Свет во тьме

Отряд растянулся по узкой лесной тропе, петляющей между многовековыми дубами, чьи крупные, узловатые корни, то и дело преграждали путь, заставляя осторожно перешагивать их или обходить стороной. Элис шла рядом с Астарионом, наслаждаясь редким моментом относительного спокойствия после недавних потрясений. Она подставила лицо тёплым солнечным лучам, которые скользили по её коже, оставляя приятное ощущение. — Знаешь, — первой нарушила затянувшееся молчание эльфийка, прикрывая глаза от удовольствия, когда очередной лучик коснулся её щеки, — при дневном свете этот лес совсем не кажется таким уж зловещим и опасным. Выглядит даже почти... умиротворяюще, я бы сказала. — Не спеши расслабляться, дорогая, — мягко, но с лёгкой насмешкой ответил Астарион, шагая рядом с привычной кошачьей грацией. Он небрежно коснулся рукой шершавой коры ближайшего дуба, проводя пальцами по глубоким трещинам. — Зловещее не исчезает с первыми лучами рассвета, как какой-нибудь примитивный ночной кошмар, — продолжил он, и в голосе прорезалась интонация всезнайки. — Оно просто затаивается в самых глубоких тенях, терпеливо выжидая удобного момента, когда ты окончательно потеряешь бдительность и решишь, что опасность миновала. Поверь моему немалому опыту: самые страшные, кровавые вещи часто случаются под аккомпанемент самого прекрасного и безоблачного солнечного дня. — А может, — девушка мягко, с пониманием улыбнулась, бросая на него быстрый взгляд, — тебе стоит хотя бы иногда перестать ждать подвоха от каждого куста и камня? Иногда утро — это просто приятное утро. А лес — это просто деревья, обычные деревья, без скрытых угроз и притаившихся монстров. — Возможно, ты права, — согласился он с усмешкой. — Хотя твоё беззаботное "просто" вызывает у меня серьёзные вопросы и некоторые сомнения. В моём личном словаре, выстраданном за долгие годы, "просто" обычно никак не включает в себя мерзких паразитов в наших мозгах, и двухсотлетних вампиров в свите. — В свите? — она игриво вскинула бровь, слегка ускоряя шаг, чтобы поравняться с ним. — А я то думала, мы всего лишь... как бы это назвать... эксцентричная компания искателей приключений. Куда уж нам до благородной свиты, когда у нас есть Гейл с его бесконечными, утомительными лекциями на любую тему и Лаэзель, которая точит свой меч с таким упорством, будто от остроты лезвия зависит само вращение планет вокруг солнца. — О, в справедливости этого утверждения я совершенно не сомневаюсь, — он позволил себе короткий смешок. — Более странную, отбитую группу Фаэрун за всю свою долгую историю ещё не видел, уверяю тебя. Но, — он наклонился к ней ближе, понизив голос до шёпота, — между нами говоря, наша компания на самом деле куда приятнее и интереснее, чем может показаться на первый взгляд. По крайней мере, я не читаю тебе скучных, занудных нотаций о моральных принципах и правильном поведении. Сердце Элис внезапно быстро заколотилось, а по коже пробежали мурашки от его близости. Она замерла рядом, невольно следя за каждым его движением: за игрой света на бледной коже, за тем, как ветер шевелит его белокурые пряди волос. Бархатный тембр его голоса, смешанный с тем самым личным ароматом — терпким, слишком выверенным и продуманным, как у того, кто привык нравиться окружающим, даже когда совсем не хочет этого, — отозвался лёгкой, приятной дрожью где-то под кожей. Она почувствовала, как к щекам стремительно приливает предательский жар. Глядя на его губы, наблюдая, как они складываются в слова, она не выдержала накопившегося напряжения и задала вопрос, который беспокоил её с самого рассвета, не давая покоя: — А я... — она запнулась, подбирая правильные слова, затем решилась, — скажи честно... твой укус... он ведь не превратит меня в вампира? Я останусь собой? Полностью собой? Астарион внезапно резко опустил глаза, и всё