Добыча

— Ты пожалеешь…— тихо шепнул я.

…О том, что улыбкой накликал беду?

О том, что заставил блаженные стоны,

Нарушить гниющей души тишину?

О том, что поведал мне сладость от боли?

О том, что ты в сердце своё не пустил?

Всё вместе? Не важно. В конечном итоге

Жалеть будет тот, кто огонь ощутил.

• • • Винсент стоял над свежим трупом. Мужчина всё ещё сжимал макетный нож. Винсент сам вложил тот в его дрожащие пальцы. — Бейся, — прошептал он тогда, с хриплой надеждой, что хоть раз сердце сорвётся на бег. Но жертва лишь тряслась, как кролик перед волком, и умерла даже не попытавшись укусить в ответ. И вот теперь Винсент сидел в подворотне, упираясь спиной в холодную кирпичную стену, и ненавидел все вокруг. Холодно и темно. В небе зашептал дождь. Несколько капель скатились по впалой щеке Винсента. Лениво покрутив в руке нож, он на миг всмотрелся в металлический блеск, а затем без колебаний вогнал его себе в бедро. Дрожь. Зажмурившись, он выдёрнул лезвие с влажным, липким звуком и снова вогнал в плоть. Пустота. Слишком пусто. Тело ощущало боль, но тьма внутри была столь всепоглощающей, что собственная кровь вызывала не больше эмоций, чем дождевые капли. — Мерзавец… — уголки губ слегка приподнялись в улыбке. — Так предательски утащить меня за собой… Сердце сжало волной тягучей злобы и тоски — такой, что хотелось выжечь её каленым железом. Он ненавидел себя за это так же сильно, как ненавидел причину этого чувства. Аластор… Чёртов Аластор… Он-то обрёл покой. Тихо себе гнил под землей, оставив после себя пустоту, которая с каждым днём нещадно пожирала Винсента. Почти год прошёл с той ночи — роковой, слишком живой, чтобы когда-нибудь забыться. Студия выглядела так, будто в ней танцевали демоны, и оба партнёра умерли под финальный аккорд. Кровь въелась в пол, будто хотела остаться здесь навсегда, брызги крови засохли на стенах и обивки кресел. Винсент тёр тряпкой долго и так яростно, что пальцы сводило судорогой. Но в груди всё ещё теплился восторг. Как же сладко было рвать друг друга на части… Как божественно — почти умереть в руках такого же чудовища… Он пытался прогнать эти мысли, вцепиться в жестокий смех Аластора — но они все равно преследовали телеведущего до самого дома. В квартире царила привычная тишина. У Винсента не было ни жены, ни сожителя, сколько себя помнил он всегда жил один — может, потому что никому не удавалось остаться рядом с ним в живых надолго. Так что никто не увидел, как он, раздевшись, стоял у зеркала в ванной. Лицо разбито, на боках свежие синяки, на шее едва заметная борозда. Под ключицей — алый, чуть припухший разрез. В таком виде Винсент почти не узнавал себя, и всё же не мог оторваться от отражения. По-хорошему, следовало бы отправиться к врачу… Но он не хотел. Каждый след был его подарком. Обработав раны и заклеив крест-накрест пластырями ключицу и нос, Винсент так и не удосужился одеться — просто рухнул на кровать. Потолок расплывался. Тело пульсировало, словно каждая рана звала его по имени, и пока этот жар не успел угаснуть, он перевернулся на бок, прикрыл глаза и медленно провёл рукой по животу, спускаясь всё ниже… Тёплое, сдавленное дыхание сорвалось с губ. Он помнил, как Аластор лежал под ним — спокойный, смиренный, почти кроткий. Эта картина в голове затягивала, но куда сильнее въелось в память другое — тот момент, когда хрустнули позвонки, когда обожгло горло, когда шнур затянулся на шее Винсента. Тогда, на одну-единственную секунду смерть приблизилась так близко, что можно было ощутить её холодную тень. Дыхание сбилось, свободная рука сдавила шею. Жар лёгким туманом накрыл виски. Вспышка — резкая, вышибающий воздх удар в солнечное сплетение. — Аластор… — имя вырвалось само собой, эхом отзываясь от стен. Спина выгнулась сама собой, по телу волнами пробежали мурашки. А затем Винсент наконец расслабился, тяжело дыша, чувствуя, как пот стекает по вискам, а взгляд постепенно проясняется. Тогда-то охотник и узрел лицо пустоты: он не насытился. «Этого слишком мало…» — кулак сжал простынь. В тот момент, он ещё не знал, что «слишком мало» будет всегда. Аластор был единственным, кто мог взбудоражить его гнилое сердце и утолить его голод. Сколько всего он испробует за этот год… Будет душить себя ремнём, задерживать дыхание в ванной, резать себя, пытаясь отыскать предел, на котором взлетает сердце. Но тело всегда будет реагировать только тупой, скучной болью — и больше ничем. Поднимаясь все выше, ослепляя людей своим блеском, Винсент начнёт приводить домой своих поклонниц. Хотя, с учётом