Джин Ман и Хонда

Сон был беспокойным, проваливающимся в кошмары, где огонь сливался с криками и свистом пуль. Я вынырнул из него резко, сердце колотилось где-то в горле. И первое, что я осознал - неестественный жар, исходящий от тела рядом. Джин Ман лежал на спине, сбросив с себя одеяло и куртку. Его футболка была мокрой от пота и прилипла к груди, обрисовывая каждый мускул. Лицо покрыла нездоровая краснота, а дыхание было частым и поверхностным. Он что-то беззвучно бормотал, поворачивая голову из стороны в сторону. Ужас, холодный и липкий, сжал мне горло. Я никогда не видел его таким слабым и беспомощным. Этот человек, казавшийся выкованным из стали, сейчас горел изнутри. Нет. Не сейчас и не здесь. Он не умрет от банальной температуры. Не позволю! Я заставил себя дышать глубже и встал. Аптечка. Нужно найти что-то, что собьет температуру. Я снова перерыл её, но результат был прежним: бинты, пластырь, йод и одна маленькая упаковка тайленола. Шесть таблеток. Отчаяние подкатило к горлу. Я вспомнил, как мама в детстве давала мне по половинке. Джин Ман весил гораздо больше меня. Две таблетки. Должно хватить, чтобы немного сбить жар. Я растолок их в металлической кружке, смешал с водой и поднес к его губам. Он сопротивлялся, отворачивался, но я настойчиво придерживал его голову, вливая по несколько глотков. Его кожа под моими пальцами была обжигающей. Потом я взял бутылку явно дорого виски с полки. Я не разбирался в алкоголе, мне нужно было дезинфицирующее средство. Щиплющий запах ударил в нос, когда поливал им рану на его плече. Он дернулся и глухо застонал, даже в бреду чувствуя боль. А потом, движимый внезапным порывом, я сделал большой глоток из бутылки. Жидкость обожгла горло, но тепло быстро разлилось веутри, смягчая острые углы страха. Голова закружилась приятной тяжестью. Через пару минут я осознал, что мысли будто расфокусировались, не ожидал, что опьянею так быстро. И вот я сидел рядом с ним на коленях, и мой взгляд, освобожденный алкоголем и тревогой, начал блуждать. По его телу, по мощным рукам, по венам на сгибах локтей, по влажным волосам, прилипшим ко лбу. По его бесподобным губам, плотно сжатым в беспамятстве. Он казался таким красивым даже в своей уязвимости. Прежде чем я успел опомниться, моя рука сама потянулась к нему. Я медленно провел ладонью по его скуле, потом по горящей щеке, по пробивающейся щетине, мои пальцы дрожали. Я почти коснулся его губ, мое сердце бешено колотилось, требуя этого прикосновения. Но тут в мою пьяную голову пришло осознание. Жар спал, кожа стала почти нормальной, но его все равно трясло. Мелкая, беспощадная дрожь- озноб. Стыд нахлынул на меня ледяной волной. Что я делаю? Джин Ман замерзает. А я, как влюблённый дурак, застыл здесь, разглядывая его, пока его тело боролось с шоком. Я ругал себя мысленно, заставляя двигаться. Одел его в куртку, застегнул, потом укутал в единственный спальник, который нашел, подоткнув края. Но дрожь не прекращалась. Он сжимался в комок, его зубы стучали. Тогда я лег рядом с ним поверх спальника и осторожно прижался всем телом, обняв его, стараясь передать ему свое тепло. Джин Ман замер на секунду, а потом... а потом его руки сами нашли меня. Он притянул меня к себе с той самой силой, что была в его объятиях тогда после моего возвращения, но сейчас в ней не было ярости. Была лишь животная, инстинктивная потребность в тепле и близости. Он вжал меня в себя, его лицо уткнулось в мое плечо, а дрожь понемногу начала стихать. Постепенно его дыхание выровнялось, став глубоким и ровным. Я чувствовал, как он погружается в настоящий, исцеляющий сон. И почти уже во сне, его губы шевельнулись у моего уха, и я услышал тихий, хриплый, но абсолютно четкий шепот: “Мой Хонда”. Два слова. Всего два слова. Они обожгли меня сильнее любого виски, сильнее любого огня. Они украли воздух из моих легких и заставили сердце остановиться, а потом забиться с новой, безумной силой. Я