил он, недоверчиво хмурясь. — Минхо, ты на часы смотрел? Почти одиннадцать вечера. Какие сеансы в такое время?        Он оглядел зал кафе, как будто надеялся увидеть там портал в работающий кинотеатр. В голове тут же всплыло расписание: последние сеансы обычно заканчиваются за полночь, и крутят там сейчас либо что-то артхаусное, что они оба терпеть не могли, либо…       Джисон замер, и его лицо скептически вытянулось.        — Ты же не собираешься тянуть меня на ужасы, да? — Джисон скрестил руки на груди, чувствуя, как внутри ворочается привычная неприязнь.       Он всей душой ненавидел ужастики. Не из-за того, что был трусом — просто его и без того перегруженная нервная система не выносила этой дешёвой игры на нервах, громких скримеров и бессмысленного кровавого месива. Для него это было не развлечением, а прямой атакой на его хрупкое спокойствие.       — Серьёзно, Минхо? — Джисон прищурился, пытаясь разглядеть в глазах друга хоть каплю иронии. — Ты хочешь, чтобы я ближайшую неделю спал с включённым светом? Ты знаешь, что я их ненавижу.       — Там не такой ужастик, белка! — тут же принялся оправдываться Минхо, забавно всплеснув руками, словно его только что несправедливо обвинили. — Фильм скорее психологический, триллер! Там не будет глупых скримеров из-за угла, обещаю. Там упор на атмосферу и загадки, тебе понравится!       Джисон недоверчиво прищурился, сложив руки на груди. Его скептический взгляд скользнул по воодушевлённому лицу друга.        — Ты подготовился, что ли? — с лёгкой усмешкой спросил он, подозревая, что Минхо заранее продумал этот разговор, включая аргументы защиты.       Минхо на секунду замялся, его уверенность слегка пошатнулась. Он виновато почесал затылок, уводя взгляд в сторону, и его уши, и без того порозовевшие с мороза, кажется, стали ещё ярче.       — Ну… может, совсем немного почитал отзывы, — тихо признался он, а затем снова посмотрел на Джисона, и в его голосе проскользнула неожиданно мягкая, искренняя интонация. — К тому же… я всегда хотел с кем-нибудь сходить в кино именно ночью. Ну, знаешь, когда город пустой, в зале почти никого нет… Есть в этом какой-то шарм.       Джисон почувствовал, как внутри снова шевельнулось то самое упрямое желание защитить свои личные границы, за которые он так долго цеплялся.       — Так иди и ищи этого «с кем-нибудь», — фыркнул Джисон.       — Мне не нужен «с кем-нибудь», — негромко, но поразительно твёрдо произнёс Минхо. Он заглянул Джисону прямо в глаза и вдруг смешно похлопал ресницами, мгновенно включая всё своё кошачье очарование, против которого у Хана никогда не было иммунитета. На его губах заиграла мягкая, обезоруживающая улыбка. — Мне нужен ты.       Эти слова — простые, сказанные полушутя, с этой его привычной дразнящей интонацией — упали в тишину закрытого кафе подобно тяжёлым каплям чистого золота.        «Мне нужен ты».       Джисон почувствовал, как вся его тщательно выстроенная оборона, его скептицизм и даже искренняя ненависть к ужастикам начали стремительно таять, превращаясь в ничто. Ещё минуту назад идея тащиться куда-то холодной ночью казалась ему верхом безумия, но сейчас…       Почему-то вдруг не хотелось идти уже не так сильно.       На самом деле, теперь ему чертовски сильно захотелось пойти.       — Если там опять какая-то кукла-убийца, я встану и уйду прямо посередине сеанса, — предупредил он, хотя внутри уже знал, что никуда он не уйдет. ***       Двери такси захлопнулись, и они направились к стеклянным дверям торгового центра, где на верхнем этаже располагался кинотеатр. Поднимаясь на последний этаж, Джисон невольно замедлил шаги, заворожённый открывшейся картиной. Ночной кинотеатр встретил их совершенно особенной, почти осязаемой атмосферой, которая мгновенно укутала их сонной, чарующей дымкой.        Обычно это место ассоциировалось у Хана с оглушительным шумом: несмолкаемым гулом сотен голосов, детским смехом, шуршанием попкорна, звоном автоматов с газировкой и суетой очередей. Это был вечно кипящий улей. Но сейчас, в преддверии полуночи, кинотеатр казался величественным, таинственным храмом, уснувшим в ожидании нового дня.        Пространство вокруг них было погружено в мягкий, глубокий полумрак. Огромные кассы были закрыты, а длинные коридоры, обычно забитые людьми, теперь казались бесконечными и пустыми. Эта тишина не была пугающей — она была бархатной и невероятно уютной.       Звуки их шагов — тихий, приглушённый скрип подошв по ковровому покрытию — мягким эхом отдавались под высокими, уходящими в темноту потолками. Этот звук лишь подчёркивал величественную пустоту вокруг. Джисон чувствовал себя так, словно они с Минхо пробрались в закрытый музей после полуночи, нарушив правила ради какого-то тайного, запретного удовольствия.       Единственным источником света в этом полумраке были огромные, встроенные в стены световые панели с афишами фильмов. Они мягко пульсировали в темноте, работая как безмолвные маяки в океане ночи, напоминая о том, что жизнь здесь всё ещё теплится.        Свечение афиш мягко очерчивало профиль Минхо, скользило по его плечам и зажигало крошечные искры в его глазах, когда он поворачивался к Джисону.       В этом согретом неоном полумраке Джисон ощутил странный, трепетный укол в груди. Пустота и тишина кинотеатра словно обострили все его чувства до предела. Отсутствие толпы лишило его возможности спрятаться, растворить свои переживания в чужом шуме. Теперь каждый вздох Минхо, каждый случайный шорох его куртки и его физическая близость ощущались Ханом в сотни раз острее.        Пока Минхо стоял у кассы, выбирая самый большой попкорн и две колы, Джисон, не обращая внимания на его суету, замер поодаль, спиной к другу, полностью поглощенный безмолвной красотой ночного кинотеатра.       Минхо, получив свой заказ, отпустил кассира с негромким «спасибо» и, услышав характерный шуршащий звук пакета с попкорном, вдруг поймал себя на одной очень коварной мысли. Глядя на застывшего, завороженного Джисона, который казался таким беззащитным в своей отстранённости, Минхо не смог удержаться. В его глазах вспыхнул озорной огонёк, а на губах заиграла предвкушающая, хитрая улыбка.       Осторожно, стараясь не выдать себя ни единым лишним звуком, Минхо начал медленно подкрадываться к другу. Шуршание пакета с попкорном в его руке было единственным, что угрожало разрушить идеальный план, но он прижимал его к себе, стараясь быть максимально бесшумным. Каждый шаг был выверен, каждое движение — осторожным. Он подходил всё ближе, чувствуя, как внутри нарастает весёлое, мальчишеское предвкушение. Когда до спины Джисона остался лишь один шаг, Минхо, сделав глубокий вдох, резко вытянул руки и с неожиданной силой положил их другу на плечи.       — Белка! — выдохнул он прямо над ухом Хана.       Джисон подскочил, словно ужаленный электрическим разрядом. Из его груди вырвался короткий, испуганный вскрик, и он дёрнулся так сильно, что едва не потерял равновесие. Быстро развернувшись, он увидел перед собой заливающегося смехом Минхо, который держался за живот и едва мог дышать от веселья.       В глазах Джисона мгновенно вспыхнула смесь ярости и смущения. Он почувствовал, как к щекам приливает обжигающая волна жара, а сердце, всё ещё бешено колотящееся в груди от испуга, готово было выпрыгнуть.       — Блять, Минхо, ты совсем идиот?! — возмутился он, пытаясь придать своему голосу максимальную угрозу, хотя на самом деле внутри всё ещё звенело эхо неожиданного испуга. — Ничего лучше не придумал, засранец?! Да ты…       Хан не нашёл подходящих слов, чтобы выразить всю степень своего негодования. Вместо этого он вновь, как и в кафе, принялся несильно, но ощутимо колотить смеющегося Минхо кулаками по рукам и плечам. Каждый удар был пропитан смесью злости, неловкости и, как ни странно, облегчения. От его плеча всё ещё исходило тепло, и запах попкорна приятно смешивался с ароматом морозной свежести, который Минхо принёс с улицы.       Минхо продолжал заливисто хохотать, легко уворачиваясь от ударов и позволяя Джисону выплеснуть своё возмущение. Он знал, что друг на самом деле не злится, а просто выпускает пар.       — Ну всё-всё, белка! — сквозь смех прохрипел Минхо, едва отбиваясь.       Джисон остановился, но уголки его губ уже предательски дрогнули. Он посмотрел на раскрасневшееся от смеха лицо Минхо, и вся его «ярость» мгновенно растаяла, уступая место лёгкой, счастливой улыбке. Да, Минхо был неисправимым дразнилой, но эту его искреннюю жизнерадостность Джисон и любил.       — Пошли уже, дитё малое, — усмехнулся Хан и пошёл вперёд, слыша вдогонку шутливое «подожди, мам!»       