того какими безукоризненно преданными глазами они смотрели на телезвезду, их можно было смело называть «идолопоклонницами». — Души меня. — Что?.. — Возьми галстук и души. — Вы уверены?.. Это… опасно… — Я сказал души меня гребаным галстуком! Фальшь. Мерзкая фальшь. Сколько не хватайся за женские руки, сколько не приказывай давить на горло — их руки никогда не смогут подарить Винсенту сладкого чувства гибели. И — что скрывать правду, когда в бою все средства хороши? — мужские руки тоже не смогут. Потому что в них всегда будет жив страх сломать… А Винсент жаждал чтобы его ломали. — Ты даже близко не Аластор… — выдохнул Винсент сквозь зубы, вталкивая безжизненное тело в металлическую пасть мусорного бака. Труп хлюпнул, осел. Крышка захлопнулась, ставя точку ещё одной печальной истории. — Мусор, — Винсент устало пригладил волосы. — Подстать мне, падальщику… Нога болела, но кровотечение остановилось довольно быстро. Винсент поднял с земли пальто, отряхнул и убедился, что подол достаточно длинный, чтобы скрыть разодранные брюки. Тучи, кажется, отложили свой плач, Так что ничто не помешает Винсенту совершить маленькую прогулку. Город встретил его огнями и сотней сияющий от восторга взглядов. — Господин Уттман?! Не может быть! — Можно автограф? Распишитесь прямо на мне! — Я люблю Винсента Уттмана!!! — Вы — наше вдохновение, сэр! — Божественное благословение! Фанаты слетелись к Винсенту, как мухи на мёд. Телеведущий — а точнее новоиспеченный директор канала V.O.X. Entertainment — театрально рассмеялся. — Даже в мой единственный выходной покой мне только снится! — он улыбнулся так, как умел только он, будто внутри у него не зияла черная дыра, а пылал божественный свет. Таков уж удел лидера: хочешь чтобы за тобой шли — свети как можно ярче. Подъезжающий трамвай звякнул, отвлекая Винсента его от очередной вспышки камеры. — Прошу меня простить, долг зовёт. Доверьтесь нам и оставайтесь в безопасности! — парировал он, одарив толпу дежурной улыбкой. И, ловко увернувшись от чьей-то руки, Винсен проскользнул сквозь толпу и юркнул внутрь вагона. Двери закрылись, поклонники остались снаружи, а Винсент вновь наедине со своей пустотой. • • • Теперь к лесной хижине вела не прежняя дикая тропа, по которой приходилось продираться сквозь колючие заросли, а почти что ковровая дорожка — ровная, утоптанная, словно сама земля решила выстелить путь паломникам мрачной славы. Всеми известный американский культ тру-крайма сделал своё дело: стоило полиции найти дом после гибели Аластора — и, несмотря на ограждение, запреты и суровые таблички, хижина стала настоящей приманкой для охотников за чужими страхами. Тут толкались любители пощекотать нервы, девицы с камерами наперевес, и юные «детективы», уверенные, что раскроют дело лучше полиции. Винсент и сам когда-то стоял здесь, с перекрытыми тональный кремом синяками и микрофоном в дрожащей руке, чтобы первым рассказать камерам о произошедшем. — …Мы находимся у той самой хижины, где по данным полиции укрывался преступник. Какая горькая утрата: всеми любимый радиоведущий Аластор, — голос Винсента дрогнул, и в эфире разлилась тягучая, чуть неловкая пауза. — Стал его последней жертвой. Он сжал микрофон так, что побелели костяшки, и вдруг в нём будто бы пробудилось второе дыхание: — Маньяк всё ещё на свободе. Будьте осторожны. Доверьтесь нам, мы рассказываем только правду. Знали бы телезрители насколько они от этой самой правды далеки… Винсент вышел на поляну. Снаружи хижина не изменилась ни на йоту. Та же перекошенная веранда, те же дубовые перила, бревенчатые стены, покрытые облупленным лаком. Винсент пригнулся, пролез под красно-белой, истрепавшейся лентой, и шагнул к дому. По спине пробежал лёгкий холодок — почти ласковый — такой же, как тогда. Уголки губ невольно дрогнули. Он коснулся перил, точно приветствуя старого друга, и, скрипя ступеньками, подошёл к окну. Из отражения на него смотрел мужчина: исхудавший, с заметными кругами под двуцветными глазами и волосами, изрядно поседевшими от душевных терзаний. Как говорят дамы, «героиновый шик»… За стеклом царила тьма, а на грязной поверхности давно осела пыль, но тем не менее Винсент наклонился, прижал лоб к стеклу, будто надеясь разглядеть тот самый силуэт, который когда-то так часто мелькал в его мечтах и кошмарах. Болезненной, почти оскорбительной пустотой веяло от комнаты. Вся его «красота» давно исчезла: больше здесь не было ни развешанных по стенам «трофеев», ни аккуратно разложенных на столе инструментов, ни того жуткого творчества, что так возмущало