Добыча

Крохотная гостиная, выкрашенная солнечными пастельными тонами, дышала уютом. Воздух здесь был пропитан мускатным орехом и свежим печеньем. Старый потёртый ковёр с вышитыми цветами укрывал скрипучие половицы, а в углу стояло пианино — тёмное, лакированное, пережившее не одно поколение. На нем стояла белая фарфоровая ваза с одной-единственной чайной розой. За инструментом сидела женщина. На ней было простое красное платье, а мелкие черные кудряшки были собраны в аккуратный пучок. На коленях у неё устроился мальчик. Прижимаясь к матери, он завороженно наблюдал, как её руки порхают по клавишам, словно две невесомые бабочки. — Asti, tourne la page, s’il te plaît. [Асти, переверни страницу, пожалуйста.] — попросила она, не отрываясь от музыки. Мальчик потянулся к нотам, стараясь быть аккуратным… но лист предательски соскользнул с пюпитра. Другой зацепился за него, третий — за второй, и вот уже вся партитура разлетелась по полу. Мальчик ахнул, но пианистка не растерялась. Вместо того чтобы остановиться она «спасла» мелодию: перескочила на быстрый, хулиганский хроматический пассаж — сбивчивый, но такой живой и игривый, будто таковой была задумка с самого начала. Мальчик звонко рассмеялся. Она улыбнулась в ответ — той мягкой, бесконечно тёплой улыбкой, какой может одарить только мама. Наклонившись к сыну, она легко ткнула его в нос. — Ne cesse jamais de sourire, mon petit. [Никогда не переставай улыбаться, мой мальчик.] — ладонь нежно растрепала тёмные кудряшки мальчика. — Avec un sourire, la vie est plus claire. [С улыбкой жизнь светлей.] • • • Ливень полосовал асфальт острыми струями, будто небо вознамерилось пробить землю до каменного сердца. Аластор выскользнул из дверей студии. Пальто, накинутое на голую, израненную спину, липло к телу. Разбитые губы жгло. Выдохнув в холодную тьму облачко белого пара, радиоведущий поспешил прочь, пока ни одна живая душа не увидела его в таком виде. Нужно было поскорее оказаться в своём городском убежище. Аластор был родом из Орлеана — и по его воспоминаниям, не существовало на свете места лучше. Жизнь там всегда текла приятно неторопливо: жара оседала на домах янтарной пеленой, а по вечерам креольские мелодии кружили в воздухе, смешиваясь с запахом остывающей земли. Ему запомнились голоса — мягкие, напевные, будто пропитанные солнцем; запомнился смех, выплескивающийся из баров; запомнились приветливые лица соседей, что всегда махали рукой через улицу. Северная же часть Америки, куда его занесло лет пять назад, была совсем иной. Здесь время неслось вскачь, не разбирая дороги, не замечая винтиков, что крутили систему, безжалостно перемалывали тех, кто не успевал за этой бешеной гонкой. Город ревел, сиял, требовал, в нём всё было громче, резче, стремительнее. И хотя такой сумбурный водоворот порой играл Аластору на руку — монстру было куда проще затеряться среди тысяч человеческих теней, — душой он все равно стремился к уединению. И он нашёл себе тихий угол — спальный район, где после девяти вечера закрывались шторы, а улицы пустели, словно кто-то следил за исполнением комендантского часа. К моменту, когда он оказался в тёмном подъезде с мигающей лампой, пальто, промокшее до нити и вымоченное кровью, по ощущением весило как латунные доспехи. Каждый шаг отдавался в рёбрах болью, но впереди была дверь — его последняя крепость. И он доберётся, даже если придётся ползти. Однако судьба решила ещё немного поиграть с Аластором: в подъезде раздалось гулкое эхо приближающихся шагов. — Завёл тебя на свою голову… — проворчал низкий усталый голос. Стиснув зубы, радиоведущий скользнул в тень под лестницей. На площадке показался пёс — крупный, добродушный на вид. Он очевидно долго уламывал хозяина на прогулку, поэтому ему не терпелось поскорее оказаться под