Scared of my own image

      Пробуждение на следующий день принесло с собой не столько свежесть, сколько ощущение перезагрузки системы. Тяжесть сна смыла не только усталость и недомогание, но и лёгкую дымку тревоги, оставив после себя лишь чистое полотно наступающего дня. Джисон встал, и мир вокруг него казался привычным, почти уютным в своей предсказуемости.       Так и начались недели, сливавшиеся в один неразличимый поток будней. Учеба шла своим чередом: лекции сменялись семинарами, семинары — сменами в кафе, а тетради Джисона медленно, кое-как, но всё же исписывались рядами конспектов. Жизнь текла по расписанию, и порой казалось, что этот поток лекций и смен никогда не закончится.       Погода за окном постоянно менялась, словно не могла выбрать себе настроение. То на город внезапно налетал холодный ветер, заставляя Джисона поглубже прятать макушку в капюшон худи, то неожиданно выглядывало яркое солнце, и на улице становилось почти по-весеннему тепло.        Эти перемены в погоде были единственным, что напоминало о движении времени, пока Хан то сидел в четырёх стенах аудиторий, мечтая о свободе, то пахал на работе, где физическая усталость была почти желанной, потому что вытесняла из головы всё остальное.        Дни перетекали один в другой, словно страницы толстой книги, каждая из которых была посвящена одному и тому же — повторению. Джисон поглощал информацию, выполнял задания, общался с людьми, но всё это было окутано некой вуалью, делавшей мир немного отстранённым. Его смех звучал чуть тише, улыбки стали более сдержанными, а взгляд часто устремлялся в никуда, словно он искал что-то, что потерялось в этой беспросветной повседневности.        Однако под этой кажущейся стабильностью и притупленной чувствительностью скрывалось что-то иное. Внутренняя тревога, подобно подземному источнику, медленно, но неумолимо набирала силу. Она не проявляла себя громкими вспышками паники или чёткими, формулированными страхами.        Нет, это было гораздо коварнее — тонкий, почти неслышный гул, постоянное фоновое напряжение, словно струна, натянутая до предела, готовая порваться в любой момент. Джисон чувствовал её как лёгкую, но давящую тяжесть в груди, как нарастающее, необъяснимое беспокойство, которое не давало по-настоящему расслабиться даже во сне. Это было похоже на бомбу замедленного действия, механизм которой был запущен, а обратный отсчёт шёл в полной тишине, незаметно для окружающих, но ощутимо для него самого.       Джисон с горечью осознавал, что одним из самых мощных детонаторов этой замедленной бомбы были они.        Эти странные, новые, пугающие мысли, которые прокрадывались в его сознание, обволакивая собой всё остальное.         Минхо.       Лучший друг, опора, неизменный спутник в этой непростой жизни.       Сначала это были едва уловимые тени, мимолётные вспышки тепла, но эти тени обрели форму, стали отчетливее, глубже, тревожнее. Это были не просто мысли о том, как Минхо поддержал, как он всегда рядом. Это были неожиданные вспышки чуткости к его улыбке, к его прикосновениям, к тому, как он смотрит.        Внезапно Джисон начал замечать мельчайшие детали — изгиб его губ, когда тот шутит, тепло его ладони, когда тот касается его плеча, глубокий, проницательный взгляд, когда они делятся чем-то сокровенным. И каждый раз, когда он ловил себя на этих наблюдениях, на сердце оседала странная тяжесть, а по телу пробегал холодок, смешанный с необъяснимым жаром.       Это было не то тепло, которое Джисон привык испытывать. Это было что-то иное, более острое, более личное, проникающее под кожу и заставляющее сердце биться быстрее не от радости, а от смутного предчувствия. Это были чувства, которые он никогда раньше не испытывал к Минхо, да и вообще ни к кому.       И они пугали. Пугали своей новизной и своей силой, тем, как они осмеливались прорываться сквозь все попытки заглушить их рутиной. Это было страшно не только потому, что они были ему незнакомы, но и потому, что они касались Минхо. Человека, чья дружба была для Джисона фундаментом, незыблемой частью его мира.        Мысль о том, что эти новые, опасные чувства могут разрушить этот фундамент, что они могут изменить или, что еще хуже, испортить то драгоценное, что было между ними, была невыносима. Она добавляла еще один слой страха к общей тревоге, делая его внутреннее состояние ещё более хрупким и нестабильным.       Чувствуя, как эти непонятные эмоции начинают выходить из-под контроля, как они угрожают разорвать его изнутри, Джисон понял, что нуждается в отвлечении. Он жаждал развеяться, чтобы на время бежать от самого себя. В очередной раз. ***

Хан Джисон

13:34

Я у входа.