прессу. Полиция вычистила всё подчистую, оставив лишь голую мебель да унылые стены — словно пыталась стереть память о том, что творилось за этими стенами. • • • Тело всё ещё болело после «деловой встречи» — гематомы ныли, ключица жгла, нос едва пропускал воздух, но Винсент всё равно брёл по ночной чащобе, обхватив ладонями ворот пальто. Тонкие ветви цеплялись за одежду, будто лес пытался вразумить глупца и заставить вернуться обратно к станции. Мрак между деревьями был густым, но чем ближе телеведущий подходил к заветной хижине, тем отчётливее становился слабый, золотистый отблеск впереди. Винсент приостановился. В окне, сквозь щель между шторами, дрожал тёплый огонек лампы. Сердце ударило так, словно кто-то врезал кулаком изнутри, а боль в теле притихла, уступив место сладкому, тревожному жару. Хозяин был дома. В комнате было затхло. Аластор сидел за столом, тяжело облокотившись локтем о деревянную столешницу. Тонкие пальцы едва касались виска — он медленно, задумчиво массировал его, будто надеялся выгнать из головы назойливое жужжание. Старое радио сипло тянуло строчку: «With your smile, turn the world upside down…» Голос певца дрожал, как струна и напоминал о чём-то неприятно знакомом. В углу на полу лежало то, что осталось от очередного тела. Кровь подсохла, стала тёмной, почти чёрной. Куски плоти беспорядочно раскиданы по доскам, а рядом — пиктограмма. Аластор смотрел на всё это усталым взглядом. Неприятная пустота плесенью расползалась по душе. Даже после заключения величайшей сделки в своей жизни… он не чувствовал ничего. «Il ne reste plus qu'à être patient», [Ничего не остаётся, кроме как набраться терпения]» — констатировал он с печальной усмешкой. И вдруг — стук в дверь. Аластор резко обернулся, глаза его засверкали как у дикого зверя, почуявшего опасность. Он определённо не ожидал гостей. Тонкие пальцы мгновенно скользнули к револьверу. Он поднялся, почти бесшумно. Каждый шаг — выверенный, осторожный. Стук повторился. Он приблизился к двери, приподнял револьвер, готовясь стрелять без предупреждения, и рывком распахнул её. На пороге стоял Винсент. Избитый, с пластырем на носу и тенью синяков под глазами. Секунда — и он скосил взгляд на направленный в него ствол. Видно было, как по коже у него пробежали мелкие мурашки, от которых он едва заметно вдохнул глубже. — …привет, — произнёс он, будто пришёл в гости, а не в логово маньяка. Аластор выжидающе смотрел на него. Револьвер в руке медленно опустился вниз. Бровь — наоборот, поднялась. Пауза затянулась. — И что? Даже не предложишь войти? — шутливо протянул Винсент. — Что ты здесь делаешь? — наконец спросил Аластор. Винсент наигранно закатил глаза, затем сунул руку в карман пальто и, ухмыльнувшись краешком губ, вытащил небольшую, покорёженно блестящую вещь: — Ты забыл улику на месте преступления. В его ладони лежали разбитые очки Аластора. Хищная резкая улыбка тронула уголок губ радиоведущего. Он тихо хмыкнул и без лишних слов, отступил в сторону, открывая дверь шире. Оба оказались в хижине. Винсент, тяжело ступая, прошёл внутрь, с блеском в глазах оглядывая мрачный интерьер, пока Аластор выключил радио и поправил новые очки — овальные, в тонкой оправе на изящной цепочке. — Я погляжу у тебя много запасных, — Винсент цокнул языком. — Что, зрение ни к чёрту? Много мастурбируешь? — Quel bouffon! [Какой шутник!] — сухо отозвался Аластор. — Я не опускаюсь до плотских утех. В отличие от некоторых латентных в этой комнате. Винсент фыркнул, уши его вспыхнули. — Я не гей, — отчеканил он. Аластор криво улыбнулся — устало, зло, почти отвращённо. — Не заставляй меня напоминать тебе всё, что происходило вчера. Это было настолько отвратительно, что я до сих пор подыскиваю слова, чтобы описать степень мерзости. Винсент слегка скрипнул зубами. — Это всё адреналин. Лучше объясни… что это? — он развёл руками, указывая на жуткие следы на полу, на символ, на тёмные разводы, которые не смыть ни одним моющим средством. — Ты тут демонов, что ли, призывал? — Да, — буднично ответил радиоведущий. Винсент усмехнулся. — Ну?.. И как? Поговорили? — Не суй свой сломанный нос в чужие дела, — тень раздражения прошла по лицу Аластора.