дождем. Но стоило ему спуститься… и он замер. Ноздри дрогнули. Мех на загривке приподнялся. Пройдя ближе к темноте под лестницей, он уставился прямо на Аластора. — Бобби, ко мне, — окликнул хозяин, уже спускаясь следом. Аластор хищно сверкнул глазами. Пальцы сами нашли в кармане складной нож. И в тот же миг пёс всхлипнул, поджал хвост — и юркнул к ногам хозяина, едва не повалив его с ног. — Господи, Бобби! Пошли уже! Тяжёлая дверь подъезда захлопнулась. Аластор тихо выдохнул, позволив уголку губ приподняться. Забавно. Животные всегда чуят запах крови. Поэтому хищник всегда узнаёт другого хищника — даже если тот спрятан под хорошим костюмом и приличной улыбкой. Если для Винсента Аластор поначалу был просто странным гостем эфира, то сам Аластор нутром почуял в телеведущем кое-что… родственное. Отдалённо, но всё же. Думать о Винсенте сейчас было худшей идеей — боль усилилась, словно свежие раны решили напомнить, кто именно их оставил. Место силы Аластора было в лесу — там он взывал к Лилит, там проводил ритуалы, вкушая плоть во славу Матери всех каннибалов. Здесь же, за дверью под номером три, была обитель его души. В квартире царил бережно взращённый уют. Под кружевным абажуром лампы теплел свет, ложась на стены янтарными отблесками. На полу раскинулся тканый ковёр с выцветшим восточным узором. В застеклённом шкафу стояли книги в кожаных переплётах. Напротив камина раскачивалась любимая кресло-качалка — тяжёлая, с резными подлокотниками, на спинке которой висел красный вязанный плед. Рядом на тумбочке, подле потертой рамки с фотографией, высилась белоснежная ваза. Аластор устало стянул пальто. Некогда бежевое, теперь грязное, пропитанное влагой и бурым, почти чёрным налётом засохшей крови. Его крови... Вперемешку с кровью Винсента… Что-то внутри него передёрнулось, словно его ударили невидимым кнутом. Странное, липкое ощущение — будто чужие руки снова легли на его тело. Снова сжимают запястья, снова давят на бёдра… Аластор передёрнуло, будто по телу пробежал разряд тока. Пальто выскользнуло из его рук, и почти бегом он бросился в ванную. Тело болело, противясь резким движениям, но Аластор не внимал ему. Он в прямом смысле содрал с себя оставшуюся одежду, зашторил душевую, дернул ручку смесителя. Из душевой лейки хлынул поток ледяной воды. Аластор зажмурился, втянул воздух, сжимая кулаки. Раны взвыли, будто их обсыпали солью, но он все равно не отступил. Он чувствовал себя грязным. И все внутри требовало смыть с себя эту фантомную грязь. — Chérie, tu ne vois donc pas toi-même que ce garçon grandit… étrange? [Дорогая, ты что, сама не видишь, что парень растёт… странным?]— голос отца отозвался внутри черепа тяжёлым гулом. — Bêtise, [Вздор], — возразила мать, но её голос был слабым, натянутым как нить, готовая вот-вот порваться. — Asti est un garçon tout à fait normal… [Асти совершенно нормальный мальчик…] Он тёр кожу яростно, до красноты. Тёр губы, грубо, до металлического привкуса. Тёр лицо, шею, ключицы. — Tout à fait normal? Il a dix-sept ans! À cet âge-là, un garçon normal fait au moins semblant de s’intéresser aux jupes! Et le tien? Il passe ses journées à la bibliothèque ou collé à cette fichue radio! Il suffit que je parte en déplacement neuf malheureux mois, et voilà qu’on me transforme mon fils en tapette! [Совершенно нормальный? Ему семнадцать! В таком возрасте нормальный пацан хотя бы делает вид, что ему интересны юбки! А твой? Сутками торчит в библиотеке или около этого трижды проклятого радио! Стоит мне уехать в командировку на каких-то девять месяцев, так из моего сына успевают вырастить голубого!] Вкус губ Винсента впитался в кожу как яд. Его горячее дыхание все ещё обжигало щёки, а кровь от укусов тела на языке. — Ça suffit maintenant! [Хватит уже!] — Ça ne peut plus