Ты там скоро?

Ли Минхо 13:35 Почти на месте, белочка!       Хан прыснул и убрал телефон в карман куртки, постукивая ногой в ожидании друга и редко озираясь по сторонам.       Сегодня выходной, и они с Минхо договорились пойти в торговый центр — просто прогуляться, посмотреть новинки, может, перекусить. Это было настолько буднично, настолько нормально, что Джисон не мог не возлагать на этот поход огромные, хотя и невысказанные, ожидания.       Он убеждал себя, что это именно то, что нужно. Обычная обстановка, обычный дружеский поход, без всяких глубинных смыслов и эмоциональных потрясений. В окружении гула толпы, ярких витрин и непринужденных разговоров, эти странные, пугающие мысли о Минхо, эти новые, непонятные чувства, несомненно, отступят. Они растворятся в шуме, сгинут в потоке повседневности, и все вернётся на свои места. Он снова будет просто Джисоном, который ценит своего лучшего друга, без этого предательского волнения в груди, без этого пронзительного тепла, которое теперь казалось обжигающим.       Джисон ожидал, не обращая внимание на внутреннюю дрожь, когда гул толпы прорезал отчётливый, знакомый ритм спешных шагов. Он обернулся на звук — и сердце совершило предательский кувырок.        К нему шёл Минхо, в облике которого сквозила та самая редкая элегантность, кажущаяся абсолютно случайной — свободные линии одежды лишь подчеркивали его уверенную, почти кошачью грацию. Он выглядел безупречно в своей небрежности, но стоило их взглядам пересечься, как маска спокойствия на лице друга растаяла. На губах Минхо расцвела яркая, игривая улыбка, и он со всей энергичностью приветственно замахал в воздухе двумя руками.       — Не сильно скучал тут? — поддразнил он, за что получил закатанные глаза и цоканье.       — Много чести, — съязвил Джисон, хотя, по правде говоря, искренне рад видеть друга.       — Ну, какой у нас план? — интересуется Минхо после лёгкой волны смеха, перекатываясь с пяток на носки, — Что-то конкретное будем искать?       — Да как карта ляжет, — улыбается Хан и разворачивается в сторону входа в торговый центр, — Пойдём!       Переступив порог торгового центра, они словно нырнули в другой мир, сотканный из яркого неонового света, зеркальных поверхностей и бесконечного гула человеческих голосов, который здесь превращался в уютный белый шум. Прохладный кондиционированный воздух коснулся лица Джисона, смывая остатки дорожной пыли и липкого напряжения. Здесь, среди этого праздника потребления и огней, всё казалось простым и понятным, лишённым того глубокого, пугающего подтекста, который в последнее время зудил на фоне.       Они начали своё неспешное паломничество по этажам. Минхо шёл рядом, иногда задевая плечом плечо Джисона в немом поддразнивании, играясь с терпением друга. Они заходили в бутики, где одежда висела на вешалках, словно экспонаты в галерее. Минхо с самым серьёзным видом выуживал из рядов нелепые неоновые ветровки или безразмерные худи с безумными принтами и прикладывал их к Джисону, критически прищурившись.       — Знаешь, белка, если мы купим тебе эту кепку с пропеллером, твои шансы на выживание в случае падения с лестницы вырастут вдвое, — шутил он, и Джисон, не выдержав, начинал хихикать, чувствуя, как внутри расправляется какая-то тугая пружина.       Они дурачились перед зеркалами, примеряя нелепые очки и споря о том, идёт ли Минхо кожаный берет. Хотя шло ему вообще всё, что было даже обидно.        Разговоры перетекали из одного русла в другое: от обсуждения нового альбома любимой группы до размышлений о том, почему в торговых центрах никогда не бывает окон. Каждое слово друга, каждая его подначка были сейчас как целебный бальзам. Джисон видел перед собой того самого Минхо — весёлого, остроумного — и его собственное сердце постепенно успокаивалось, соглашаясь с тем, что «всё как раньше».       Особым пунктом их программы стал магазин импортных сладостей. Это был настоящий калейдоскоп цветов: ряды прозрачных банок с кислотными червячками, странные японские наборы, где нужно было самому смешивать порошки, и шоколад с добавлением морской соли и васаби.       — Ты только посмотри на это, — шептал Джисон, рассматривая упаковку с какими-то засушенными, глазированными фруктами, которые выглядели как окаменелости из космоса. — Кто в здравом уме решит, что это съедобно?       — Тот, кто рискнет и откроет для себя новые горизонты, — философски заметил Минхо, уже оплачивая пачку каких-то невероятно кислых мармеладок.       Они шли дальше, и Джисон вдруг поймал себя на мысли, что он не просто идёт по магазину — он дышит. Глубоко, свободно, без того привычного кома в горле. Его внутренняя тревога, та самая «бомба», о которой он думал утром, словно ушла на глубокую перезарядку. Её механизмы затихли, заглушенные смехом Минхо и обсуждением того, какой соус лучше подходит к картошке фри.        В этот момент, глядя на то, как солнечный свет, пробивающийся сквозь стеклянный купол крыши, играет в волосах друга, Джисон ощутил кристально чистую уверенность: всё в порядке. Пока они могут так просто бродить, пока они могут смеяться над чепухой, его мир остаётся целым. Тень навязчивых мыслей отступила, спряталась за яркими вывесками магазинов, оставив место лишь для лёгкости и бесконечного, уютного «сейчас». ***       Утомлённые приятной суетой и слегка нагруженные шуршащими бумажными пакетами, они неспешно побрели в сторону выхода из торгового центра. Солнце за стеклянным куполом уже клонилось к закату, окрашивая просторные коридоры в мягкие, медовые тона. Минхо шёл чуть впереди. Он что-то весело рассказывал, жестикулируя свободной рукой, и Джисон посмеивался, упиваясь этим моментом абсолютного покоя, позволяя себе просто плыть по течению чужого голоса и тёплого вечернего света.       Проходя мимо очередной галереи, Джисон инстинктивно повернул голову и замер. Ноги словно приросли к полу.        Среди однообразных витрин с модной одеждой и сверкающей парфюмерией этот уголок казался скрытым порталом в совершенно иное измерение. Это был музыкальный магазин. Но не просто лавка с инструментами, а настоящее святилище звуков, притаившееся в глубине шумного мегаполиса.       За огромным, безупречно чистым витринным стеклом высилась целая стена, усыпанная гитарами. Они висели стройными рядами, затаив дыхание, словно застывшие в ожидании своих музыкантов.        Направленные софиты ласкали лакированные деки: от классических акустических гитар из тёмного дерева, дышащих лесной прохладой и благородной стариной, до дерзких, глянцевых электрогитар с острыми углами, которые сверкали в полумраке витрины, словно хищные ночные птицы. Свет преломлялся на тонких металлических струнах, превращая их в натянутые золотые нити, готовые в любой миг отозваться на нежное прикосновение пальцев и зазвучать.       Этот вид мгновенно нашёл отклик в самой глубине души Джисона. Его музыкальное «я», которое с детства и до сих пор пряталось за стеной повседневных забот, бесконечной учёбы и удушающей тревоги, вдруг встрепенулось, сладко потягиваясь, словно после долгого сна. Внутри него, где-то прямо под рёбрами, задрожала невидимая струна. Ему показалось, что он физически чувствует этот запах — запах канифоли, полированного дерева, металла и бесконечного вдохновения.       — Эй, белка, ты где там застрял? — окликнул Минхо друга, замечая, что рядом не маячит привычная макушка.       Знакомый, мягкий голос прозвучал откуда-то со стороны, мягко разрушив стеклянный купол безмолвия, в который только что погрузился Хан. Послышался приближающийся шорох шагов, и в отражении витрины, прямо поверх сияющих гитарных дек, скользнул силуэт Минхо.        Пелена транса спала, но Джисон всё ещё оставался словно не здесь — его сознание упрямо цеплялось за ускользающие образы, не желая возвращаться в суету торгового центра. Он медленно повернул голову к подошедшему Минхо. В глазах Хана сейчас блуждала мягкая, затаённая дымка.        — А… Минхо, — тихо отозвался он, и его голос прозвучал непривычно приглушённо, почти шёпотом.        Минхо остановился рядом, заглядывая ему в лицо с лёгким беспокойством. Он проследил за заворожённым взглядом друга, устремлённым на одну из акустических гитар — инструмент из тёмного, матового дерева с тонкими золотистыми струнами, одиноко висевший в центре композиции.        — Понравилась? — спросил Минхо, слегка подтолкнув его плечом. — Если хочешь, давай зайдём. Потрогаешь, подержишь в руках.        