его тело заметно напряглось. Пальцы непроизвольно, почти судорожно сжались в кулаки. Где-то внутри него вспыхнула старая, никогда не заживающая боль — та самая, что напоминала о тяжёлых цепях, въедающихся в запястья, и о бесконечных ночах, проведённых в настоящем аду. — Нет, конечно нет, — его голос внезапно сорвался, стал хриплым, и он инстинктивно сделал небольшой шаг назад, словно пытаясь физически дистанцироваться, стараясь сдержать не только слова, но и сами эмоции, рвущиеся наружу. Он сглотнул, заставляя себя говорить спокойнее: — Это совсем не так работает, милая. Чтобы создать настоящего вампира, полноценную нежить, нужно провести целый ритуал. Полное опустошение жертвы до последней капли крови в теле... а затем последующее наполнение её вампирской кровью хозяина. Это долгий, мучительный, изнурительный процесс, требующий времени и... определённых полномочий. Он горько усмехнулся: — А я... я всего лишь вампирское отродье. Бледная, жалкая тень настоящего повелителя ночи. Недостаточно сильный и могущественный, чтобы быть полноправным хозяином. И недостаточно свободный от проклятия, чтобы перестать быть монстром. Элис вздрогнула от того, что увидела в его взгляде — смесь боли, стыда и чего-то ещё, чего она не могла точно определить, но не отступила, не отвела глаз. — Тогда… — она осторожно сделала шаг ближе, — значит, мне действительно нечего бояться? Я не превращусь? Астарион тяжело, почти болезненно выдохнул, и на миг показалось, что он сейчас просто развернётся и уйдёт, не ответив. Но он остался. Сделал медленный, осторожный шаг к ней — такой, будто каждая мышца в теле боялась предательства, боялась сделать что-то не так. Его холодные пальцы едва коснулись её спины. — Твоя душа в полной безопасности, можешь не беспокоиться, — произнёс он тихо, стараясь вернуть в голос привычную лёгкость, но не вполне преуспев в этом. — А твоё тело… от меня, от моего укуса оно определённо не станет нежитью. Это я тебе могу гарантировать. — Полагаю... мне стоит радоваться этому, — смущённо прошептала она, пытаясь унять дрожь, пробежавшую по спине от его прикосновения. Астарион скривился в короткой, кривой усмешке, в которой читалось больше горечи, чем веселья. — О, не слишком обольщайся насчёт полной безопасности души, дорогая, — протянул он с возвращающейся иронией. — С ней ещё вполне могут случиться всевозможные... интересные приключения и неприятности. Просто совершенно иного рода, чем ты сейчас предполагаешь. Они прошли ещё немного молча, слушая мерные шаги спутников впереди и беззаботный щебет птиц над головой, прежде чем Элис, собравшись с духом, снова нарушила тишину: — А тебе... — она осторожно подбирала слова, боясь задеть за больное, — тебе никогда не хотелось стать настоящим вампиром? Полноценным повелителем ночи? Обрести всю ту силу и могущество, которую ты, наверное, заслуживаешь после всего, через что прошёл? Эльф замедлил шаг, и на лице отразилась целая гамма эмоций — от удивления до чего-то более тёмного и болезненного. — Хотел ли я? — он улыбнулся сквозь явное внутреннее напряжение, и улыбка вышла горькой, почти болезненной. Он остановился, оборачиваясь к ней полностью: — Двести бесконечно долгих лет, Элис. Две сотни проклятых лет я грезил, мечтал о той абсолютной силе, которой было бы достаточно, чтобы никогда, слышишь, никогда больше не быть беспомощной игрушкой в чужих жестоких руках. Повелитель ночи... — голос зазвучал мечтательно, почти с тоской, — существо, перед которым все вокруг трепещут от одного взгляда, кому не нужно ни перед кем пресмыкаться, кого боятся и уважают. Он замолчал, глядя куда-то вдаль, сквозь деревья. — Но такая абсолютная сила... она требует жертв, дорогая. Огромных, страшных жертв. И не всякая жертва согласится отдать себя добровольно для твоего возвышения. Цена всегда высока. — Может