Зал встретил их гулким, бездонным полумраком, который казался почти осязаемым. Здесь, вдали от шумных касс и неоновых афиш, тишина была особенной — она пахла пылью, обивкой кресел и тем самым сырным ароматом попкорна, который Минхо крепко сжимал в руках.       Джисон начал чувствовать себя немного не в своей тарелке. Он послушно проследовал за Минхо, который, даже не задумываясь, направился прямиком к рядам посередине, и Джисон, пробираясь мимо мягких спинок, опустился в кресло рядом.       Рекламные ролики, обещающие новые блокбастеры, и затянутые заставки киностудий тянулись мучительно долго. Джисон невольно зевал, прикрывая рот ладонью и чувствуя, как накопленная за неделю усталость, смешанная с поздним часом, начинает тянуть веки вниз.       Но когда начался фильм, дремота как рукой сняла.        Сюжет оказался именно таким, какого Джисон опасался: тягучее, липкое напряжение, перепады звука и тёмные углы, в которых постоянно что-то шевелилось.        Вот тебе и психологический фильм с загадками, — мысленно прыснул Хан.       Минхо, казалось, был в своей стихии. Он сидел расслабленно, иногда бросал в рот попкорн и едва заметно усмехался — то ли над глупостью героев, то ли над тем, как заметно напрягся Джисон. Минхо явно забавлялся, наслаждаясь этой игрой в «храброго наставника и испуганного бельчонка».       А вот Джисон сидел как на иголках. Его нервы были натянуты, как те самые струны гитары, о которых он мечтал. Он вцепился в подлокотники кресла так, что побелели костяшки пальцев. Каждый шорох в колонках, каждый резкий поворот камеры заставлял его вздрагивать.        Гнетущая, почти осязаемая тишина в фильме внезапно была разорвана пронзительным, визжащим скрежетом, от которого, казалось, завибрировал весь пол под ногами. В тот же самый миг из чёрного угла кадра на зрителя выпрыгнуло… что-то выпрыгнуло. Джисон так и не понял — картинка была настолько резкой и пугающей, что Хан, чьи нервы и без того были на пределе, вздрогнул всем телом.       Он подскочил на кресле, едва не выронив из рук свои собственные пальцы, и в панической попытке спрятаться от кошмара зажмурился так сильно, что перед глазами заплясали цветные пятна. Его плечи мгновенно вжались в уши, а дыхание перехватило. Это было инстинктивно, по-детски глупо, но ничего поделать с собой он не мог.       Рядом послышалось шуршание попкорна и короткий, сдавленный смешок. Минхо даже не попытался скрыть своего веселья.       — Ты сказал, что скримеров не будет! — Джисон резко развернулся к другу с вселенским негодованием       — Так это и не скример! — Минхо театрально положил руку на сердце с таким удивлением, будто его только что несправедливо обвинили. — Это просто резкая картинка с громким звуком.       — Это определение скримера, нет?!        Тут Минхо окончательно сдался. Попытка изобразить невинность рухнула. Он запрокинул голову и уже в открытую, заливисто и заразительно, расхохотался. Громкий смех Минхо эхом разнёсся по пустому залу, заполняя собой каждый уголок и заглушая зловещие звуки с экрана.       — Мудила, — тихо буркнул Хан.       Джисон насупился. Он надул губы, явно изображая обиду, и демонстративно отвернулся к экрану, делая вид, что полностью поглощён фильмом.       Внезапно смех Минхо стих. Джисон почувствовал, как рука друга осторожно скользнула по подлокотнику и легла на его ладонь, крепко сжимая.        — Прости, белка, — как ни в чём не бывало произнёс Минхо. — Буду держать за руку принцесску пугливую.       Джисон даже не обратил внимание на очередную язвительную шутку друга, полностью выбитый внезапным ощущением.       Прикосновение было мягким, но удивительно твёрдым. Минхо нежно сжал его ладонь, а затем большим пальцем начал медленно, успокаивающе поглаживать костяшки Джисона. Весь этот жест был полон такой нежности и заботы, что Хан замер. Он не отдёрнул руку, не отстранился, лишь чуть крепче сжал её в ответ.       Фильм продолжал идти. На экране мелькали тени, звучала тревожная музыка, но Джисон уже ничего этого не замечал. Его сознание полностью сосредоточилось на этом простом, но таком значимом прикосновении. Тепло ладони Минхо разливалось по его руке, проникая под кожу, разгоняя остатки страха и усталости. Каждое поглаживание большим пальцем вызывало дрожь, которая была приятной, волнующей и пугающей одновременно.       В этой темноте кинозала, в этой призрачной тишине, нарушаемой лишь звуками фильма и их общим дыханием, Джисон безмолвно и боязливо кое-что понимал.