II. А знаешь, не всё ещё было

      Финдэкано взбил сшитую из парусины, набитую чем-то и отдалённо непохожим на мягкий пух в Тирионе подушку и, свернув её в валик, подложил под голову, укладывая сложенные руки поверх неё, а уже на них водрузив подбородок. Впрочем, происходящее кололо душу не в сравнение жёстче, чем подушка — шею. Они гибель Аракано ещё не уложили в голове, а по ней обухом новости от кузенов. Хотя от мысли, что Арьо не один сейчас идёт по Чертогам, а с тем, от кого «судьи» сами разбегаются, немного становилось легче. Да и не в их воле что-то сделать для тех двоих. А вот в силах…       Финдэкано не спал уже не одну ночь, благо hroa аманэльдар способно выносить длительное бодрствование, а уж изображать глубокий сон у него вроде получалось. По крайней мере, кузены заглядывали, тихо стояли в проёме и, неслышно закрыв дверь, уходили. Кто-то стоял дольше всех, но при встречах ни один ни разу не выдал себя, так что Финьо не знал, кто, возможно, раскусил его. Но, повторяясь, тот молчал, и Финдэкано просто помнил об этом, продолжая не спать.        Он думал, как вытащить Нельо из лап Моринготто. Кузены рассказали переданное выжившим верным о тех, кто сражается в армии Врага. Героически самоубиться в планы Финьо не входило.        Очередным утром Финдэкано ополоснул лицо, подставив раскрытые ладони под дождь, и отправился искать кого-нибудь. В коридорах встречались только верные, один, правда, сказал, что принцы Макалаурэ, Нолофинвэ и Куруфинвэ отправились смотреть рухнувшую крышу одной из оружейных, не выдержавшую скопившейся на ней воды. Будут думать, как укреплять, понял Финьо и, поблагодарив верного, направился в общую столовую выпить немного бодрящего настоя трав и подкрепить тело тем, чем ночью повезло охотникам Тьелькормо.       Идя по галереям, Финьо увидел в окно отца и кузенов. В остальном во внутреннем дворе было пока ещё пустынно, лишь сменялись дежурные на воротах, хлопотали конюхи да повара. Финдэкано увидел кого-то из Амбаруссар (так далеко было не понять, кто из них именно), выводящего на прогулку белого коня. Из сарая как раз вышел Турко, подошёл и стал поглаживать морду, что-то нашёптывая в настороженное ухо, а после чмокнул в розовый храп и, отпрянув, пошёл дальше. Амбарусса тоже пошёл дальше выгуливать коня Старшего.       По рассказам кузенов и сопоставив собственный путь, прикинули, что с момента, как они покинули Альквалондэ, прошёл год. Митрим научили их своему времяисчислению, и нолдор стали вести скрупулёзный его отсчет. Морьо с первого появления новых светил отмечал их, и по всему выходило, что с момента пленения Нельо прошёл ещё год. Морьо предложил время до появления новых светил считать по принятому в Валиноре времяисчислению одна тысяча четыреста девяносто восьмым годом Древ, а время после появления Анар и ладьи Тилиона, как назвали новые светила, годами Солнца. И вот уже пятая осень моросила нудным дождём, и стоял плотный туман, в котором постройки и эльдар было видно также ясно, как способы вызволения Нельо. Но вечна только их привязанность друг к другу, а Анар однажды прорвёт тучи. Они продолжали верить. Не в Валар уже — только в себя, и в Нельо в том числе.              

