Добыча

Студия дрожала от жара прожекторов. Лампы трещали, по полу вились чёрные змеи кабелей. Люди сновали туда-сюда, с головой погружённые в работу, но все камеры — без исключения — были устремлены на него. Винсент Уитман — молодой телеведущий, в темно-синем костюме с маленькой серебряной акулой на лацкане — небрежно тасовал карточки с вопросами. За все интервью он не прочитал ни одной. К чему? В свете софитов он был как рыба в воде. Разноцветные глаза — один зелёный, другой небесно-голубой — изучали гостя в кресле напротив. Импозантный молодой человек, примерно одного с ним возраста, может на пару зим старше. Смуглая кожа с золотистым отливом, непокорные каштановые кудри, с которыми не справился даже лак. Белоснежная рубашка и бордовый жилет подчеркивали его худобу… Одним словом, симпатичная кукла, которая за все интервью не сказала ничего особо интересного, кроме своего глупого радиошоу. — Что ж, мистер Аластор… — Винсент улыбнулся тем самым фирменным выражением, которое одновременно говорило: «я ваш поклонник» и «мне нужны рейтинги». — Должен признать, был чрезвычайно рад знакомству. А уж как рады ваши фанаты — наконец-то они могут не только слышать вас, но и лицезреть! Некоторые, уверяю, уже ищут, куда бы повесить ваш постер! — Ха-ха, c'est vrai [это правда], я отнюдь не часто попадаю в объектив камеры! — Аластор театрально подмигнул. Винсент не менее театрально рассмеялся. — Что ж, раз наше время почти подошло к концу… Может быть поделитесь, каково это быть живым мертвецом? — Pardonne-moi? [Простите?]— переспросил Аластор, с тем самым бархатным акцентом, от которого у дам всех возрастов подкашивались ноги. — Радио умирает, — пожал плечами Винсент. — Ещё немного — и ваш формат останется только в музеях… среди прочего старья, если вы понимаете о чем я. — Перегибает, — шепнул один из операторов, Джереми, толкнув коллегу локтем. — В каком-нибудь Саут-Бронксе радио ещё поживёт. Аластор хмыкнул, чуть склонил голову, улыбнулся одними уголками губ и протянул: — Винсент, mon ami [друг мой]… вы так легко говорите о смерти, как будто вы с ней на коротком проводе… Но позвольте уточнить, вы спрашиваете меня как радиоведущего? Или как человека, чья кожа потемнее вашей? Брови Винсента подпрыгнули вверх. Кто-то вне кадра уронил карандаш и в звенящей тишине студии это прозвучало как раскат грома. — Нет-нет, что вы! — поспешно замотал головой Винсент. — Я имел в виду… э-э… каково это — делать своё дело ради идеи. Быть преданным ремеслу, вопреки популяризации телевидения! Он выдавил улыбку. Аластор усмехнулся, поправляя очки на цепочке. — М, забавно, как многие американцы искренне уверены, что всё, что старше сорока лет или темнее стакана молока — бескомпромиссно обречено… Где-то за операторами кто-то настойчиво зашептал: — Господи, заткни его… Жесты полетели Винсенту — от режиссёра, от продюсера, от спонсора трансляции. «Хватит. Съезжай с темы. Умоляем». И он попытался: — В любом случае вы невероятно целеустремленный, раз продолжаете так уверенно плыть против стремительного течения технологического прогресса! Это определённо достойно уважения и я могу смело назвать вас человеком вдохновляющим. Он посмотрел на Аластора и в глазах его читалась немая просьба. Аластор это заметил. — Спасибо, Винсент. Мне действительно приходится много работать, чтобы оставаться в эфире… — он мягко улыбнулся, но затем в улыбку его просочился яд. — В конце концов я же не белый, мне ни что не даётся за красивые глаза. Кто-то раздраженно вздохнул: «CUT!». Студию заполнил белый шум голосов и техники. К интервьюеру подбежали сразу трое — режиссёр, пиарщик и ассистент продюсера. Одинаково бледные, улыбками, которые крошились прямо на лицах, они начали вежливо умолять: — Давайте… не будем разжигать конфликт в интервью? — Ради наших телезрителей и радиослушателей, разумеется... Винсент почти не слышал их голосов. Он смотрел на Аластора и чувствовал, как кровь внутри начинает бурлить. Эта выскочка в наглую испортил мотор и теперь как ни в чем не бывало с улыбкой наблюдал за тем, как перед ним чуть ли не падают ниц. — Винсент, — пиарщик слегка толкнул телеведущего в плечо. — Извинись перед нашим дорогим гостем за все это недоразумение. Жар обдал лицо, из-за чего его уши предательски покраснели. Проглотив стыд, Винсент выдавил: — Простите, мистер Аластор. Мои слова были… неправильно поняты. Аластор улыбнулся — хищно, торжествующе, так, будто он только что вскрыл Винсенту грудную клетку и увидел, из чего тот собран: дешёвые амбиции, хрупкая гордость и жажда славы. Тихое, сухое щёлканье языка. — Так и быть, соглашусь на дубль два, — и добавил чуть тише, так чтобы слышал только один Винсент: — Во имя развлечения. А оно, знаете ли, любит жертв. Когда софиты погасли и режиссёр объявил окончание съёмки, Аластор плавно поднялся с кресла. — Au revoir, mon cher! [До встречи, дорогуша!]