durer! Il faut l’emmener chez un médecin… ou mieux encore — chez le pasteur. [Так дело не пойдёт! Его надо показать врачу… а лучше — пастору.] — Tu veux «réparer» notre fils?! [Ты хочешь «исправить» нашего сына?!] Вода водоворотом смывалась в слив. Сначала она была ярко красной, потом розовой, постепенно становясь все бледнее. — Oui! Parce qu’il est erroné. [Да! Потому что он неправильный.] С тяжёлым, надломленным вздохом Аластор прижался лбом к ледяному кафелю. Воспоминание о давней родительской ссоре всё ещё ощущалась как занозившийся осколок прошлого… но если тогда доводы отца казались Аластору несправедливыми выпадами классического домашнего тирана, то сейчас он признавал: отец тогда был прав. Аластор и правда был неправильным. Но в куда более широком смысле… Он не желал женщин. Он не желал мужчин. Ни ласк, ни поцелуев, ни той сладкой дрожи, которую так отчаянно жаждал Винсент и которой пытался насильно его напоить. Его сердце будоражили совсем иные вещи — мрачные, кровавые, такие, от которых обычный человек бы вскрикнул, перекрестился или рухнул без чувств. С годами Аластор не просто признал свою «неправильность» — он возвёл её в ранг истины. Создал собственный закон жизни, собственную догму, где его уродливая логика была нормой, а всякое отклонение — ошибкой. Ледяные струйки стекали по кудрявым прядям, собираясь на подбородке. Мокрые ресницы дрогнули, разомкнулись. Аластор тяжело выдохнул, будто выбрасывая из себя последнее тепло: — Nous ne nous ressemblons pas. [Мы не похожи.] • • • Гроза за окном разбушевалась так, будто небеса решили разверзнуться и выплеснуть на землю весь свой гнев разом. В груди Винсента творилось примерно то же самое. Пустая бутылка из-под виски валялась у ножек поскрипывающей кровати. Он даже не помнил, когда именно допил её. Всё смешалось: запах алкоголя, вкус собственной крови на губах и фантомный след чужих пальцев на горле. Винсент лежал на спине, тяжело дыша, рукой совершая те движения, которые всегда давали мгновенное облегчение. Всегда — до того как с ним случился Аластор. Теперь всё это было лишь тенью удовольствия. В голове вспыхивали и гасли образы. Пылающие яростью карие глаза; сжатая челюсть; угрожающе тихий голос; горячее дыхание. Рука сильнее затянула на шее красный галстук с белыми акулами. «Чем он вообще это заслужил?..» — Винсент выгнул спину, вжимаясь лопатками в матрас. Аластор был садистом до мозга костей. Смеялся прямо в лицо, искрился презрением, унижал так, будто это был акт милости, а не жестокости. Он ломал и терзал Винсента… И всё это, как ни странно, в итоге отозвалось в нём не только злостью. Да, Винсент кичился собой, холил собственное эго, как купец надраивает редкий фарфор, — но под красивой хрустальной бравадой, пряталась трещина. Тонкая, почти невидимая и весьма глубокая. Этой трещине очень нравился Аластор. А точнее его ненависть к Винсенту. Гром ударил так, что стекла в окнах задребезжали. В тот же миг тело содрогнулось, поймав долгожданную разрядку… но желанного трепета он так и не почувствовал. Пустота. Винсент прорычал от злости — низко, по-звериному. Его избитая грудь ныла, кожа горела, но желание затмевало все это и настойчиво сводило с ума. Не дав себе ни секунды передышки, он перевернулся, вставая на колени, опустившись на локти. Даже без посторонних глаз, эта поза казалась Винсенту а высшей степени унизительной, и он каждый раз стыдился прибегать к подобному… Настоящий мужчина не должен получать удовольствие от такой садомии… Но, чёрт возьми, это всегда было так приятно… Винсент прикрыл глаза, томно дыша, бессознательно двигая бедрами навстречу собственным пальцам. Он быстро, даже слишком, нашел нужную точку, зажмурился, сжимая зубами свободный конец галстука. Алкоголь бурлил в крови, мысли путались и образ Аластора давил на стенки черепа изнутри. Его интонация, когда он, точно издеваясь над Винсентом ворковал на своем французском… Непонятная смесь звуков, медового баритона и грудного рычания… — Quel enthousiasme. [Какой энтузиазм.] Голос прозвучал так реально, что тело снова пробрала дрожь. Винсент закатил глаза, захлебнулся стоном, потом без сил рухнул лицом в подушку. Хотелось выть. И стонать. И плакать. От злости. От бессилия. От проклятого голода, который не унять ни руками, ни виски, ни яростью. Аластор дал ему вкусить нечто совершенно новое. Грешное. Смертельно-сладкое. И ни один жалкий суррогат больше не мог утолить эту жажду. Будь он хоть немного трезвее — уже бы полз к лесной хижине на коленях, сквозь ураган, как одержимый. Но сейчас Винсент был слишком пьян, слишком разбит, слишком вымотан, чтобы совершить задуманное. Всё что он мог — тяжело дышать, прижимаясь щекой к мокрой подушке, пока сознание не провалится в сон. • • • Смыв с себя следы чужой похоти, Аластор наконец ощутил, как рассудок возвращается в голову, а кровь перестаёт шуметь в висках. Он обработал раны, умело перевязал торс бинтами, надел домашнюю одежду. Испорченное пальто аккуратно сложил и сунул в большой мусорный пакет. Жалко было вещь… но уже не спасёшь. Никогда нельзя оставлять в доме улики, завтра по дороге на работу выбросит… Хотя, быть может, стоит взять отгул? Отдышаться… Да, пожалуй, это хорошее решение… Он заварил крепкий чай без сахара, разжёг камин и с усталым вздохом опустился в кресло. Плечи мягко обнял вязанный плед — тот самый, что в своё время связали материнские руки. Тепло от него было каким-то особенным: не телесным — душевным. Аластор позволил себе закрыть глаза, чуть покачиваясь в кресле. Некоторое время он просто слушал как тихо потрескивает огонь. Потом он поднял руку, потянулся к тумбочке и взял с неё небольшую фотографию в рамке. Чёрно-белая, на ней мальчик, лет восьми-десяти, с улыбкой прижимался к кудрявой женщине в элегантной шляпке. — Qu'est-ce que ton Asti a fait, maman… [Что же наделал твой Асти, мама…] — прошептал Аластор мягко улыбнувшись. Подушечка пальца нежно прошлась по стеклу. Её глаза были такими необъятно добрыми, и чем дольше Аластор в них смотрел, тем тяжелей становилось в груди. Он сам накликал на себя погибель, когда согласился сыграть в эту игру. Когда позволил Винсенту поиграть в охотника и следить за ним, когда отвёл его к своей хижине, когда показал на что способен и отверг партнёрство. Своими руками он привязал к себе одичавшего зверя… Винсент будет его смертью. В этом Аластор не сомневался ни на миг. Он усмехнулся — негромко, но мрачно — и поставил фото обратно на тумбочку. Никогда раньше он не страшился смерти. Долгие годы она, в той или иной форме, была его верной спутницей. С того момента, как он прижимался к истекающему кровью телу матери. С того вечера, когда он отомстил за неё отцу. Но теперь, когда её ледяное дыхание Аластора было так близко, что немели рёбра… он почувствовал тревогу. Он знал что ждет его душу после всего содеянного. Даже если Лилит или сам Сатана проявит милость к своему последователю — а он верил в неё так горячо, как могут верить лишь обречённые — вряд ли это убережёт Аластора от адского пламени. — Je brûlerai très, très longtemps… [Я буду очень долго гореть…] — произнёс он с кривой усмешкой качнув головой. — Que dois-je faire, maman… Guide-moi… je t’en prie… [Что же мне делать, мама… Подскажи мне… прошу…] Огонь в камине плясал в его глазах двумя алыми искрами. Аластор ещё долго сидел неподвижно, всматриваясь в него так, будто надеялся увидеть там ответ. И увидел. Зрачки его сузились. Лёгкая тень скользнула на его лице, уголок губ дрогнул. — Et c'est… intelligent… [А это… умно…]— шепнул он, будто сам себе. Он поднялся, плед соскользнул