— Всё, что здесь произошло, останется между мной и Матерью всея каннибалов. Винсент молча кивнул. Тишина густым облаком повисла в комнате. Аластор хищно сощурил глаза. — Если твой визит заключался лишь в том, чтобы выбесить меня своим присутствием, то можешь убираться, — он заткнул револьвер за пояс. — Va-t’en [Иди прочь]. Но Винсент и не думал уходить. Лицо его стало серьёзным — слишком серьёзным, будто он заставил себя стать таким, лишь бы не сорваться в дрожь. Тяжело вздохнув и убрав руки в карманы, он произнёс — без пафоса, без игры, почти ровно: — Ты мне нужен. Аластор слегка склонил голову на бок. — Я вчера уже сказал тебе «нет», Винсент, — напомнил он, холодно. — И выражался я на понятном тебе английском. Винсент шагнул ближе. — Я сделаю всё что угодно, только дай мне снова оказаться на грани… Аластор приподнял подбородок, внимательно глядя в разноцветные глаза. Свет лампочки отразился в стеклах очков, и Винсенту показалось, что перед ним уже не человек, а что-то демоническое, голодное, перед кем жертвы обычно умоляют жить, а не наоборот. — …один ты можешь мне это дать, — выдохнул Винсент, будто сдавая последнюю крепость. Аластор всмотрелся в него, щурясь, как хищник. Внутри — пусто, противно, холодно… но наверное именно это отсутствие чувств рождало желание развлечься. Он уже видел раздутую до небес самоуверенность Винсента — сжать её, как таракана, было бы маленьким, но приятным праздником для души. — В прошлый раз ты был убедительней, — лениво заметил Аластор. — Давай же, не заставляй меня скучать. На колени. Последние слова были выделены специально для того, чтобы у Винсента свело челюсти. Нож в кармане пальто будто запульсировал просьбой: сделай это, сейчас же всади ему в горло, разорви эту ухмылку. Но он лишь вдохнул, резко, через боль, и опустился на залитый кровью пол. Синяки отозвались тупой болью. Аластор не торопился. Он смотрел на Винсента сверху вниз и ждал, когда тот наконец выдавит: — Я хочу почувствовать себя живым, Аластор… — А волшебное слово? — мягко спросил тот. Пауза. Винсент с усилием сглотнул. — …Пожалуйста. Удовлетворённый кивок Аластора был похож на печать сделки. — Bon chien [хороший пёсик], — он отступил на шаг и жестом указал Винсенту на противоположный край комнаты. — Вставай. За стол. И сними уже верхнюю одежду, ты в гостях. — Что?.. — У меня сделки простые, mon cher [дорогой], — отозвался Аластор с улыбкой. — Хочешь чего-то — сначала плати! Винсент, всё ещё не понимая, что именно началось, поднялся с колен и подошёл к столу. Пальто опустилось на спинку стула. Внутри забилось чувство неопределённости. Да, Аластор всегда был непредсказуем, и это будоражило кровь… но и напрягало до скрежета зубов. И, как оказалось, не зря. — Что ж, я голоден, кто хочет джамбалайи? У Винсента по позвоночнику пробежал ледяной шок. Всё тело застыло. Он не успел даже вздохнуть, как уже видел, как Аластор покидает комнату и возвращается с большой кастрюлей в руках. — Нет. Нет, нет и нет, — отрезал Винсент. Но Аластор лишь насвистывал себе под нос весёлую мелодию, будто готовил праздничный ужин. Две тарелки — раз, два. Спичка чиркнула о коробок — вспыхнувшее оранжевое пламя зажгло свечу, освещая стол мягким теплом, от которого Винсенту стало только хуже. — Она немного остыла, — заявил Аластор с довольной улыбкой. — Но месть — это ведь блюдо, которое подают холодным, не так ли? Он сам же и рассмеялся, лёгким, странно искренним смешком, накладывая Винсенту огромную порцию. Блюдо выглядело самым обычным, даже весьма мастерски приготовленым. Но Винсент знал секретный ингредиент шефа, Аластор сам раскрыл его вчера. «Демон» отставил кастрюлю в сторону и сел напротив, сцепив пальцы, ожидая, как зритель в театре. Насколько же далеко это жалкое создание готово зайти ради утоления своей жажды? — Я… я не могу, — повторил Винсент, на что Аластор напомнил: — Ты сказал, что сделаешь всё что угодно. Всё, cher, [дорогуша] — тонкие смуглые пальцы подвинули тарелку ближе к Винсенту. — Условия просты: ты съедаешь мою чудесную джамбалайю, так чтобы тарелка полностью опустела, — он наклонился ближе, улыбка стала мягче, но от этого было лишь страшнее. — …а я, в свою очередь дам тебе твою petite mort [маленькую смерть.] Винсент сглотнул. Медленно — так медленно, как будто на его запястья навесили арестантские гири — он взял вилку. Пальцы дрожали. На мгновение он просто сидел, будто борясь с невидимым противником внутри себя, затем, с коротким судорожным вдохом, наклонился к тарелке. Запах ударил в нос резким, маслянистым ароматом пряностей. Неведающему он бы показался аппетитным, но для Винсента он был чудовищно неправильным, как будто специями пытались замаскировать само преступление. Он наколол на зубцы кусочек чего-то, похожего на нарезанную колбасу. Ничтожный. Почти символический. Рука дрожала так сильно, что он едва не упал обратно. И он всё же поднял вилку ко рту. Глотнул воздух — коротко, неровно. Аластор подался вперёд, словно желая запечатлеть реакцию в мельчайших подробностях. Винсент всё-таки заставил себя попробовать. Кусочек коснулся языка и вдоль хребта прошла дрожь, будто кто-то ножом провёл вдоль спины. Сладость жертвы вспыхнула в нём на секунду, слабым искорёженным предвкушением, напоминая вчерашнюю безумную эйфорию. Но её тут же раздавило пронзительное тошнотворное отвращение. Он едва проглотил. Горло сжалось. Во рту стремительно накапливалась солоноватая слюна. Винсент зажал рот ладонью и зажмурился. Аластор наблюдал за всем этим без тени жалости и с весьма неподдельным интересом. Восприняв этот судорожный жест как торжественное начало пиршества, он мягко улыбнулся и потянулся к своей тарелке. — Bon appétit! [Приятного аппетита!]— сказал он ласково и приступил к еде. Винсент сидел, сжавшись, будто вся его кожа пыталась съёжиться и исчезнуть, лишь бы не ощущать больше этот вкус. Затхлый запах гнили в комнате делал только хуже, он медлил, пытался унять поднимающийся ком в горле. Взгляд равно скользнул к Аластору. Тот ел спокойно, с некой ленивой грацией. — Обожаю джамбалайю, — почти мечтательно произнёс он. — Моя покойная матушка готовила её просто божественно… Но повторить её рецепт я так и не смог, — он наигранно вздохнул. — Приходится импровизировать. — Прекрасная интерпретация, — выдавил Винсент, едва шевеля губами. Аластор улыбнулся уголками рта, словно оценил колкость. Винсент задержал дыхание. Раз, два, три — и он снова наклонился к тарелке. Быстрее. Просто быстрее. Тогда не так противно. Он решительно зачерпнул и буквально втиснул в себя содержимое. Горло вновь сжалось, но Винсент продолжил. С усилием, с отчаянным желанием доказать, что он не сломается. Что он не слабее. Аластор, конечно же, замечал абсолютно все. — О? — усмешка появилась мгновенно, лёгкая и тягучая. — Mon cher [Мой дорогой], распробовал? Вошёл во вкус?.. Винсент не ответил. Он только глубже втянул голову в плечи, продолжая есть, сжав вилку так, что разбитые костяшки налились кровью. — Я лишь надеюсь, что ты был знаком с ingrédient principal [главным ингредиентом] исключительно по работе… — Аластор оскалился. — Потому что есть друзей — это совершенно иной expérience [опыт]… Винсент чуть не подавился. Он резко глянул на Аластора исподлобья. — Заткнись, — прошипел он, с трудом сглотнув. Аластор тихо рассмеялся, откинувшись на спинку стула. Он наслаждался каждым мгновением жалкого саморазрушения, которое Винсент добровольно выбрал. Винсент дрожал так, будто проглатывал не пищу, а раскалённые гвозди. Но в конечном итоге он сделал это. Опустошил тарелку до последнего проклятого зерна риса, до последней капли масла, впитавшей чужую смерть. Он едва не рухнул грудью на стол, но удержался. Силы хватило только на то, чтобы чуть отодвинуть тарелку — дрожащей, липкой от пота рукой. Аластор хмыкнул, бросив оценивающий взгляд на блестящее дно тарелки. — Добавки? Винсент резко замотал головой, будто его пытались ударить чем-то тяжёлым. — Как жаль, — лениво протянул Аластор. — Романтический ужин подошёл к концу так быстро. — Дай воды, — сипло выдавил Винсент. Аластор хмыкнул. — Вода в сделку не входила, mon ami [друг мой]. Но… — он открыл шкафчик. — Я сегодня в хорошем настроении. Он поставил на стол бутылку бренди и стакан. Винсент схватил их так жадно, будто боялся, что Аластор передумает. Залпом осушил первый стакан. Второй. Алкоголь обжёг язык, горло, грудь — но хотя бы перебил вкус. Телеведущий тяжело выдохнул, упираясь ладонями в стол. Аластор стоял рядом, руки за спиной, взгляд оставался внимательным и холодным. Винсент с трудом поднялся на ноги. — Сделка… — прохрипел он. — Твоя очередь. Аластор наклонил голову, тонкие тени от очков скользнули по его скулам. Он молчал ровно столько, чтобы Винсент успел пожалеть о своём требовании, и затем негромко сказал: — Разумеется. Он передвинул стул в центр пиктограммы на полу, и приказал: — Сидеть. Стул скрипнул. Винсент действовал почти автоматически, словно в нём уже запустился механизм, превращающий его в хорошо выдрессированного пса. Аластор скользнул к шкафчик и достал моток верёвки. Жар обдал каждую жилку Винсента, лицо его покраснело и он едва заметно заерзал, пытаясь сохранить остатки самоконтроля. — Нервничаешь? — хмыкнул Аластор, оборачивая конец верёвки вокруг ладони. Винсент увел взгляд и «демон» ухмыльнулся: — Bien sûr, [Разумеется.] — подойдя ближе, он уточнил: — Где нож? — В кармане пальто. — А второй? Или ты не учишься на своих ошибках? Винсент закатил