— наигранно пропел он, уходя с площадки. Винсент сжал кулаки. Наглая, самодовольная выскочка. Как борзо улыбается, вкушая его унижение… Он убьёт его. Прямо сейчас. Винсент встал, шагнул следом. Рука скользнула в карман, нащупывая пластмассовый корпус канцелярского ножа… — Винсент! — дорогу ему перегородил продюсер. — Нам нужно обсудить формат следующих эфиров, ты ведь помнишь, что мы… — Да-да, разумеется, — отмахнулся Винсент. — Потом. Я спешу. — Прямо сейчас? Но… Винсент уже обошёл его, только вот где… Где этот длинноногий выскочка в жилете, которого он собирался затащить в подсобку и вырезать ему улыбочку побольше?.. — Эй! — он резко повернулся к знакомой фигуре у камер. — Джереми! Где Аластор? — А?.. А… Он ушёл. — Что? Куда? — Да без понятия, — Джереми почесал затылок. — Вниз, наверное… Винсент сорвался с места, с тяжёлым ударом распахнул дверь студии и выбежал в коридор. На улице — ночь, влажный асфальт, редкие прохожие. И ни единой тени, похожей на его добычу. — Где ты, сукин сын… — прошипел Винсент, настороженно оглядываясь по сторонам. — Я чую, ты где-то рядом. И правда — что-то мелькнуло за углом. Винсент дёрнулся, почти на инстинктах, обогнул кирпичную стену. Тощая городская кошка запрыгнула на мусорный бак. Пальцы сжались в кулак так крепко, что костяшки побелели. Удар по стене. Ещё удар — глухой, тупой, выдирающий злость вместе с кожей. Облако пара сорвалось с губ в холодный ночной воздух. — Ничего… — прошептал Винсент, глядя на алые полосы, стекающие по пальцам. — Я тебя найду… Ты от меня никуда… не денешься. И впервые за весь день он обнажил зубы в искренней, пускай и недоброй, улыбке. • • • Пар остыл, огонь в грудной клетке стал терпимым. Мысли улеглись, здравый смысл вернулся к Винсенту, и он даже испытал лёгкое чувство благодарности к Аластору, который, очевидно почуяв опасность, дал деру. Ведь если бы он зарезал его в тот вечер в студии, без последствий бы точно не обошлось. Он ведь был не «своим», а гостем. Дело вряд ли бы замяли, боссы бы провели расследование, слухи переплелись бы с темой расизма, которую они так отчаянно пытались приглушить. Слишком много шума. Слишком мало вкуса. Ничего. Винсент подождёт. Неделю, месяц, год, да хоть семь лет. Выкроит выходной и проследит за Аластором от радиостудии… Но судьба не любит планы и распорядилась всем иначе. В один из вечеров Винсент задержался на работе дольше обычного. Джереми исчез — буквально растворился — и ему пришлось монтировать сюжет с каким-то дрожащим новичком, который ронял плёнки, путаясь в катушках, и каждые десять минут пропадал за кофе, будто пытался утопить в нём свою неопытность. — Что бы я без вас делал, мистер Уттман, — с улыбкой тараторил парнишка, подавая Винсенту пальто. — Gracias, muchas gracias…[Спасибо, большое спасибо] — Сколько раз говорить, я не понимаю, когда ты что-то там бормочешь на своём островном языке, — раздраженно закатил глаза Винсент, поправляя рукава. — Если работаешь паршиво, то хотя бы говори как американец. Улица встретила его ленивым шорохом шин, далёким гулом трамвайных линий и запахом мокрого асфальта. Винсент втянул голову в воротник, поднял его повыше, чтоб холод не пробрал до костей. Прохожие спешили поскорее разойтись по домам, пока на землю не обрушился ливень. Винсент тоже ускорил шаг… и вдруг заметил на остановке под мигающим светом фонаря знакомый силуэт. Аластор. В бежевом тренче, который так подчеркивал его тончайшую талию. В руках он держал дорожную кожаную сумку, на вид увесистую. Все размышления Винсента о сдержанности, о терпении, о самоконтроле рассыпались, словно карточный домик. Он не заметил, как пальцы сами поправили воротник ещё выше, как он надвинул шляпу на глаза. Не понял, в какой момент перешёл улицу и затерялся в людском потоке, смешавшись с серой массой уставших после долгого рабочего дня горожан. Но шаги сами вели его вперёд, ближе… ближе… Аластор не видел его, не оборачивался. И всё же что-то в осанке, в лёгком, почти незаметном наклоне головы… Чёрт возьми. Он знал что Винсент рядом. Чувствовал его приближение, как зверь чует дыхание охотника. И, кажется, ему это нравилось. Скрежет металла, визг тормозов. Трамвай подъехал к остановке. Насвистывая что-то себе под нос, Аластор вошёл внутрь, пока Винсент смотрел на свои дрожащие руки. «Почему я не толкнул его под колёса?.» — эта мысль полоснула сознание так резко, будто лезвие царапнуло внутреннюю сторону черепа. Силой отбросив размышления, Винсент скользнул за