на кресло. Шаги его были неторопливы, уверенные, как у человека, который наконец нашёл нужную тропу. В прихожей он отодвинул ковер. Кончиками пальцев нащупал знакомую щель между досками. Пришлось приложить немного силы — доска поддалась с негромким стоном, словно не желая раскрывать его маленькую тайну. Из пыльного тайника он достал увесистый старинный гримуар. Переплёт тёмной кожи был прохладным, почти влажный на ощупь. В ящике письменного стола лежала запасная пара очков. Бегая взглядом по строчкам, Аластор быстро перелистывал страницы, пока глаз не наткнулся на нужный разворот. Знаки на нём словно шевелились в глубине чернил. Аластор хищно ухмыльнулся. Мать всия каннибалов. Покровительница тех, кто вкусил запретное. Он взовет к ней завтра ночью… И она избавит его от всех тревог. • • • На следующий день Аластор действительно свершил задуманное — чётко, методично, с таким благоговейным спокойствием, словно исполнял не запретный ритуал, а привычное поклонение. Не так ведут себя люди, собирающиеся вызвать демона из преисподней на личный разговор… Добыть свежие потроха оказалось проще простого. Он уложил добычу в сумку, сел на поезд и отправился туда, где лес укрывал его хижину. Ждал, пока сумерки сожмут зубы и последний золотой отблеск дня не исчезнет в кронах, оставляя мир ночным зверям. И лишь когда луна поднялась на трон из тёмных ветвей, Аластор воздел руки и воззвал к Матери каннибалов. Она не снизошла телом — существа такого порядка редко пачкают себя плотью. Но он слышал Её. Сквозь радиоволны. Сквозь хриплое дыхание эфира. Сквозь ласковый статический треск, который узнал Аластора и принял, как блудного сына. Её голос был удивительно мягок, почти нежен… Хотелось слушать его намного дольше, но время не ждало. Они заключили сделку: Она возьмёт его под крыло после смерти — не позволит его душе раствориться среди безымянных теней, и наделит его такой силой, что грешники в аду склонятся перед ним, как перед новым пастырем. Взамен же Аластор должен будет выполнить небольшую услугу, о которой они поговорят уже на той стороне. Поистине великая сделка. Но мысли о ней быстро смешались с остальным — кровь, свечи, ужин, верёвка, мольбы… Винсент. • • • Винсент очнулся резко, будто вынырнул из глубокой ледяной воды. Сначала — сладость. Потом — боль. Горло жгло, словно по нему прошлись наждачной бумагой изнутри. Каждый вдох резал глотку, как тупой нож. Он попытался подняться — и мир тут же качнулся. Перед глазами поплыли цветные пятна. Винсент глухо застонал, опускаясь обратно на дощатый пол, чтобы не провалиться в темноту снова. Прошло не меньше десяти минут, прежде чем он вновь открыл глаза. Лишь тогда он заметил странность — на запястьях больше нет верёвок. Кожа вздулась багровыми полосами, но самих пут не было. Мозг работал с запозданием, как сломанная грампластинка — кусками, рывками, обрывками мыслей, тело ощущалось ватным. Всё, на что хватило Винсента — это перекатиться на бок, вцепиться руками в край стола и, шатаясь, встать на ноги. Мир снова накренился, но он удержался. — А…ластор?.. — позвал он хрипло и почти жалобно. Ответа не последовало. Одной рукой впиваясь в столешницу, Винсент нащупал бутылку виски. Не долго думая, он жадно приложился к горлышку, сделал один, второй, третий глоток. Алкоголь обжёг горло, ударил в желудок тяжёлой волной тепла. Голова чуть прояснилась — достаточно, чтобы Винсент обнаружил пустоту вокруг. Хижина дышала чужой тишиной, такой густой и вязкой, что в ней можно было утонуть. Винсент снова поднёс бутылку к губам, сделал ещё пару глубоких глотков, шумно выдохнул и вытер ладонью полыхающее лицо. Приоткрытая дверь протяжно заскрипела от сквозняка. Винсент поежился и, ещё раз безуспешно окликнув Аластора, шатко двинулся к выходу. Лес стоял чернильной