Джисон слабо покачал головой, но взгляда от витрины так и не отвёл. Ему вдруг отчаянно, до щемящей боли в груди захотелось поделиться с Минхо своими мыслями, тем, что он годами предпочитал хранить на дне своей души.       — Знаешь… — начал Джисон, и на его губах появилась хрупкая, мечтательная улыбка. — Я ж ведь с самого детства… безумно хотел научиться играть. Не просто заучить пару аккордов, чтобы бренчать в компании, а по-настоящему. Чтобы пальцы сами знали, куда ложиться, чтобы дерево резонировало прямо в грудную клетку.        Он говорил медленно, подбирая слова, словно читал невидимую книгу своей затаённой мечты. Его голос, обычно звонкий, стал бархатным и тягучим, наполняясь невероятной, почти осязаемой нежностью.        — Я часто представлял это по ночам, когда не мог уснуть. Представлял, как сижу в полной темноте у окна, зажав гриф, и перевожу в музыку всё, что не могу высказать вслух.        В воздухе повисло молчание.       Особенно сильно сейчас хотелось всю эту глупую тревогу, мысли, которые разрывают голову, поместить в музыку. Хану казалось, что если бы он умел играть, струны забрали бы у него эту тяжесть. Очистили бы его. Но никогда не было возможности даже попробовать. Не потому, что нет таланта, или даже не потому, что присутствовал мандраж. Семья Джисона жила довольно скудно, и озвучивать свою хотелку Хан не имел наглости.       Минхо знал о страсти Джисона к музыке, но Хан никогда не говорил об этом открыто, будто опасаясь ворошить свои мечты, словно от этого заветное желание никогда не исполнится.       Джисон наконец повернулся к Минхо. Его глаза блестели от отражённого света софитов и затаённых слёз искренности.       Минхо слушал его, не проронив ни слова, ловя каждый вздох, каждую интонацию этого заворожённого монолога. Впервые за долгое время он видел Джисона настолько настоящим, без иголок и вечной колющийся иронии, сбросившим все свои маски.       Слегка нахмурившись, Минхо отвёл взгляд на светящуюся витрину, и между его бровей залегла едва заметная, задумчивая складочка. В его голове в этот момент запустился какой-то свой, глубокий и сложный процесс, и взгляд невольно упал на ту самую деревянную гитару, о которой так трепетно говорил Хан. ***       Впервые за долгие годы эта «музыкальная мечта», обычно висевшая в его сознании бледным, призрачным силуэтом, внезапно обрела твёрдые очертания. Она перестала быть недосягаемой звездой, до которой не дотянуться, и превратилась в конкретную цель.        А почему, собственно, нет? — этот вопрос, прозвучавший внутри с пугающей ясностью, отрезал путь назад.        Уже дома Джисон плюхнулся на диван и уставился пустым взглядом в стену — с совершенно иным чувством. Раньше это было томление фаната, смотрящего на что-то чужое, почти сакральное. Теперь же в нём проснулся прагматизм. Гитара — это не космос, это дерево, струны и механика. Это труд. Это инструмент, который можно купить, если правильно расставить приоритеты.       В голове молниеносно выстроился план: отказаться от лишних трат на пустяки, перестать баловать себя любимым батончиком (от покупки печенья для Минхо он не откажется), пересмотреть свой график и брать дополнительные смены в кафе, находить хотя бы час в день для теории; найти учебники, ролики, что угодно, что даст базу.       Он слишком долго прятался за щитом своей тревоги, оставив всё в детстве, слишком долго позволял этому «потом» красть у него настоящее.        План сформировался в его голове мгновенно, обретая чёткие, почти военные очертания. Завтра. Всё должно начаться уже завтра. Он попросит Хёнджина поставить ему все возможные дополнительные смены. Да, физически это будет тяжело. Да, ноги будут гудеть ещё сильнее, а руки глубже пропахнут кофе. Но каждая лишняя смена — это ещё один шаг к той заветной витрине. Ещё несколько монет в копилку его личной свободы. ***       — Белка! Сейчас же открывай!       Джисон спал в своей постели, но не чувствовал ни уюта, ни тепла. Ему казалось, что он погружён на самое дно глубокого, холодного океана. Сквозь тяжёлый, лихорадочный сон его сознание сдавливала плотная, непроницаемая пелена. В ушах стоял непрекращающийся, глухой металлический звон — монотонный и давящий, словно гудение высоковольтных проводов во время бури.        