Аластором. Шляпа и высокий ворот сделали свое дело, скрывая лицо, и карие глаза не удостоили его даже мимолётного взгляда. Трамвай шёл долго. Очень долго. Город таял за окнами: сначала серые кварталы, потом склады, потом — пустота, освещённая лишь редкими фонарями. Пассажиры сходили по одному, по два, пока в вагоне не осталось почти никого. А Винсент всё сидел. Сидел и смотрел на кудрявый затылок Аластора. Когда трамвай остановился на конечной, он, крепко сжимая ручку сумки, вышел на воздух, с тем спокойствием человека, который точно знает, куда идёт. Винсент сошел тоже. Он был словно под гипнозом — ни мыслей, ни плана, только слепое, вязкое притяжение, тянущее его за силуэтом впереди. Когда тот остановился у кассы, чтобы купить билет, Винсент замер в тени неподалёку. И вдруг к нему подошли двое. — Эй, снежок, — ухмыльнулся темнокожий мужчина в рабочей одежде. — Чего забыл в нашем районе? Вокс нахмурился, инстинктивно отступил назад, отрезав: — Я спешу. — Белые вечно куда-то спешат, — усмехнулся второй, длинно вытягивая слова. — Не забудь впопыхах передать за проезд. — Не забуду, — огрызнулся Винсент, как вдруг из мужчин схватил его за воротник пальто, притягивая к себе. — Глухой или что? Гони за проезд, если не хочешь чтобы я вправил тебе зубы. — Господа, у вас всё в порядке? — Аластор вырос за их спинами так внезапно, что можно было подумать он появился из-под земли. Сердце чуть не выскочило из груди, Винсент дернулся, вжимая голову в плечи. Мужчины переглянулись. — Чего тебе? На платформу скользнул поезд. Винсент выхватил из кармана макетный нож и полоснул им по руке, что никак не хотела выпускать его пальто. Мужчина зашипел, разжимая пальцы, и Винсент под отборную ругань рванул к дверям последнего вагона. Пробежав, кажется, половину поезда, он прижался к стеклу, едва дыша. Винсент не верил в Бога, но тот момент вся его сущность молилась: «Пусть он заходит… Пусть он заходит… Пожалуйста…» Винсент шумно выдохнул, ощущая, как напряжение наконец спадает, оставляя после себя сладкое облегчение. Аластор в поезде. Вагон качнуло, и город остался далеко позади. Огоньки улиц растворились, сменившись чернильной тьмой пригорода, а затем — густым, беспокойным мраком леса. • • • Скрипнули тормоза. Забытая Богом станция с облупленной вывеской и единственным фонарём, мерцающим, словно на последнем издыхании. Аластор спрыгнул на платформу и, выждав, Винсент тоже сошел. Узкая, поросшая кустами тропа… Что он делает? Куда и зачем идет? Ответов не было, но все происходящее становилось сумашествием, даже для безумца. На поляне окружённой елями стояла хижина лесоруба. Крыша просела, стены покосились. Очевидно здесь уже давно никто не жил. Аластор остановился на крыльце, роясь в карманах в поисках ключей и негромко напевая себе под нос: — Who needs a busboy now that you've got the chef… [Кому нужен официант, когда входит шеф…] Дубовая дверь разделила стройную фигуру Аластора от прячущегося в кустах Винсента. Тот ждал, считая удары сердца, пока они не стали слишком болезненными. Нет, он не мог больше сидеть в засаде… Досчатые ступени тихо скрипнули под его весом. Винсент прижался к стене и осторожно заглянул в окно. И то, что он увидел там, сквозь чуть приоткрытые шторы, заставило кровь стынуть и одновременно вскипать так резко, что он позабыл как дышать. Комната внутри хижины выглядела так, будто в ней обитал сам Дьявол. На стенах темнели разводы и пиктограммы, начерченные кровью. С потолка свисали какие-то спутанные нити, перья, костяные подвески и маленькие обереги, которые мог смастерить только тот, кто не по наслышке знал, что такое вуду. В углу — алтарь, где между черных свечей покоилось старинное радио. Аластор прошёлся по комнате, с видом хозяина возвратившегося домой, поставил сумку на стол, расстегнул замок и вынул оттуда голову. Джереми. Глаза остекленевшие, рот полуоткрыт, будто он всё ещё пытался молить о пощаде. — Ça va, mon cher? [Ты как, дорогуша?]— хмыкнул Аластор. Он ласково провёл пальцами по спутанным волосам своей жертвы, с таким трепетом, что в груди Винсента что-то треснуло. — Nous avons fait un long voyage, hein? [Мы проделали долгий путь, не так ли?] — продолжил он, улыбаясь так, будто разговаривает со старым другом, а не с отрезанной головой. Винсент вцепился пальцами в подоконник с такой силой, что под ногтями остались кусочки лака. «Это сон… Это бред…» Но как акула чует запах крови за километр, так и он ощущал медовый запах мертвечины сквозь стекло. И он был настоящим. Чувство, похожее на смесь страха и вожделения жаром обдало позвоночник, осело в костях, заставило всё внутри содрогнуться и сладко заныть. «Вот кто ты есть, Аластор… — дыхание