стеной, луна спряталась за тучи, так что не различишь ни тропы, ни стволов. — Это уже не смешно… — пробормотал Винсент. Мысли были смазаны, но одна всё же вспыхнула: «Я, должно быть, надолго отключился… Он вернулся в город?» Желчь обиды подступила к горлу, смешавшись с вкусом виски. — Сволочь… — пробормотал он, не то злой, не то потерянный. Он кое-как поправил одежду, накинул пальто — руки дрожали, пуговицы никак не хотели попадать в петли, но в итоге он худо-бедно справился. Выключатель негромко щёлкнул и единственный источник света в ночном лесу погас. Ноги всё ещё предательски подкашивались, но шаг за шагом Винсент шёл увереннее. «Я его догоню… — каждый вдох возвращал контроль. — Он не может бросить меня так просто…» Сжав зубы и впиваясь пальцами в ворот пальто, Винсент двинулся прочь от кровавого логова к железнодорожной станции. Но он так до нее и не дошёл. Вдоль тропы послышался хруст веток. Он резко остановился, будто невидимая рука схватила за плечи. Вглядываясь в кромешную тьму, заметил рога. Большие, ветвистые, как корона лесного духа. Олень?.. Фигура медленно распрямилась — и «рога» рассыпались силуэтами обычных веток. — …Аластор, — сорвалось с его губ. Сердце, глупое трижды проклятое сердце, дёрнулось, забилось так стремительно, будто хотело выпрыгнуть из груди. Будь он псом, уже бы вилял хвостом до синяков на боках… Но позволил себе лишь кривую, ядовитую усмешку: — Где тебя, чёрт возьми, носит? — прошипел Винсент, будто пытаясь укусить хоть словом. Ещё один рваный смешок вырвался, но, чем дольше взгляд его скользил по лицу хозяина его мыслей и плоти, тем суше становился рот, тем тише смех. Потому что Аластор не улыбался. Совсем. Холодок, острый как клинок, прошёлся вдоль позвоночника, и волосы на затылке встали дыбом — точно чья-то лапа провела по ним когтями. — Ты же… не пытался вызвать копов? — слова выходили рваными, но Винсент, по правде, их почти не слышал. Он говорил автоматически, по инерции. — Подставить меня? У меня слишком много компромата… И, ты же понимаешь, мне они поверят куда охотнее… Аластор молчал. Только смотрел, так, словно видел его нутро целиком, до последней тени. Взгляд этот был самым жутким, что Винсент когда-либо встречал. Тёмный, пустой — как провал в бездну… Уверенность треснула, осыпалась прахом. Винсент сглотнул, не выдержал: — Аластор… ты чего?.. — голос дрогнул, предательски громко выдавая смятение. Аластор медленно вдохнул, будто прислушиваясь не к Винсенту, а к собственным мыслям. Когда заговорил, голос его был ниже обычного: — Я осознал одну вещь, Винсент, — произнёс он. — Ты не человек. Не враг, не друг, не охотник и даже не жертва… Ты — ошибка. Он сделал шаг. — Каждое твое действие и слово — ошибка. То как ты смотришь на меня снизу вверх. То как ты молишься, чтобы я убил тебя… Incroyable… [Немыслимо…] Винсент было открыл рот, но заткнулся, когда Аластор вынул из-за пояса револьвер. Сталь сверкнула в лунном свете, словно глаз ночного хищника. Он лениво покрутил оружие в руке, будто проверяя баланс, взвесив попутно мысли, а затем — почти небрежным, презрительно-лёгким движением — бросил его к ногам Винсента. Металл ударился о землю с глухим стуком. — Подними. — Что?.. — сорвалось с губ, хрипло и жалко. — Подними! — рявкнул Аластор, и этот звук распорол тишину, как кнут. Тело подчинилось прежде, чем разум принял приказ. Винсент наклонился, пальцы дрожали так, будто он держал не револьвер, а раскалённый уголь. Он выпрямился — неуверенно, шатко —и остался стоять с видом мальчишки, уличённого в краже, во все глаза глядя на Аластора. — В моей dogma sacré [сакральной догме] Винсент, — заговорил он размеренно, без спешки, будто зачитывая приговор, — нет места путанице. Нет места слабостям, этим сомнительным кривым тропам, по которым ты так