Время, как и предупреждал запущенный внутри часовой механизм, безжалостно ускорило свой ход. Дни превратились в смазанную, бесконечную череду кофейных стаканчиков, ночных конспектов по теории музыки и лекций в университете, про которые Хан благополучно забыл и думал, что идеально справится с поставленным планом.        Иллюзия контроля, которой он так гордился, растаяла тихо и незаметно, оставив его наедине с истощённым, выгоревшим дотла телом.        — Белка, это не смешно, я сейчас дверь выбивать буду!       Хан был словно под водой: все звуки внешнего мира доносились до него искажёнными, глухими и бесконечно далёкими.       Вдруг эту вязкую, подводную тишину прорезал новый звук.        Сначала это показалось Джисону частью кошмара — глухие, ритмичные удары, которые вибрировали где-то в районе грудной клетки. Но удары становились всё громче, яростнее, настойчивее. Сквозь пелену полузабытья до него наконец дошло: кто-то с силой колотит в его входную дверь. Звук был настолько мощным, словно пришедший намеревался выбить дубовое полотно вместе с петлями. Каждый удар отдавался в воспалённом мозге Джисона болезненными вспышками.       В этой неистовой, требовательной барабанной дроби, ломающей остатки его тяжёлого сна, внезапно промелькнуло что-то до боли знакомое. Этот особый, рваный ритм. Эта нетерпеливая, собственническая манера заявлять о себе, не оставляющая выбора.        Так мог стучать только один человек во всём мире.        Джисон тяжело вздохнул, его веки дрогнули и приоткрылись, впуская в глаза тусклый, серый полумрак зашторенной комнаты.       Превозмогая жуткую слабость и давящую тошноту, Джисон заставил себя сбросить тяжёлое ватное одеяло. Прохладный воздух квартиры мгновенно обжёг покрытую горячим потом кожу, заставив его мелко задрожать. Хан попытался сесть, но комната перед глазами совершила безумный, пьяный кувырок. Ему пришлось замереть на краю кровати, судорожно вцепившись пальцами в простыню и пережидая, пока пространство вокруг снова обретёт хоть какую-то стабильность.       Стук в дверь повторился — ещё более громкий, почти панический.        Джисон медленно, шатаясь, поднялся на ноги. Словно слепой, выставив одну руку вперёд и придерживаясь за холодную стену коридора, он побрёл к источнику шума.        — Минхо? — дверь с щелчком открылась, коридорный свет ударил в глаза, и Хан, сощурившись, поднял взгляд на источник беспокойства.       — Ты в своём уме?! — с порога Минхо налетел на друга, слегка тормоша его плечи. — Ты хоть знаешь, как я переживал?! Ты вчера весь день не выходил на связь, а сегодня даже не явился в университет! Я пришел к тебе на работу, но и там тебя нет! Ты понимаешь, что-       Его руки, ещё минуту назад крепко сжимавшие плечи Джисона, ослабли и едва заметно дрогнули. Яростный напор в глазах сменился на мгновенное замешательство, а затем на глубокую, шокированную тревогу.        Сквозь полуприкрытые веки Джисона, где под тонкой кожей проступали синие вены от недосыпа и усталости, Минхо увидел не привычную хмурость и едкий задор, а нечто иное. Губы были потрескавшимися и сухими, а кожа — болезненно бледной, почти прозрачной. Но самым страшным было выражение глаз. Они не просто были мутными и покрасневшими; в них читалась жуткая, всепоглощающая усталость и невыносимая физическая боль. Джисон смотрел на него словно сквозь толстое стекло, взгляд был отсутствующим, фокусирующимся с трудом, а лёгкое подёргивание щеки свидетельствовало о внутренних мучениях.       Каждое слово Минхо, каждый резкий звук, каждая вибрация от его тормошения, казалось, превращались для Джисона в раскалённые иглы, пронзающие его и без того пульсирующую голову.       Минхо обеспокоенно и виновато выдохнул. Весь его гнев окончательно сменился щемящей нежностью и страхом за человека, который сейчас едва держался на ногах. Осторожно, словно боясь повредить хрупкий фарфор, он приобнял Хана за плечи, направляя его внутрь квартиры. Джисон шел послушно, почти невесомо, доверяя рукам друга свою пошатнувшуюся реальность.       