Винсента оставило мутный след на стекле. — Демон». Аластор между тем всё так же ласково ворковал над головой Джереми, будто рассказывает ребёнку сказку перед сном: — Repose-toi, mon cher… [Отдыхай, дорогуша…] — голос мягко вибрировал, сладкий, обволакивающий, почти убаюкивающий. — On a encore tant de travail devant nous… [У нас ещё так много работы…] Пальцы скользнули по холодной щеке покойника, и вдруг рука Аластор застыла. Он повернул голову к окну резким, хищным движением. Винсент едва успел отпрянуть, спиной ударившись о бревенчатую стену хижины. Воздух вышибло из лёгких, сердце забилось о ребра словно пойманная птица. Он прижал ладонь к рту, чтобы приглушить дыхание, рваное, горячее, слишком шумное. Но губы… губы не слушались. Они сами расползались в улыбку. Живую и безумную, такую, какой он никогда не позволит попасть в объективы камер. Дрожь охватила колени, будто в них вбили гвозди. Казалось, стоит сделать шаг — и они подломятся. «Господи! — нет, он не верил в Бога, но сейчас этот возглас вспыхнул в голове сам собой. — Так вот какое оно, чувство добычи…» Он впервые на охоте стоял по ту сторону дула. И это… Это было неправильно. Дико. И настолько опьяняюще, что от одного осознания у него на коже выступили мурашки. Смерть с французским акцентом подходила к окну. Свет из него ложился на пол веранды ярким желтым прямоугольником, и Винсент замер, заворожённо наблюдая, как на нём проступает тень Аластора: голова, острые плечи, рука, протирающая грязное стекло. Сухая ветка, что валялась на досках, обманчиво слилась с чёрным силуэтом. «Оленьи рога… Подходящее украшение для смерти…» Винсент впился зубами в собственную руку. Другой рукой он царапал стену, следуя старому, почти инстинктивному позыву впиться во что-то, чтобы тело продолжало слушаться, чтобы помнил: нельзя шуметь, нельзя выдать себя. Аластор зашторил шторы, утопив веранду в темноте. Дрожащий, рваный выдох сорвался с губ Винсента. Глаза закатились сами собой, скрываясь за густыми ресницами. Тело пульсировало — удовольствием, страхом, жаждой. Из носа хлынула кровь, и он вслепую вытащил из кармана платок… Никогда, НИКОГДА, он не ощущал себя настолько живым. Винсенту потребовалось время, чтобы хоть немного прийти в себя. Вытерев лицо от крови, он, все так же неглядя, сунул платок в карман и только сейчас обратил внимание, что он пуст. Нож. Нет ножа. Он порылся в других карманах, обыскивая себя так бешено, будто надеялся призвать оружие из воздуха. Но тщетно. Губы Винсента задрожали в нервной улыбке. Наверное, выпал на вокзале. Смешно… За одной стенкой от него — демон, гуляющий среди смертных, а он — безоружен, как ребенок. Да, в драке он мог убить чем угодно: ручкой, карандашом, шнурками… Но Аластор… Господи милостивый, Аластор… Слишком опасный, чтобы броситься на него с пустыми руками. — Терпение… — прошептал Винсент. — Судьба снова учит меня терпению… Ему хотелось остаться. Хотелось раствориться в этой тьме, в этом запахе крови и сладкого гниения, в ощущении охоты наоборот. Хотелось снова почувствовать этот срыв дыхания, дрожь, огонь в венах. Хотелось жить, чёрт побери, а рядом с Аластором жить получалось пугающе хорошо… Но он был вынужден отступить. Опять. Но это точно в последний раз… • • • Ночь прошла без сна, оставив на утро ощущение лёгкого тумана перед глазами. Впрочем он тут же растаял, когда после нескольких длинных гудков в трубке раздался голос Аластора: — Алло? — Аластор, неужели я все же до вас дозвонился? — бодро поздоровался Винсент. — Конечно, Вы же уже девятый раз звоните, Винсент. Пришлось оторваться от эфира, чтобы узнать что там у вас за пожар. Винсент вспыхнул, неловко рассмеявшись. — Девять? Да, возможно я немного переборщил… Просто хотел предложить новое интервью. У меня есть кое-какие материалы… Думаю, вам будет интересно взглянуть, вы невероятно подняли рейтинги нашему каналу... Пауза. Слишком долгая, словно Аластор намеренно тянул его нервы между пальцами. — Опять? Mon cher [дорогой], повторяться — невыносимо скучно! Аккуратная словесная пощечина. Винсент проглотил воздух. — Значит, не хочешь интервью… — У меня дела, Винсент, — перебил Аластор, внезапно резко, как будто почувствовав, что этому собеседнику можно приказывать прямо. — Удиви меня чем-то стоящим или я сброшу через три… Два… — Свидание! — выпалил Винсент. — Прошу, только одно свидание! Тишина. Телеведущий почти ощутил, как по ту сторону телефонной линии Аластор медленно поднял бровь. — …то есть, деловое свидание — продолжил он быстро. — Так, посидим на студии, обсудим кое-какие планы на будущее… — сглотнув, Винсент склонился над столом, чуть тише добавив. — Никаких камер, только ты, я и