любишь плутать. Мир делится на правильное и неправильное. Indiscutablement [Бесспорно], никто из нас не идеален — каждый может оступиться… Но за ошибки надо платить. Повисла пауза, долгая, беспощадная. Винсент чувствовал, как воздух между ними сжимается, липнет к коже, давит в грудь. — Стреляй, — закончил Аластор. Винсент проморгался, словно пробуждаясь от дурного сна. Он перевёл взгляд на револьвер, затем снова на Аластора. Губы пересохли. — Ты… — прошептал Винсент, — ты хочешь, чтобы я… убил себя? — Я хочу, — хищная улыбка полумесяцем разрезала темноту, — Чтобы ты исправил ошибку. Тишина натянулась, как струна, — тонкая, звонкая, готовая лопнуть от малейшего движения. А в груди Винсента что-то уже лопнуло. От перспективы лишить себя жизни Винсент не испытал ни трепета, ни той сладкой ярости, что раньше швыряла его в адреналиновые качели, когда Аластор перекрывал ему кислород. Ничего подобного. Только тупой, вязкий ужас. «Нет… нет, это… Это удушье… Это виски… Это всё не по настоящему», — попытался успокоить себя Винсент, но мысли эти улетучились стоило лишь взглянуть в ледяную бездну карих глаз. — Думаешь… — голос сорвался на хрип, — думаешь, ты — Бог? Придумал себе догму и решил что можешь мне вот так приказывать?! Винсент почти демонстративно швырнул револьвер обратно на землю. — Чёрта с два! Он рывком шагнул к Аластору. Руки потянулись к горлу, к лицу, к улыбке, которая так и напрашивалась на удар. Винсент почти видел, как восстанавливает справедливость разрывая зверя на куски в его же лесу… Но не мог. Всё, на что его хватило, — вцепиться обеими руками в плечи Аластора, смяв ткань рубашки. Он впился взглядом в ледяные глаза, ожидая… хоть чего-то. Реакции. Эмоции, гнева, презрения. Но Аластор лишь смотрел на него, словно наблюдал, как ломается механизм, который он когда-то взял в руки ради любопытства. Отчаяние. Глубокое, мучительное. Винсент сделал медленный, дрожащий вдох. Пальцы, только что судорожно сминавшие ткань, теперь трепетно, почти извиняюще, её разглаживали. — Ты… не прав, Аластор. То, что происходит между нами, не ошибка. Тут нечего исправлять… Слова прорывались сквозь дрожь, но уже не страха или гнева, а совсем иную. Ладони легли на чужие плечи. На мгновение их зрительный контакт был разорван, так как оба они коснулись взглядом побледневших, дрожащих рук Винсента. Наклонившись чуть ближе, он прошептал: — Прошу тебя… Давай будем неправильными вместе… Винсент смотрел ему в глаза с ничем неприкрытой мольбой. Под ребрами забилось странное, дрожащее чувство — как когда во время драки, его неожиданно и бесконтрольно потянуло сорваться на поцелуй… Он мог. Он реально мог наклониться и… Винсент отступил. Молчание Аластора оказалось невыносимее его хохота в телестудии, всех его унижений и насмешек разом. И Аластор это прекрасно понимал. Потому оставался безликим и неподвижным. Но внутри… Внутри кипело любопытство. Дурманящий, будоражащий сердце азарт, не хуже самого крепкого алкоголя. Сможет ли он — обречённый утопленник — утянуть Винсента с собой на дно? Револьвер вновь лёг в руку Винсента. Он повернулся к Аластору спиной и приставил дуло к виску. Что-то в воздухе изменилось — словно эти двое стояли на самом краю пропасти, и достаточно было шёпота, чтобы нарушить баланс и провалиться в беспроглядную тьму. И этот шёпот сорвался с растянутых в фирменной улыбке губ Аластора: — Давай, cher [дорогой]. Докажи мне, что ты не жалок. • • • Хижина дышала тишиной. Той самой мертвой тишиной, что остаётся в местах, где когда-то жили, а теперь лишь тени неслышно скользили по бревенчатым стенам, будто пытаясь снова услышать позабытые всеми голоса. Винсент шагал по комнате, не спеша, касаясь взглядом каждого угла, каждой доски, каждого пятна на стене. Он желал впитать в память всё, до последней