лежал, не двигаясь, боясь спугнуть этот хрупкий миг. Он не говорил “держись” или “напарник”. Джин Ман сказал “мой”. И в тишине горящего особняка, в комнате, пахнущей лекарствами, дорогим алкоголем и нашим потом, я впервые за долгие годы почувствовал себя счастливым. Проснулся я через несколько часов от собственного сердца, которое билось так, будто пыталось вырваться из груди. Сознание вернулось ко мне нехотя, обрывками. Сначала я почувствовал тепло -твердое, живое тепло вдоль всей спины. Потом -тяжелую руку, лежащую на моем боку, его ладонь развернута к моей коже. И тогда память ударила по мне с такой силой, что дыхание перехватило. “Я тоже тебя люблю.” Слова, которые я написал. Кончиком пальца, тихо и медленно, на его ладони, пока он спал. И он... он должен был почувствовать. Должен был. Даже в бреду, даже во сне. Эти буквы, выведенные на самой чувствительной коже, нельзя было не заметить. Я лежал, не смея пошевелиться, прислушиваясь к его дыханию. Оно было ровным и глубоким. Лихорадка отступила. Но что осталось взамен? Осознание? Отвращение? Его рука вдруг шевельнулась на моем боку. Просто легкое движение пальцев, будто во сне. А потом его голос, хриплый от недавнего жара, но абсолютно трезвый, прозвучал у меня над ухом: - Я почувствовал твое признание. Или мне всё еще мерещится? Я застыл, превратившись в камень. Мозг лихорадочно искал пути к отступлению. Сделать вид, что сплю. Свернуться и отползти. Но его рука лежала на мне, и это прикосновение было и тюрьмой, и спасением. Джин Ман не стал ждать моего ответа, которого, как он знал, не будет. Вместо этого его рука медленно развернулась, и он взял мою - ту самую, что ночью вывела признание. Его большой палец начал водить по моей ладони. Нежно, почти невесомо. Он не писал слов. Он просто гладил кожу, как бы стирая границу между моим признанием и своим ответом. -Ты знаешь, что это невозможно, - его голос стал тверже. Голос того Джин Мана, который обучал, командовал, был стальной стеной. - Это слабость. Опасность. Кон уже догадывается. Один неверный шаг, и нас используют друг против друга. Ты это понимаешь? Я понимал, понимал всё. И от этого внутри всё обрывалось и падало в пустоту. Я кивнул, коротко, чувствуя, как что-то во мне умирает. И тогда его пальцы сомкнулись на моей ладони, крепко и властно. -Но... - он произнес это короткое слово с таким трудом, будто оно обжигало ему губы. - Но правила... наши правила... они для выживания среди волков. Не для нас. Не здесь. Джин Ман перевернул меня к себе, и мне пришлось встретиться с ним взглядом. В его глазах не было ни отвращения, ни насмешки, была та же усталая, тяжелая ясность, что и в его голосе. И что-то еще... -Я не могу дать тебе того, о чем ты, возможно, мечтаешь, - сказал он, не отпуская моей руки. -Ни обещаний, ни клятв. Ничего, кроме того, что есть. Себя. Свою спину в бою. И право... писать на моей коже то, что нельзя сказать вслух. Он не стал ничего объяснять. Не стал давать названий. Вместо этого он поднес мою руку к своим губам и прижал к ним мою ладонь. Это был не поцелуй. Это была печать, признание, принятие. И тогда до меня дошло. Джин Ман не отвергал меня. Он не называл это ошибкой, он просто... принимал правила новой, страшной и невероятной игры, нашей игры. Я закрыл глаза, чувствуя жар его дыхания на своей коже. Мое собственное сердце, еще несколько секунд назад разбитое, теперь пело от любви и счастья. Он был прав. Это было безумием и опасностью. Но это была наша опасность, наше безумие. И когда его губы, сухие и шершавые, коснулись моего лба, я понял, что готов принять любые его правила. Лишь бы он продолжал смотреть на меня так, как смотрел сейчас -не как на ученика, не как на напарника, а как на человека, который стал его самой большой уязвимостью и, возможно, его самой большой силой. Пусть мир рушится снаружи. Здесь, в этой комнате, мы написали свой первый, общий закон на языке прикосновений и доверия.