маленькая записная книжка. Прошу. — ...Quel intrigant [Какой интригант]— короткий смешок обжёг ухо телеведущего. — Bien. [Хорошо.] — Ты придёшь? — Жди меня в девять вечера. Гудки растаяли в тишине. Связь оборвалась — и вместе с ней у Винсента будто выдернули подпорки. Он выдохнул. Глухо, судорожно. А потом просто рухнул грудью на стол, прижимая горячий лоб к прохладной поверхности. Сердце било барабанную дробь. Галстук давил на горло, будто пытаясь придушить, да и вообще вся одежда стала какой-то тесной. Казалось ещё один вдох и ткань разойдется по швам. «Чёрт…» Он провёл ладонью по лицу, пытаясь вправить мысли обратно в голову. Не помогло. По ощущениям от этого короткого разговора с Аластором он был почти пьян. «Он придёт. Он действительно будет здесь…» Губы расплылись в улыбке. Чуть-чуть — и он бы засмеялся вслух. Но сейчас не время расплескивать восторг. Он поднялся, шатко, словно весь мир качнуло, и вздохнул ещё раз, втягивая воздух, как человек, пытающийся укротить самого себя. — Так… ключи… — пробормотал он. Да. Сначала выкрасть ключи от студии, чтобы никто не сунулся внутрь во время их «делового свидания». Потом привести себя в порядок, сделать вид, что он не находится в полушаге от инфаркта, не захлёбывается ожиданием и не горит изнутри от одной мысле об Аласторе… Ну и дожить до девяти, разумеется. Сегодня ночью в этой студии случится что-то, от чего весь мир перекосится. • • • Ночь легла на город, и студия опустела. Тишина, только гул вентиляции и редкое потрескивание старых ламп. Дверь с тихим щелчком открылась. Аластор появился на пороге так непринуждённо, словно это его собственное рабочее место. Винсент шагнул ему навстречу. — Как по часам, — усмехнулся он. — Рад видеть тебя. Он дружески хлопнул Аластора по плечу. Тот покосился на его руку с лёгким прищуром. — Quel enthousiasme. [Какой энтузиазм] — он достал из внутреннего кармана небольшую записную книжку, и щёлкнул ручкой. — Что ж, я полностью готов к обсуждению «грандиозных планов на будущее». — О, планы грандиозные, — заверил Винсент. Его разноцветные глаза по-хищнически сверкнули. Он повёл гостя по коридору. Основной зал встретил их двумя мягкими креслами — бархатными, удобными, словно созданными, чтобы в них не сидели, а утопали. Это место не изменилось с момента их первой встречи здесь, только оборудование не так резало глаза. Винсент на секунду задержал дыхание — и сделал шаг назад, закрывая за ними дверь. Медленно. Почти торжественно. — Располагайся, — улыбнулся Винсент, жестом указывая на кресло справа. Он обошёл стол, открыл низкий шкафчик, где стояли бутылки, отливавшие янтарём и льдом. — Виски? Джин? — он поднял взгляд. — Если хочешь, могу смешать «Сазернак», я подрабатывал барменом в колледже. — Пить на работе? — Аластор усмехнулся, повесив на подлокотник трэнч. — Как непрофессионально. Винсент замялся, неловко почесал затылок, пытаясь переиграть: — Ну… иногда полезно… расширять рамки дозволенного, — пробормотал он, но, запнувшись на собственных словах, благоразумно решил замолчать. Он поставил бутылку обратно, сел в кресло напротив, закинув ногу на ногу, и на мгновение прикрыл глаза, собираясь с силами. В голове десятки раз прокручивал этот разговор, оттачивал интонацию, подбирал слова… но теперь, когда Аластор сидел напротив, всё, что казалось надёжным, вдруг стало тонким льдом над очень глубоким омутом. Но отступать некуда. Винсент медленно, почти театрально откинулся в кресле, опираясь на подлокотник — жест слишком выверенный, чтобы быть случайным — и заглянул в бездонные карие глаза. — Скажи, Аластор… ты веришь в Бога? В вознесение души после смерти? Всё же работа на телевидении не прошла даром: он умел строить разговор. В голове же был чёткий план, в котором каждая ступень была заранее выставленной ловушкой. Сначала разговор о Боге, о душе — безопасная прелюдия. Затем о смерти плавно перейти к исчезновению Джереми, неспешно поставить Аластора в щекотливое положение расспросами, об убитом, а дальше… А дальше будет «дальше». Их личная ночь истины, где один наконец перестанет скрываться, а второй — перестанет притворяться человеком. Но из всей этой тонкой конструкции первый же ответ Аластора снес всё к чёртовой матери: — Я поклоняюсь Лилит, Всевладыке нашему Сатане, и Рози, матери всея каннибалов. Винсент застыл. На секунду мыслительный процесс завис, как компьютер, получивший неправильную команду. Аластор смотрел на телеведущего спокойно, с мягкой, почти невинной улыбкой, как будто этот ответ был абсолютно нормальный. — А…— голос дрожал и не слушался, но Винсент, быть может из силы привычки, продолжал. — У нас тут… сотрудник на днях пропал без вести… — Джереми? — уточнил