быть, — тихо, но твёрдо произнесла эльфийка, ловя его взгляд и не отпуская, — не всякая сила действительно стоит такой чудовищной цены? Быть по-настоящему свободным — это ведь не обязательно означает внушать животный страх всем окружающим, правда? Эльф слегка наклонил голову набок, внимательно, почти изучающе наблюдая за ней. Его губы едва заметно дрогнули, складываясь в усмешку, но глаза остались тёмными, напряжёнными, полными невысказанных слов. — Милая моя наивная идеалистка, — произнёс он мягко, почти с нежностью, но в словах читалась горечь, — в нашем жестоком, беспощадном мире настоящая сила действительно стоит абсолютно любой цены. Это суровая правда жизни. А те редкие глупцы, которые думают иначе, кто цепляется за свои прекрасные идеалы и моральные принципы, обычно очень быстро оказываются на самом дне пищевой цепочки. Мёртвыми или сломленными. Элис промолчала, не зная, что ответить на такой циничный, но, возможно, правдивый взгляд на мир. Она лишь заметила, как его длинные бледные пальцы нервно, почти судорожно сжимают край сине-красного дублета, мнут ткань. Её рука, повинуясь внутреннему порыву, сама потянулась к нему, желая просто коснуться, показать, что он не один в этом мире, что его слышат и понимают. Едва тёплые пальцы эльфийки мягко коснулись его предплечья, что-то внутри Астариона резко, болезненно щёлкнуло, как захлопнувшаяся ловушка. Тепло её кожи обожгло его холодную плоть, как раскалённое докрасна железо, приложенное к обнажённой ране. Мир вокруг исказился, поплыл, потерял чёткие границы. Запах соснового леса — свежий, чистый, полный жизни, внезапно превратился в удушающую сырость глубоких подземных помещений Мензоберранзана. Яркий солнечный свет, игравший на листве, погас, словно задутая свеча, уступив место тусклому, болезненному фиолетовому свечению магических кристаллов. «Нет. Только не это. Не сейчас». Но воспоминание уже вырвалось из тщательно запертой клетки, где он держал его под замком все эти годы, и хлынуло неудержимым, отравленным потоком. Прикосновение. В его жизни оно всегда было началом кошмара, предвестником боли и унижения. Касадор ведёт его. Нет, волочёт, практически тащит по бесконечным каменным коридорам дворца, сжимая плечо со звериной силой, до хруста костей, до багровых синяков, которые потом не сходят неделями. Длинные когти впиваются сквозь тонкую ткань рубашки, прокалывают кожу, оставляя кровавые полумесяцы. — Особая клиентка, мальчик мой, — голос Касадора звучит обманчиво ласково. — Очень, очень особенная и влиятельная дама. Будь паинькой. Делай всё, что она прикажет, без возражений. Мне крайне необходима её благосклонность и поддержка для моих планов. Не подведи меня, Астарион. Иначе... — он не договаривает. Астарион прекрасно знает, что означает это "иначе". Подвал. Пытки. Голод. Позолоченная комната. Стены завешаны тёмным бархатом, на полу лежат шкуры каких-то экзотических зверей, а в углу тлеют угли в кальяне, источая дым, от которого кружится голова и путаются мысли. Дроу с янтарными глазами медленно обходит его по кругу, как покупательница на невольничьем рынке осматривает товар, прикидывая, стоит ли он заявленной цены. Её взгляд скользит по его телу оценивающе. — Держите его крепче, — её голос звучит резко. — И чтобы не дёргался, иначе испорчу весь эксперимент. Двое могучих воинов-дроу, стоявших в тени у стены, мгновенно подчиняются приказу. Их железные, нечеловечески сильные руки хватают его за запястья и буквально швыряют на широкую кровать, застеленную чёрным шёлком. Они вдавливают его запястья до хруста в мягкий. Он инстинктивно дёргается, пытается вырваться. — Прекрати... — шепчет он, и голос срывается, дрожит от страха и нарастающей паники. — Пожалуйста, я не хочу... Не надо... — Твоё жалкое "хочу" здесь никого не интересует, поверхностный ублюдок, — она произносит