глаза, и Аластор усмехнулся. — Тебе, погляжу, очень нравится быть беззащитным… Что хуже всего — Винсент почувствовал, что это правда. Нравится. Нравится быть перед Аластором обезоруженным, унизительно-беспомощным. Жар поднимался всё выше, обжигая ребра изнутри. Аластор встал за его спиной, наклонился — так близко, что Винсент ощутил тепло его дыхания у уха. Верёвка легла на запястье и затянулась. Винсент поморщился. Аластор связывал его намертво, так чтобы конечности онемели, чтобы верёвка сквозь одежду врезалась в кожу, оставляя красные следы. Узел на запястьях завязан. Аластор тут же перешёл к ногам. Верёвка прошла под голенью, затянулась. Винсент вздрогнул, но попытки сопротивления не было. Аластор усмехнулся — Regarde-moi. [Смотри на меня.] Верёвка мягко скользнула по его шее… и резким рывком поднялась вверх, заставляя голову Винсента запрокинуться. Дыхание замерло. Он с замиранием сердца заглянул в тёмные глаза, глубокие как омуты, в которых испокон веков обитают самые страшные черти. — Tu es prêt à manger… [Готов быть съеденным…] Винсент не понял слов — но они ему и не были нужны. От одной лишь интонации, от рук, держащей верёвку у горла, все внутри вспыхнуло огнём. Но Аластор не спешил. Верёвка прошла ниже, стянула грудь к спинке стула. Узел затянулся. С губ Винсента невольно вырвался стон. Гемотома на животе заныла. Аластор хмыкнул, срезал ножом лишний край верёвки, оставив в ладони длинный конец. — Что бы такого сделать с тобой, — он играл веревкой между пальцами, смотрел на связанного Винсента с опасным интересом. — Переломать пальцы? Вырезать печень? Или может исправить эту забавную ошибку на твоём лице? Зелёный глаз определённо не к месту… Аластор чуть сощурился, накручивая конец верёвки на руку, как будто выбирая — удавка это будет или поводок. Почему-то его очень забавлял этот голодный, униженно-восторженный взгляд, что Винсент бросал на петлю. — Аh, cher… [Ах, дорогуша…] — он хмыкнул, коротко, язвительно, обходя стул.— Твои грязные мысли такие громкие. Верёвка вспорхнула и мягко легла на шею Винсента. Мгновение — и Аластор дёрнул её, затягивая на горле. Шершавая петля обожгла кожу. Винсент захрипел. Не от боли — от сладостного жара, взорвавшегося в стянутом животе. Голова сама дёрнулась назад, рот приоткрылся, глаза наоборот закрылись. — Хороший мальчик. Не прячь натуру, — петля снова дёрнулась, затягиваясь все сильнее. Воздуха в лёгких становилось все меньше, и тело рефлекторно дернулось, так что стул заходил ходуном. Лицо раскраснелось. — Ты невообразимо жалок, Винсент, — Аластор приподнял его голову за веверёвку, заставив свою жертву застонать. — Так яростно отрицать своё влечение… и при этом трепетать от куска верёвки в моих руках. Он чуть ослабил натяжение — ровно настолько, чтобы дать Винсенту каплю воздуха, но оставить в жгучем голоде. — Смотри на меня. Слезащиеся глаза затуманенным взглядом покорно открылись. Какая-то часть Винсента, та что столько лет питалась исключительно чужой кровью и страхом, заставило тело дернутся, освободиться от путов. Аластор постепенно затягивал петлю сильнее и сильнее, наблюдая, как руки Винсента дрожат, пытаются сжаться в кулаки, но лишь бессильно скребут воздух. — Твоё тело, — он наклонился ещё ближе, — вымаливает каждую мою прихоть. Аластор держал веревку до последнего вдоха — до того момента, когда багровые тени легли на лицо Винсента, губы потемнели, а глаза из голодных стали пустыми. Вот тогда он и отпустил. Верёвка ослабла, скользнула по коже, оставляя алые дорожки. Голова Винсента безжизненно качнулась вперёд, словно у сломанной куклы, и рухнула на грудь. Тело содрогнулось. Воздух ворвался в лёгкие. Грудь ходила ходуном, рёбра ныли, живот отозвался острой, но до неприличия приятной болью. Отголоски всех вчерашних ударов смешались с новой болью и запели внутри него. Сладость — горячая, как расплавленный мёд, — растекалась по спине, по животу, по бёдрам, отдаваясь приятным теплом в паху. Аластор взял Винцента за подбородок, заставляя поднять голову. — Мне продолжать? — взгляд испытывающе вгляделся в лицо: губы все ещё синеватые, взгляд — блуждающий, но стоило смуглым пальцам скользнуть по свежему следу от верёвки, как веки задрожали, дыхание сорвалось на тихий, блаженный выдох. — Да… П-прошу тебя, да… — голос Винсента прозвучал хрипло и низко, и так покорно, что глаза Аластора сузились. Что-то жгучее, почти оскорбительное кольнуло внутри. До этого момента он не ощущал желание Винсента быть сломанным в полной мере… Но теперь было видно, как он снова мастерски