***

             Морьо шёл по пустынным ночным галереям в библиотеку, где любил работать, каждый день записывая в свитки. Аркуэнэ всё понимала, с благодарностью принимая ночи, когда супруг был с ней, и приносила в библиотеку вина и лёгкий перекус, когда Морью оставался там. Иногда он рисовал карты, если охота Тьелькормо возвращалась не только с дичью, но и приносила новое о землях вокруг приозёрного поселения. Их исследовали осторожно, помня о возможных сюрпризах на незнакомой земле.       Свет ладьи Тилиона рассеянным светом освещал Морьо дорогу, а сам он был в мыслях о том, что в тумане не виден путь к цели, но сердце, которое верит, проведёт и в ночи, и во Тьме. А ещё не верит, что боль когда-то притупится и свернётся у ног мягким мурчащим пушистым клубочком памяти. Они больше не верили в благость Валар, но это не означало полную потерю веры. Без этого было бессмысленно вообще пускаться в путь. Но они здесь. Волны Белегаэр и льды Хэлкараксэ не остудили пылающий в их fear пожар, даже наполнив горечью первых потерь сердца.        Перед глазами Морьо встало лицо Нельо, а ветер вздохнул как отец, когда закрывались его глаза. Ночь обхватила Морьо за плечи, и он зябко повёл ими. Начался первый снег пятой зимы. Морьо посмотрел, как растаяла на ладони снежинка, и толкнул дубовую дверь.       Утро угадывалось по ставшему из чёрного серым туману, когда Морьо поднял голову от свитка, поставив точку в двадцать восьмом дне хивуэ (ноября) пятого года Солнца.        — Ради верных мы пытаемся жить полной жизнью, чтобы они видели стойкость своих принцев. И чтобы видел Моринготто, что ему не сломить нас.        — Нельо поступил, как поступил. Кажется, что был другой выбор, но привёл бы он к лучшим последствиям?       Морьо чуть дрогнул уголком губ и повернул голову, когда Финьо сел рядом.       — Сложно не сомневаться, — едва заметно качнул он головой, — и не поддаваться унынию. Никто не заменит нам Аракано и отца. Но я знаю, что тот, кто верит, найдёт дорогу, даже если путь тернист, а цель покрыта Тьмой.       Финьо улыбнулся, смотря не на кузена, а вперёд — в окно.        — Будет снег, — сказал он.              

***

             Тьелпэринкваро заворожённо смотрел, как мощный молот в руках отца опускается на тонкую пластину, не ломая кажущийся хрупким металл, а подчиняя его своей воле. Тьелпэ не просто любил смотреть, как отец куёт оружие, он учился.        — Прекрасная работа.       Тьелпэ первым обернулся на голос дяди.        — Опробуешь? — повернулся к Морифинвэ и Атаринкэ.       — Обязательно, — кивнул Морьо. — А сейчас вы опаздываете на ужин. Ты часто пропускаешь, но сегодня Макалаурэ просит присутствовать, так как будем обсуждать необходимость расширения поселения. Начали рождаться дети, становится тесно. Турко в последнюю охоту обнаружил за лесом, что вдоль озера, землю, которую можно занять. На ней за всё время, что мы здесь, не появилось следов ни других хозяев, ни орков. Вырубить немного леса, и объединить территории. Нужен будет инструмент, вот Макалаурэ и зовёт тебя.       — Иду, — не стал спорить Курво, хотя часто отстаивал своё отсутствие на ужинах. Тьелпэ тоже кивнул.       Морьо развернулся к двери из кузни, но остановился около тлеющего очага, сейчас никем из кузнецов неиспользуемого.       — Я научился у отца различать оттенки огня, — остановился рядом Курво. — После перерождения ты изменился. Твой огонь подобен огню в очаге. Ты можешь мягко тлеть, согревая тех, кто вокруг, но подует холодный ветер, и ты возгораешься, защищая и заслоняя собой любимых. Ты можешь уютно потрескивать, но способен вспыхнуть лесным пожаром и выжечь. Ты переменчив, как эта стихия, но лишь для тех, кто не умеет обращаться с огнем. А тот, кто рождён с ним в руках, способен на великое разрушение и великое созидание.       — Как отец, — кивнул Морьо и уверенно пошёл к двери.        Курво больше ничего не говорил за оставшийся путь, и они почти последними заняли стулья в столовой. Больше них опоздал только Финьо, неся поднос с кубками. Он рассказал, что, торопясь, случайно толкнул в коридоре верного, который нёс поднос, извинился перед ним и без гордыни взял поднос, отправив верного переодеться. Финдэкано разнёс кубки, немного даже развеяв этим почти постоянную грусть.        После того, как обсудили расширение поселения, Тьелпэ не выдержал нетерпения и рассказал о новом мече отца. Курво признался, что создал его из осколков меча отца, усилив собственной мечтой, что этот меч в числе других будет разить Тьму, именно для перерожденного брата. Морьо подтвердил, что обязательно опробует меч, когда все отдохнут, и даже вызвался проводить Курво до его покоев рядом с кузней, чтобы забрать меч и за время до того, как применит его, свыкнуться и сродниться с ним.       — Самое сильное оружие — вера, — сказал Морьо, сжав в ладонях рукоять и посмотрев на брата на пороге его комнаты.               

***

             На завтрак в столовую стекались медленно, с трудом поднимая на вновь входящих тяжёлые головы.        Не досчитались двоих.