эти слова с таким презрением, будто он не живое существо, а неодушевлённый предмет, вещь. Она наклоняется над ним, и её лицо — прекрасное, идеально выточенное, абсолютно бесчувственное, заполняет всё его поле зрения. Длинный, острый как бритва ноготь медленно проводит по его обнажённой груди, оставляя за собой тонкую, глубокую кровавую линию, из которой сочится тёмная кровь. — Ты здесь исключительно для моего личного удовольствия и для моих научных экспериментов, — продолжает она монотонно. — Твоё тело, твоя боль, твой страх — всё это принадлежит мне на эту ночь. Понял? Он не отвечает, не может ответить — горло перехвачено ужасом, а язык не слушается. — Интересная, однако, анатомия у вас, поверхностных эльфов, — говорит она себе под нос, словно читая лекцию невидимым студентам. Теперь в её руке появляется тонкий, изящный кинжал с волнистым лезвием. Она проводит им по внутренней, самой чувствительной поверхности его бедра — не режет глубоко, не наносит серьёзных увечий, но боль вспыхивает острая, унизительная, невыносимая. Эльф непроизвольно дёргается, пытаясь отстраниться от лезвия, но воины лишь сильнее вдавливают его в матрас, почти утапливая в шёлке. Её прикосновения не несут в себе ни капли настоящей страсти, ни намёка на желание — только холодное, отстранённое, методичное исследование. Она изучает его тело, его непроизвольные реакции, его боль и страх. Её пальцы скользят по его напряжённому животу, прощупывая каждый мускул под кожей, каждую невольную дрожь. Астарион сжимается внутри, весь его разум отчаянно пытается отстраниться, сбежать в какой-нибудь дальний угол сознания, но тело остаётся здесь, прикованное к этому матрасу, к этому кошмару. Затем её рука медленно опускается ниже, туда, где заканчиваются все границы, все остатки достоинства. Горячие, до неприятного обжигающие пальцы смыкаются вокруг его члена. Он замирает полностью, даже дыхание останавливается. Его мёртвое тело напрягается до предела, каждая мышца кричит в немом, отчаянном протесте. — Хм-хм-хм, — дроу издаёт короткий, гортанный звук. Её пальцы сжимают его безжизненную плоть сильнее, наблюдая, как она вяло, безвольно повисает в её руке, не подавая никаких признаков жизни. — Никакой реакции вообще, — заявляет она с явным разочарованием. Её тонкие губы искривляются в презрительной усмешке. — Совершенно никакого отклика на прикосновение. Мёртвая плоть остаётся мёртвой. Как скучно и предсказуемо... Она сжимает ещё сильнее, намеренно причиняя боль, и её ногти впиваются в нежную кожу, оставляя глубокие царапины. Его мутит от её бесстрастного интереса, от собственной унизительной беспомощности, от того, что он не может даже противиться этому. — Смотри внимательно, — приказывает дроу жёстко. Губы растягиваются в улыбке. — Смотри, как твоё собственное жалкое тело отказывается тебе служить, как оно предаёт тебя. Смотри и запоминай своё унижение. Он смотрит и видит, как его мягкий, безжизненный член болтается в её сжатой руке. Его душа, и без того изодранная в клочья, разрывается на ещё более мелкие частички. — Ничтожество, — бросает она с отвращением, брезгливо разжимая пальцы. — Полное, жалкое ничтожество. Твой хозяин обещал мне утончённого, искусного любовника, а прислал... это. — Она смотрит на него с таким презрением, с каким смотрят на сломанный, никому не нужный инструмент. — Жалкую пародию на мужчину. Ты даже не способен на простейший, базовый физический отклик. Бесполезный кусок холодного мяса. Она отступает на шаг, вытирая пальцы о кусок тёмной ткани. — Последняя попытка, — бормочет она, и её руки начинают вычерчивать в воздухе сложные, угловатые символы. Она бормочет заклинание на языке дроу — гортанном, режущем слух. Багровая магия вспыхивает вокруг его тела, обжигает каждый нерв адским пламенем, заставляя всё тело выгибаться в мучительной судороге. Боль — невыносимая, всепоглощающая заливает каждую клетку. Но даже в этом аду, даже в самом огне нечеловеческой агонии его мёртвая плоть остаётся неподвижной, отказывающейся подчиниться. — Выбросьте это, — говорит она своим стражам, даже не удостаивая его взглядом. — Оно совершенно бесполезно для моих целей. Даже на опыты не годится. Скажите Касадору, чтобы в следующий раз присылал товар значительно лучшего качества. Или вообще не утруждался. Его, полуобморочного, едва цепляющегося за остатки сознания, грубо хватают за руки и ноги и волокут по холодным каменным полам, не обращая внимания на то, как голова бьётся о выступы, как кожа сдирается о шершавый камень. Затем просто швыряют, как мешок с мусором, в зловонную кучу отходов в самых нижних, забытых богами туннелях города, где даже крысы ходят с осторожностью. Он лежит в грязи, в собственной крови, в чужих испражнениях и гниющих отбросах, и не может пошевелиться. Не хочет. Что-то внутри него окончательно и бесповоротно умерло в той позолоченной комнате. Ненависть — единственное, что ещё живо, что ещё горит, пропитывает его насквозь, заполняет пустоту. Ненависть к ней, к её жестоким рукам. К Касадору, который продал его в очередной раз. Но сильнее всего ненависть к самому себе. К этому жалкому куску мёртвой, бесполезной ткани, который заставлял его чувствовать, переживать каждое проклятое унижение, не давая взамен даже иллюзии контроля, даже жалкой видимости обладания собственным телом. Астарион резко дёрнулся, вырываясь из цепких лап воспоминания. Реальность вернулась ослепляющим всплеском: солнечный лес, запах сосен, пение птиц. Его лицо на миг исказилось выражением ужаса, того самого, что гнездился в самых тёмных, самых глубоких подвалах его изуродованной памяти и вырывался наружу только в самые страшные моменты. — Не смей... — вырвалось у него, и голос сорвался на хрип. — Не смей больше ко мне прикасаться! Не смей! Он отшатнулся от неё так резко, что едва не споткнулся о торчащий из земли корень. Элис застыла на месте, её сердце колотилось так безумно, так громко, что казалось, оно сейчас разорвётся на части. Она не понимала, что только что произошло. Всего секунду назад они спокойно разговаривали, почти флиртовали, играли словами и взглядами, а теперь... Она видела его лицо — искажённое, побелевшее, с расширенными до предела зрачками. Видела настоящий, неподдельный ужас в глазах. И он боялся. Боялся "её". Её прикосновения. Её близости. — Прости... — тихо произнесла она. — Я просто хотела... я не думала... Прости, пожалуйста... Вампир резко отвернулся, не в силах больше смотреть на её растерянное лицо. Он уставился в густую кромку леса, делая вид, что высматривает там что-то важное. Руки сжались в кулаки настолько сильно, что ногти впились в ладони до крови. Зубы стиснулись до боли в челюсти. Плечи напряглись, поднялись почти к ушам. Брови сурово нахмурились, а дыхание стало рваным и прерывистым. Его трясло. Всё тело дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью. Он ненавидел это. Ненавидел всей душой, всем своим искалеченным существом. Ненавидел, что тело помнит то, что разум отчаянно пытался забыть, стереть, похоронить. Ненавидел, что одно простое, невинное прикосновение способно швырнуть его обратно в тот кошмар, в ту комнату, к тем рукам. Элис стояла в нескольких шагах от него, но она не ушла, не отвернулась. Она осталась. Ждала. «Почему? Что ты пытаешься найти там, в моих руинах? Зачем ты всё ещё здесь, рядом со мной? Почему не бежишь, пока можешь?» Он слышал, как быстро колотится её сердце. И он вдруг осознал с пронзительной ясностью: она думает, что виновата, что это она сделала что-то не так. Что она причинила ему боль. Астарион медленно, с огромным усилием выдохнул, заставляя себя расслабить скулы, разжать кулаки, опустить плечи. Он разгладил лицо, вернул