переворачивал охоту. Только в этот раз он не пытаясь превратить хищника в жертву — он добровольно ложится ему в пасть. Неправильно. Это неправильно. Аластор резко толкнул ногой стул и тот грохнулся на пол. Винсент зажмурился — руки сильно придавило, в голове зазвенело от удара затылком об пол. Он даже не успел осознать, что происходит, как лакированная туфля Аластора опустился ему на грудь. Нажим, грубый и бесцеремонный, пригвоздил Винсента к полу. Сдавленный стон сорвался с губ, ребра заныли, руки пронзила новая волна боли… и тут Аластор дёрнул верёвку. Жар ударил в виски, а вместе с ним все внутри задрожало от сводящего с ума животного страха. Он забился, насколько позволяли туго стянутые верёвки. — Аласт—…! — хрип сорвался на кашель. Горло раздирало, грудь яростно протестовала под тяжестью. Но Аластор его больше не слышал. Или не желал слышать. Он тянул верёвку так, будто всерьёз намеревался отделить голову Винсенту от тела, как ненужную, дефектную деталь. Хищный взгляд впитывал каждую судорогу. Он даже наклонился, усилив нажим на грудь, чтобы наблюдать поближе — как дрожат губы, как расширяются зрачки, как в мокрых глазах медленно поднимается настоящий, животный ужас. «Неужели он всё-таки убьёт меня?» — пронеслось в голове Винсента, прежде чем в ушах взорвался гул — будто огромный колокол ударил изнутри черепа. Аластор и вправду решил с этим покончить. Стереть с идеальной картины кривой мазок. Тело дернулось ещё раз — рывком, судорожно, отчаянно, — и слабость хлынула по конечностям. Мир стал уходить в белые вспышки, в звенящую пустоту, в далёкое, сбивающееся биение собственного сердца. — Д-да… — губы едва дрогнули, глаза закатились. Вся боль внезапно испарилась, будто кто-то перерезал тонкую нить, державшую его в реальности. Осталось только тепло, разливавшееся по телу, и густая сладость, затягивающая сознание. А затем — мягкая, бездонная тьма. Тело обмякло. Аластор отпустил верёвку, и голова телеведущего безвольно склонилась на бок. На несколько бесконечно долгих секунд в комнате стояла тишина — густая, дрожащая, обожжённая тем, что только что произошло. А затем Аластор шумно выдохнул сквозь плотно сжатые зубы. Дыхание было неровным. Пульс гремел в груди неровными ударами. Жар пульсировал в руках и под рёбрами. Наклонившись, он пробрался под верёвку пальцами, растягивая петлю, и ощупывая кожу под челюстью. Пульс… есть. Аластор так и остался сидеть на полу. Он хмуро глядел на Винсента, впитывая в память каждую его деталь. Кожа мягко переливалась красным и сиреневым, чёрные волосы взмокли, влажные ресницы спутались, а на приоткрытых губах всё ещё держался след стона. — Tomber si bas… [Пасть так низко…] — Аластор поджал губы. Речь шла вовсе не о связанном теле под ним. Нет… О нём самом. Аластор дал слабину и при этом испытал удовольствие. Нечто новое открылось ему. Не вчерашнее гнусное чувство добычи, не ощущение грязи… Нечто иное, нечто пьянящее. Невиданная ранее грань садизма — созерцание того, как Винсент, оставаясь живым, сам тянулся к смерти. К смерти от рук Аластора. — Non… Non, jamais [Нет… Нет, никогда], — выдохнул он, огрызнувшись и резко выпрямился, будто обжёгся собственной мыслью. Отрицание ударило в виски. Он сунул руку в карман чужого пальто, выхватывая нож. Лезвие блеснуло тусклым светом. Аластор занёс нож над горлом Винсента. Всего один удар — и всё закончится. Навсегда. Все снова будет как прежде. Но рука… рука не опускалась. Она застыла в воздухе, словно стала костяной ветвью. Пальцы свело судорогой. Тело предательски противилось. Потому что грехопадение уже случилось и врата в его кровавый Эдем уже захлопнулись, когда он ощутил новый манящий трепет. Когда сердце пропустило головокружительный удар, видя, как Винсент задыхается, выгибается, срывается на стон, вымаливая ещё. — Merde! [Проклятье!] — прошипел Аластор, в ярости, в отчаянии, в панике. В следующую секунду он сделал единственное, что еще были способны его руки — разрезал верёвки, грубыми, задевающими кожу движениями. Оказавшись на свободе, Винсент стал дышать глубже и чаще, но Аластор не обращал на это внимание. Ему было дурно — душно, тесно, будто стены смыкались вокруг, сдавливая со всех сторон. Аластор отбросил нож, и отступил — шаг, другой — точно Винсент представлял собой живое пламя. А затем сорвался с места. Дверь ударилась о стену. Холод ночи хлестнул по лицу, обжигая кожу. Аластор мчался прочь из собственного логова, стремглав, как напуганный зверь. Как дикий олень, рвущийся сквозь колючие заросли. Ветки хватали его кудри, царапали