Аластор, без тени смущения. — Я убил его. Из его мозгов получилась восхитительная джамбалайя, — язвительная улыбка скользнула по губам. — Я даже думал принести тебе немного на пробу, mon ami [друг мой], но ты так настаивал, что это сугубо деловая встреча, что я передумал. Винсента словно ударило током. Жар разорвал холодную оболочку. Кровь забурлила, поднялась к вискам. Он бессознательно оглянулся по сторонам, как будто ища подтверждения — точно ли они одни. Затем медленно повернулся к Аластору, и на его губах заиграла улыбка. — Я знал… — выдохнул он, и тут же рассмеялся, не веря своему счастью. — Я знал, что ты Дьявол! Порождение тьмы и греха, жаждущее крови! Аластор закатил глаза и уже было открыл рот, но Винсент, внезапно, перебил его: — Я такой же, — он поднялся почти рывком; шаг его стал быстрым, решительным, словно он наконец сбросил цепи. Он мерил студию стремительными, нервными кругами. — Я знаю, какое это чувство. Жить в пустоте… но вырыть в ней путь к божеству. Я убил многих, Аластор! Даже здесь, в этой студии! Многих убрал со своего пути, чтобы никто не помешал мне… безнаказанно убить ещё больше! И каждый раз… — его голос сорвался на хрипотцу,— каждое убийство будит во мне дрожь… такую… такую п-прекрасную… Он остановился, полной грудью втянув воздух, будто пытаясь погасить внутри себя раскалённый уголь. Жар стремительно распалял кожу, возбуждение билось в пульсе — стоило лишь вспомнить хижину, лес, руки радиоведущего, поглаживающие волосы мертвеца. — Мы… мы с тобой из одного теста, Аластор. Ты и я… — шёпот стал мягче, ниже, интимней. — И от этой мысли… я чувствую себя живым. По-настоящему. Он медленно опустился на колени перед креслом, как паломник перед алтарём. Его пальцы нашли руку Аластора — худую, теплую — и сжали бережно, с благоговейной нуждой. — Ты единственный, кто меня поймёт. Единственный, кто ощущает то же, что я… Мы должны держаться вместе, верно?.. В студии воцарилась гробовая тишина, даже лампы перестали трещать. Аластор держал взгляд Винсента — тот вспыхивал сапфировой синевой и изумрудным холодом. Затем он протянул свободную руку, неторопливо, почти ласково, и провёл пальцами его по голове, зарываясь в чёрные пряди, где, не смотря на молодость, серебро уже начинало плести свою паутинку. — О, Винсент… — выдох прозвучал как начало признания. И вдруг — хохот. Сначала тихий, сдавленный… потом громче. Гораздо громче. А затем уже открытый, искренний, звонкий, до дрожи в стенах. Аластор откинулся назад, одной рукой закрыв глаза, другой почти толкнув Винсента. — Ты серьёзно?! — Аластор едва перевёл дыхание, смеясь так, что кресло слегка покачнулось. — Ты правда думаешь, что ТЫ похож на МЕНЯ? Винсент застыл, не моргая глядя на Аластора, ошеломлённый и сбитый с толку, пока радиоведущий продолжал: — Garçon qui tue pour tuer [Мальчик, убивающий ради убийства]... Ты сталкерил меня, как озабоченная школьница! Посеял свое единственное оружие, — он вытянул из кармана нож Винсента и помахал им перед его носом. — У тебя, ведь, запасного с собой не было, я прав? А потом, когда увидел, чем я занимаюсь a mon charmant petit domicile [в моем прелестном маленьком домике] — ты едва не упал в обморок! Все на что хватило твоей «храбрости» — пускать слюни, глядя в окно! Какими непотребствами ты там занимался, Винс? Ох, какие вздохи… да их сквозь стены было слышно! Аластор сделал глубокий вдох и лениво вытянул из кармана пиджака аккуратно сложенный носовой платок. На белой ткани темнели следы крови, а в углу была вышита маленькая голубая акула. — И визитку свою мне оставил, чтобы я уж точно понял, кто именно по мне так вздыхал… — Аластор покачал головой, вытирая выступившие от смеха слёзы, после чего взглянул прямо на Винсента с издевательским сочувствием. — Это всё… очень по-гейски. Так по-гейски, что я, честно, удивлён, что ты, стоя на коленях, всё ещё не достал обручальное кольцо, — Он облокотился на подлокотник, наклонился к Винсенту, бережно положил платок в его нагрудный карман и заключил: — Ну что? Всё ещё уверен, что мы с тобой похожи? Как по мне, Винсент, ты просто жалок. Слово ударило, как пощечина прямо в сердце — в то, которое Винсент только что распахнул перед Аластором. Он смотрел на него — на того единственного, кого он решился признать равным… даже больше чем равным. Единственного, кого он вознес. И этот человек растоптал его, не моргнув. Глаза Винсента затуманились, дыхание прервалось издав сдавленный едва слышимый полу-всхлип. Аластор повёл бровями. — Oh, ne pleure pas, bébé… [О, не плачь, малыш] — насмешливо проворковал он на языке любви. И в этот момент в груди Винсента произошло короткое замыкание. Плотно сжав