пылинки. В последний раз. Завтра он уйдёт. Уйдёт насовсем. Покинет этот бренный мир, как актёр покидает сцену, когда больше нет сил играть ненавистную роль. Но ему не хотелось оставлять хоть кому-либо это место. Место, которое помнило их дыхание. Место, которое помнило ночь, когда Винсент… — Проиграл, — одними губами произнес он. Ни упрёка, ни горечи, лишь усталое признание. У порога стояла канистра. Винсент поднял её, щёлкнул крышкой. Запах бензина наполнил воздух, когда Винсент принялся обходить комнату, медленно, ритуально, оставляя за собой блестящие разводы горючего. Доски впитывали бензин жадно, так же как когда-то впитывали кровь. Когда канистра опустела, он вынул из кармана и положил на стол револьвер и маленькую проржавевшую пулю. Ту самую пулю которая должна была быть в его собственной голове. Которая расколола тишину, вылетая из дула с таким оглушительным выстрелом, что лес вздрогнул. Птицы, взвившись с ветвей, загалдели в разнобой и взлетели в небо… И Аластор…О, Аластор… рухнул как марионетка, которой перерезали нити, и безжизненно распластался на сырой земле. На губах его застыла улыбка. Спокойная и дерзкая, будто он входил в бездну без единой тени страха, наслаждаясь собственной гибелью, оставляя Винсента не просто с очередным убийством… с чем-то куда более страшным. Трава торопливо впитывала кровь, когда Винсент упал на колени с хриплым звериным воем. Он ещё долго не мог прийти в себя, в слезах прижимая к груди тело Аластора, как если бы мог вытянуть его обратно из небытия… Вечерний воздух дышал прохладой. Тихо чиркнула спичка и крохотный оранжевый огонёк качнулся на ветру. — Прощай, — мягко улыбнулся Винсент, бросая спичку в тёмный зев дверного проёма, и лишь после этого затворил дверь. Пламя вспыхнуло мгновенно, жадно, будто слишком долго ждало дозволения. За дверью треснул первый брус, и хижина — их мрачный храм — начала медленно растворяться в огне. Винсент отвернулся и пошёл прочь по тропе, не оглядываясь. Тень дрожала под ногами. Сзади полыхало прошлое Впереди будещее ждало своего возгорания. И всё же он шёл. • • • П О С Л Е С Л О В И Е В рамках расследования трагедии на студии V.O.X Entertainment, унесшей жизни более четырех десятков сотрудников, полиция произвела обыск в квартире покойного директора компании — Винсента Уттмана. В ходе осмотра были обнаружены материалы, среди которых: — аккуратно сложенные вырезки из старых газет, посвящённые делу о загадочной гибели радиоведущего Аластора М.; — очки, принадлежащие Аластору М.; — а также ряд предметов, исчезнувших год назад из запертой полицией лесной хижины: кованый подсвечник с оплавленным воском, сломанное радио и макетный нож, фигурирующие в отчёте криминалистов. Обнаруженные улики привели к повторному, более тщательному осмотру квартиры покойного Аластора М. Именно там — почти случайно, во время демонтажа пола — следователи нашли тайник, в котором лежала ритуальная книга в кожаном переплёте, на страницах которой содержались чертежи и символы, до пугающей точности совпадающие со знаками, оставленными на полу теперь уже сгоревшей лесной хижины. Почему Винсент Уттман — успешный телеведущий, а затем и директор студии — так настойчиво собирал вещи, связанные со смертью Аластора М.? Откуда в его квартире предметы из опечатанной хижины и как в доме покойного радиоведущего оказался сатанинский гримуар? Какова была истинная природа отношений между этими двумя мужчинами? Найденные улики позволили следствию взглянуть на давнее дело под новым углом, но скорее всего многое навсегда останется загадкой. Слишком много утрачено — свидетели мертвы, места преступления сожжены, а оба фигуранта нашли свой трагичный конец и останутся лишь смутной тенью между строк протоколов.

Дата: 05/12/19••

Корреспондент: Барбара Мет