лицо, цепляли одежду, но он не останавливался. Бежать. Бежать как можно быстрее. Бежать от Винсента… …или, быть может, бежать от самого себя — впервые вкусившего запретный плод зависимости к человеку и осознавшего, что именно он станет его погибелью. • • • Винсент открыл глаза, уставившись в потрескавшийся потолок пустой хижины. На миг ему показалось, что верёвка обвивает горло, что на грудь давит каблук… но нет. Пустой мираж. Старое воспоминание. — La petite mort… [маленькая смерть] — прошептал он, едва шевельнув губами. Он запомнил это выражение наизусть. Забавно — французский Аластора всегда был для него чем-то показушным. В его глазах это был некий манифест, подчеркивающий что он — латинос из Нового Орлеана и гордится этим. Винсент такого не понимал. Но эта фраза намертво впечаталась в мозг: Маленькая смерть. Он медленно провёл ладонью по лицу. В тот день — здесь, на этом самом месте — он познал не маленькую, а самую настоящую смерть, пусть и краткую. И это были лучшие минуты его жизни. Его тело никогда — ни до ни после — не чувствовало себя таким настоящим. Винсент прикрыл глаза и глубоко вдохнул застоявшийся воздух. Тишина становилась всё плотнее. Прикрыв глаза, он представил над собой сверкающие карии глаза и крепко сжимающие верёвку ладони. — Ты же стал демоном, не так ли? — обратился Винсент к фантомному призраку прошлого. — Когда не стало оболочки… На его губах дрогнула болезненная улыбка — и тут же угасла, будто её сдул сквозняк воспоминаний. Он закрыл лицо ладонями, пряча дрожащий выдох. — О, Аластор… — прошептал он в полумрак собственных рук, мягко, почти молитвенно. — Мы так скоро увидимся… Я почти исполнил твой завет… Этот «завет» — вспышка гнева, фраза брошенная радиоведущим в ярости и скорее всего забытая им в ту же ночь. «Создай культ, если хочешь перестать быть ничтожеством». Простая насмешка… Но в голове Винсента она засела и проросла, а когда Аластора не стало — дала такие ростки, от которых вся Америка содрогнулась. Люди… Много людей… Их преданные взгляды полны ожидания, словно они видели в Винсенте не просто телезвезду, мерцающую со всех экранов страны, а настоящего посланника Бога. И, как для любого Бога, они были для Винсента не более чем трухой. Но как необходима эта труха для жертвенного кострища… Даже если огонь будет электрическим. — Тогда… Когда я засияю ярче всех… Ты заметишь меня… Придёшь за мной… Тихий смешок сорвался с его губ, рваный и надломленный. Винсент вдохнул глубоко, судорожно, будто пытаясь наполнить себя воздухом перед удушьем. Глаза его блеснули влажным светом — две маленькие звезды, дрожащие в бездонной ночи. — И я снова стану твоей добычей. • • • П о с л е с л о в и е «Вчера страну потрясла трагедия, случившееся на телестудии V.O.X. Entertainment. Она унесла жизни сорока трёх сотрудников канала, включая его руководителя — господина Винсента Уттмана. Тела были обнаружены в помещении крупного павильона, где накануне велась подготовка к прямому эфиру. По предварительным данным полиции, смерть наступила в результате поражения электрическим током: в центре павильона находилась импровизированная конструкция, напоминавшая бассейн, частично заполненный водой, в который были опущены оголённые кабели. Следов борьбы или присутствия посторонних лиц на месте происшествия не обнаружено. Следственный комитет не исключает, что случившееся могло быть коллективным актом, мотив которого пока остаётся неясным. Некоторые аналитики уже заявили, что подобные трагедии — «мрачный признак истощения социальной ткани на фоне длительного кризиса и экономического давления», подчёркивая, что нестабильность последних лет породила рост иррациональных движений и отчаяния среди рабочих масс. Любые попытки связать трагедию с деятельностью канала или его руководства официальные лица назвали «спекуляциями, не имеющими под собой фактов». Покойный господин Уттман характеризовался коллегами как человек «вдохновляющий пример для подражания». Дополнительный резонанс вызвал инцидент, произошедший вечером ранее: в лесополосе на окраине города сгорела хижина, возгорание которой едва не привело к масштабному лесному пожару. Место было известно печально: именно здесь было логово до сих пор не пойманного маньяка. Его последней жертвой стал популярный радиоведущий Аластор М. — светлая ему память. Официальное расследование обоих дел продолжается, однако эксперты сходятся в одном: ответы на вопросы могут оказаться гораздо более мрачными, чем хотелось бы обществу.»

Выдержка из газеты «The NewTribune»,

28 ноября 19•• год