кулак он с силой ударил Аластора в лицо, чтобы стереть эту улыбчивую гримассу раз и навсегда. Удар получился звонким, так что радиоведущий едва не вывалился из кресла. Очки слетели, пролетев через половину студии, и с треском разбились о стену. Аластор замер провёл языком по выступившей на губах крови и, обножив зубы в дикой улыбке, прошептал: — Enfin. [Наконец-то.] Прозвучало это почти ласково и в следующее же мгновение Аластор сорвался с места. Он врезался в Винсента всем телом. Тот уже успел подняться, поэтому удар пришёлся так, что его повалило на кресло, которое опрокинулось под тяжестью сцепившихся мужчин, скрипя и гулко ударяясь об пол. Голова шла кругом но не столь от боли, сколько от жара, который пронзил позвоночник, расплескавшись по нервам огненной дрожью. Пальцы Аластора сомкнулись на его горле — цепко, жестоко. Худой, внешне почти изящный, в бою он становился чем-то неестественно сильным: мышцы под кожей будто превращались в сталь, делая хватку чудовищно звериной. От неё было невозможно вырваться… Почти. Винсент, захрипев, подался вбок, ударил локтем под рёбра, снова, ещё раз — и на секунду ослабленные руки позволили ему вывернуться. Они перекатились по полу, и под рукой Винсента блеснул знакомый металл. Он схватил канцелярский нож и движением, быстрым как рефлекс, вогнал лезвие в спину Аластора. Ткань порвалась. Белая рубашка раскрылась кровавым цветком. Зашипев, Аластор ударил Винсента коленом в солнечное сплетение — так точно, что того выгнуло дугой. Следующий удар пришёлся аккурат в нос. Хлынула кровь. Пока Винсент, судорожно ловил воздух, Аластор уже схватил со стола длинный монтажный шнур, и накинул ему на шею. Рывок — кабель затянулся, как удавка. Мир Винсента сузился до сдавленного хрипа, бешеного стука крови в ушах и сладости. Той грязной, недопустимой сладости, что обжигала каждую клетку. Он застонал — низко, откровенно — и глаза его закатились, как будто душение было не пыткой, а кульминацией. — Конченый извращенец, — выдохнул Аластор, скривившись. Руки его тянули сильнее, слышно было, как хрустнул один из шейных позвонков — но в следующий миг Винсент, почти не видя от слёз кислородного голода, дернул ножом вверх, разрезая кабель. Он ненароком полоснул лезвием и собственную кожу у ключицы — горячая, свежая кровь хлынула, но он даже не обратил на это внимание. Рывок. Переворот. И вот уже он сверху. Тяжело дыша Винсент навис над противником, впиваясь ногтями в тонкие запястья, и впечатался тазом в таз так резко, что Аластор впервые за ночь зажмурился. — Осторожнее, щегол… — прошипел он, пытаясь вывернуться. — Не любишь, когда с тобой жёстко? — хрипло усмехнулся Винсент, наклоняясь к нему так близко, что его дыхание обожгло смуглую кожу. Пальцы коснулись шеи, чувствуя пульс, сомкнулись на челюсти. — А мне нравится заставлять твоё сердце биться быстрее… Винсенту не хватало воздуха. Не хватало самоконтроля. Не хватало хоть капли трезвости, чтобы остановиться. Кровь била в виски, внутренности стягивало жаром… Он сорвался и резко, почти отчаянно, впился губами в губы Аластора. И этот поцелуй на одно хрупкое, едва уловимое мгновение действительно остановил Аластора. Винсент оказался прав — сердце действительно участило ритм… но не от волны страсти, а от парализующего до костей ужаса. Нет. Это не правильно. Не так проходит его охота. Не так ведут себя жертвы… Жертва может плакать, сопротивляться, умолять, трястись, биться в истерике… Но целовать своего убийцу — нет. А его, Аластора, вообще не имеет права целовать никто! Никогда! Ни при каких условиях!!! ОН НЕ ДОБЫЧА!!! Осознание нарушения табу ударило Аластора сильнее ножа. Он дернулся, сначала чуть судорожно, потом яростно, как зверь в капкане. Рык сорвался с его горла, хриплый, рваный. Он сжал кулаки, так что захрустели костяшки, попытался отвернуться, вывернуться, сбросить, хоть как-то вернуть мир в исходное, правильное положение. А Винсент… Он был где-то далеко, на седьмом небе. Аластор бился, шипел и кусался, а он, крепко сжимал его запястья и прижимал коленом бедра, так что не вырваться. Никогда ему не было так хорошо. Грудная клетка будто стала тесной, электричество прошибало от рёбер до паха. Он едва дышал, и всё равно продолжал целовать — снова, и снова, и снова, будто если остановится — жизнь прервётся. Его пальцы — горячие, дрожащие — потянулись к рубашке Аластора. Ткань натянулась, затрещала у швов, и порвалась. Аластор жмурился, рвался, изогнувшись всем телом, пытался выдавить из себя истеричное «Винсент!», но чужие губы душили этот звук, превращая его в приглушённый, сорванный рев — отчаянный, яростный и беспомощный. Впервые на охоте Аластор оказался по ту сторону дула. И ему это совершенно не понравилось. Чужие руки были словно дьявольские тиски: чем сильнее Аластор бился, тем жёстче был захват. Каждый рывок только глубже загонял в ловушку. И тогда… Аластор сделал вдох, собирая свою волю в кулак — всю, до последней крупицы, до последнего острого, жалящего кусочка…и расслабился. Тело его обмякло, как будто душа покинула тленную оболочку. Ладонь Винсента, жадная и торопливая, легла ему на живот, нежно поглаживая, поднимаясь вверх по выпирающим ребрам к груди. Под смуглой кожей в отчаянном ритме билось сердце, и от этого захватывало дух. — О, Аластор...