В комнате царил тягучий, душный полумрак. Несмотря на то что за окном был разгар дня, плотные шторы были задернуты так туго, что в помещение пробивались лишь тонкие, едва заметные полоски света, в которых лениво кружились пылинки. Воздух казался застоявшимся, пропитанным запахом остывшего кофе и той специфической горечью, которая всегда сопровождает крайнее истощение.        Минхо аккуратно усадил Джисона на взъерошенную кровать. Постель была в полном беспорядке — смятые простыни, сбитое в комок одеяло, среди которого сиротливо лежали распечатки с нотными станами и схемы гитарных аккордов. Это было не признаком лени, а немым свидетельством той яростной, изматывающей битвы, которую Джисон вел с самим собой за свою мечту.       Минхо опустился перед ним на корточки, не выпуская его ладоней из своих. Он смотрел на то, как голова Хана тяжело свешивается на грудь, как мелко дрожат его пальцы. Внутри Минхо всё переворачивалось от боли. Он прекрасно знал, ради чего всё это. Знал о каждой лишней смене в кафе, о каждой бессонной ночи, потраченной на зубрежку тональностей. Он восхищался этой целеустремленностью, но сейчас, глядя на то, как жизнь по капле вытекает из его друга, он готов был проклясть все гитары мира.        — Джисон, — тихо, почти одними губами произнес Минхо. — Так же нельзя…       Так нельзя.       Джисон знает, что так нельзя. Но в этом и была главная сложность. Минхо знал упрямый характер своего друга: Джисон всегда предпочитал нести свою ношу в одиночку, огрызаясь, что всё хорошо.       — Ты видел цены? — спокойно, тихо и беззлобно спросил Джисон. В его голосе не было издевки, скорее обреченная ирония, будто жизнь играла с ним в злую шутку. — Я даже за аренду квартиры столько не плачу.       Минхо смотрел на него, и в его взгляде читалось не просто сочувствие, а настоящая катастрофа. Он видел перед собой изломанную тень, едва способную держать спину ровно.        Минхо почувствовал, как к горлу подкатывает комок. Он знал, сколько стоит инструмент, знал цену качественного звука и ухода за деревом, но сейчас эти материальные ценности казались ему пылью по сравнению с тем, как стремительно разрушался человек, сидящий перед ним.        — Я знаю, Хан-и, — Минхо заговорил тише, поглаживая ладони Джисона в своих. — Но какой смысл в этой гитаре, если к тому моменту, как ты её купишь, у тебя не останется сил, чтобы просто поднять гриф? Ты превращаешь свою мечту в плаху.        Он осторожно взял Джисона за предплечье, чувствуя, насколько тот стал хрупким. В полумраке комнаты, среди задернутых штор, Минхо казалось, что они заперты в капсуле времени, где единственный звук — это сбивчивое дыхание Хана.        — Нужно делать всё постепенно, — продолжал Минхо, вкладывая в каждое слово всю свою убежденность. — Музыка не терпит спешки, Джисон. Она — это гармония, а в том, что ты делаешь сейчас, гармонии нет. Только саморазрушение. Ты пытаешься пробежать марафон со сломанными ногами. Остановись. Хотя бы на шаг.        Минхо понимал, что просто запретить Джисону работать — значит ранить его гордость, заставить чувствовать себя беспомощным. А Хан этого не вынесет. Но смотреть, как его друг ставит на кон своё здоровье, свою психику и саму жизнь ради куска полированного дерева, было невыносимо.        — Давай пересмотрим твой график, — мягко предложил Минхо, не давая Джисону возможности сразу огрызнуться и закрыться. — Убери хотя бы пару доп-смен. Накопишь на месяц позже — мир не рухнет. Но ты... ты останешься целым. Понимаешь? Мир рухнет, если ты сломаешься окончательно.        Джисон молчал, глядя в пустоту. Язвить совсем не было сил. Да и не хотелось. Звон в ушах начал понемногу стихать, сменяясь тяжёлой, вязкой усталостью, которая наконец-то начала брать своё. Он чувствовал тепло рук Минхо, и это было единственное, что удерживало его от того, чтобы снова провалиться в ту холодную, подводную тьму. Мысль о том, что можно просто... замедлиться, показалась ему в этот миг чем-то запретным, но невероятно соблазнительным. Бомба внутри него всё ещё тикала, но под этим спокойным, уверенным голосом Минхо её механизм будто бы на мгновение запнулся.        В комнате стало очень тихо. Минхо не отпускал его руки, молча обещая, что он будет здесь, что он поможет нести эту ношу, даже если упрямый Джисон будет всеми силами стараться справиться сам.