ему привычное, отстранённое выражение и сделал шаг назад, намеренно увеличивая дистанцию между ними. — Ничего страшного, дорогая, — голос прозвучал мягко. — Правда. Просто... в нашем деликатном положении, с учётом всех обстоятельств, некоторые невинные жесты могут быть истолкованы совершенно неверно окружающими. Особенно теми, — он выразительно, с лёгкой иронией кивнул в сторону идущих далеко впереди спин Уилла и Шэдоухарт, — кто смотрит на меня с куда меньшим восторгом, пониманием и доверием, чем ты. Не хотелось бы давать им лишние поводы для... беспокойства и подозрений. Волшебница медленно, неуверенно кивнула, с трудом проглатывая вставший комом в горле ком вины и недоумения. Она не верила ни единому его слову, он это видел, но она не давила, не требовала объяснений. Вампир развернулся и пошёл дальше по тропе с идеальной выверенной грацией хищника. Эльфийка же медленно пошла следом, держась на почтительном расстоянии, наблюдая за каждым его шагом, ловя едва заметные, почти неуловимые изменения в линии напряжённой спины, в том, как сжимаются и разжимаются его руки. Она отчаянно пыталась понять, о чём он сейчас думает, что чувствует, но перед ней оставалась только мучительная тишина и холодная, непреодолимая граница между ними — граница, которую она только что случайно, сама того не желая, укрепила ещё сильнее.

***

Пройдя ещё несколько минут по каменистой, неровной тропе в молчании, отряд внезапно ощутил в воздухе удушающий, металлический запах свежепролитой крови, въедающийся в ноздри и оседающий на языке противным привкусом. Воздух стал вязким, почти осязаемым от роя жирных чёрных мух, с отвратительным гудением кружащих над своим кровавым пиршеством и ползающих по остывающим телам. В небе, неторопливо описывая широкие круги на фоне безоблачной синевы, парили стервятники, дожидаясь подходящего момента, чтобы полакомиться плотью. За очередным крутым поворотом тропы перед ними открылся настоящий кошмарный пейзаж, от которого даже видавшие виды искатели приключений невольно остановились. Серые камни были обильно залиты тёмной, уже начавшей подсыхать и чернеть на жарком солнце кровью, которая стекала густыми струями по расщелинам, собираясь в липкие лужи между валунами. Несколько тел в стальных доспехах были хаотично разбросаны среди острых скал. Блики яркого солнечного света отражались на искорёженных, погнутых латах, пробитых с чудовищной силой. Один из трупов лежал навзничь, раскинув руки, его массивный шлем был снесён одним невероятно мощным ударом вместе с нижней челюстью и половиной лица, оставив кровавое месиво вместо головы. — Ну что ж, — констатировал Астарион с показным равнодушием. Он остановился у одного из изуродованных тел, брезгливо, кончиком начищенного сапога тронув окровавленную железную перчатку павшего воина, не желая пачкать руки. — Праздник жизни в самом разгаре, как я погляжу. Смотрите-ка, какая грубая, неаккуратная работа. Ни капли изящества, ни намёка на стиль или искусство. Просто резали, кололи, рубили, безжалостно втаптывали в грязь и камни... — он скривился. — Кто-то здесь был очень и очень зол на этих бедолаг. Просто ослеплён яростью. — Чёрт возьми... — мрачно, с плохо скрываемым напряжением проронил Уилл, и его обычно ровный голос слегка дрогнул. Его рука мёртвой хваткой вцепилась в рукоять рапиры. Взгляд опытного охотника, настороженно осматривал окружающие скалистые склоны, ища признаки засады или новой угрозы. — Это паладины Зариэль, её личные псы на побегушках. Если они здесь, в этих краях... значит, Карлах где-то совсем поблизости. И, судя по масштабам и жестокости этого побоища, она оказала им более чем "достойный" и тёплый приём. Гейл, заметно бледнея и пытался не смотреть на изуродованные тела слишком долго, осторожно обходил место резни по самому краю, стараясь не наступить в