– благоговейно прошептал Винсент и поднял раскрасневшиеся глаза к лицу укрощённого им демона. Аластор лежал под ним, мокрый, взъерошенный, будто выброшенный на берег после шторма. На его груди и лице блестела свежая кровь, чужая или его собственная, не разберешь. Дыхание было тяжёлым, рваным, горячим — почти срывающимся на стон от злости и унижения. Уголки губ — всегда растянутых в фирменной улыбке — била лёгкая судорога. Кажется маска вот вот спадёт... Но главное — глаза. Огромные, с дрожащими спутанными ресницами, блестящие в полумраке так, что стали почти совсем оленьими. Глаза загнанного зверя, который смотрит на хищника: яростно, с холодной ненавистью… и сдавленным вынужденым покорством. Винсент смотрел на него, чувствуя, как где-то глубоко внутри него раскрывается чёрный лотос восторга. От отсутствия сопротивления, пальцы чуть-чуть, почти незаметно, но всё же ослабели. И в эту секунду Аластор взорвался. Руки, до того расслабленные, внезапно вырвались из захвата, и прежде чем Винсент успел среагировать, Аластор вложил всю ярость, весь ужас, всю силу в один точный удар. Хруст. Винсента отбросило назад, кровь брызгала из сломанного носа, капая на пол и стекая по искусанным губам. Ещё удар. Аластор вырвался из-под него, почти скользя по полу и сбрасывая рваную рубашку с плеч. Под штаниной — скрытое крепление. Ловко выхватив револьвер, Аластор направил ствол в лицо Винсента. Руку лихорадочно трясло. «Как ты посмел…» Рот приоткрылся — но ни слова не вышло, лишь хриплый, оборванный вдох, похожий на звериное рычание. А Винсент, с разбитым лицом, с кровью под носом, с диким блеском в глазах смотрел на него… как на Бога. Аластор вновь вздохнул. Единственное, чего он сейчас хотел, единственное, что смогло бы вернуть мир на место… развернуть оружие и всадить пулю себе в голову. Уничтожить сам факт того, что кто-то посмел желать его так, так грязно, так хищно, так… владеюще. Но Аластор не сделает этого. Не даст Винсенту победить, не сегодня… Уголки губ дрогнули — пародия на улыбку. Аластор медленно опустил револьвер. — Хочешь перестать быть жалким куском дерьма? — выдохнул он, глядя на Винсента сверху вниз. — Придумай цель повыше. Создай культ, плевать, сделай хоть что-нибудь, что даст тебе, ничтожеству, смысл. Он уткнул дуло в лоб противника, заставив того запракинуть голову, и, глядя в самую душу, прошипел: — Я не убъю тебя, потому что ты не достоин быть моей добычей, Винсент. Имя сорвалось с языка так, будто оставило ожог. Аластор резко развернулся, схватил валяющицся на полу трэнч, накинул его на окровавленные плечи — и быстрым шагом вышел из зала. Дверь, хлопнув, отбила короткое раскатистое эхо, оставляя Винсента в тишине и в том странном, сладком огне, что до сих пор пульсировал в его груди. Тяжело дыша, он привалился спиной к холодным плитам. Боль отзывалась в каждом суставе. Каждый вдох — колол легкие. Где-то кровоточили свежие раны, где-то кожа горела от синяков и царапин, но всё это было… ничтожным фоном. Главное было в голове. Там всё ещё звучал голос Аластора — резкий, дрожащий, бешено яростный. Он провёл языком по разбитой губе и тихо рассмеялся — хрипло, выдохом, почти беззвучно. Рука нащупала что-то мягкое — ткань, тёплую, помятую, пахнущую табаком, кровью… и им. Рубашка. Брошенная, забытая, слетевшая, когда Аластор вырывался. Винсент подтянул её к груди, прижал, вдохнул глубоко и жадно, и окончательно распластался на полу — избитый, израненный, но странно довольный. Перед тем как провалиться в беспамятство, он успел прошептать: — Ты пожалеешь… • • • П о с л е с л о в и е Через два дня после событий, о которых так и не узнал широкий зритель, популярного радиоведущего, известного как Аластор, обнаружили мёртвым в лесополосе неподалёку от железнодорожной станции. Смерть наступила от огнестрельного ранения в голову. Год спустя, ровно в ту же дату, на местной телестудии произошло массовое самоубийство, унесшее жизни почти всех сотрудников. Среди погибших оказался и директор канала Винсент Уттман. Связи между двумя трагедиями, следствие не выявило.