лужи крови. Его обычно уверенные пальцы нервно перебирали складки дорожной мантии — старая привычка, выдающая глубокое волнение. — Боги милостивые... — пробормотал он, качая головой. — Какая чудовищная, нечеловеческая ярость. Чтобы вот так, голыми руками смять и изуродовать закалённую боевую сталь, превратить её в металлолом, нужно обладать силой не просто воина или берсерка, а... живой стихии. Урагана во плоти. — Или просто силой того отчаявшегося существа, кому абсолютно нечего терять в этом мире, — холодно бросила Шэдоухарт, хотя её рука непроизвольно сжала священный оберег богини Шар на шее, ища защиты. — Загнанная в угол крыса кусается отчаяннее любого хищника. Астарион, не обращая внимания на философствования спутников, бесшумно, как призрак скользнул вперёд по тропе. Его вампирская природа и годы охоты позволяли двигаться по острым, неровным камням абсолютно беззвучно, не издав ни единого звука, не потревожив ни одного камешка. Именно он, с его обострёнными чувствами, первым заметил и увидел "её" — в узкой скалистой расщелине у самого подножия крутого холма, там, где тень от нависающей скалы создавала небольшое укрытие от палящего солнца. Прижавшись широкой спиной к раскалённой до обжигающего жара солнцем скале, стояла Карлах. Она была высокой — выше большинства мужчин, почти семи футов ростом, — и сложена как настоящая воительница: широкие, мощные плечи, руки с чётко очерченными мышцами, крепкий торс. Её могучее, атлетически сложенное тело, казалось, было высечено из цельного куска красного гранита и чистой, концентрированной ярости, спрессованной в живую форму. Красная кожа тифлинга была покрыта плотной сетью старых шрамов и множеством свежих, всё ещё кровоточащих порезов и рваных ран. Один из витых рогов на голове был обломан почти у самого основания, оставляя неровный, зазубренный край — это придавало её и без того устрашающему облику дикий, асимметричный, почти безумный вид. Лицо её было резким, угловатым, с сильной челюстью и широкими скулами — не женственным в привычном понимании, но по-своему привлекательным той суровой, воинственной красотой, что выковывается в сражениях. Нос был прямым, слегка приплюснутым, явно не раз ломанным и криво сросшимся. Губы — полные, но сейчас сжатые в тонкую линию от боли. Волосы были коротко острижены — практичная воинская причёска, не мешающая в бою — чёрные, жёсткие. Одета она была в потрёпанные, изношенные кожаные доспехи, которые когда-то, возможно, были чёрными, но теперь выцвели до грязно-серого цвета, покрылись пятнами крови, копоти и масла. Доспехи были подогнаны под её нестандартную фигуру — усилены в плечах и груди, оставляли руки максимально свободными для размашистых ударов. На предплечьях — тяжёлые металлические наручи, исцарапанные и помятые от бесчисленных блоков. Она со свистом и хрипом дышала через сжатые зубы, прижимая окровавленную ладонь к глубокой ране на левом боку. Из-под её дрожащих пальцев медленно текла густая, неестественно яркая, почти светящаяся кровь — признак адской, изменённой магией природы. В её груди, прямо в центре мощной грудной клетки, пульсировал и вращался адский двигатель, замяняющий обычное сердце. Он светился изнутри злым, багровым светом, отбрасывая пляшущие тени на окружающие скалы, а от него исходил жар, от которого воздух вокруг дрожал и искажался, как над раскалённой печью. Уилл, увидев свою цель — ту, за которой охотился так долго, кого преследовал по всему побережью, он медленно вышел вперёд, выставляя себя на открытое пространство. Его обычно открытое лицо превратилось в суровую, непроницаемую каменную маску правосудия и долга. Рука легла на рукоять рапиры. — Карлах! — его голос прозвучал громко и чётко, как удар тяжёлого колокола, разнёсся эхом по скалам. — Это конец твоего бегства. Сдавайся добровольно. Не заставляй меня применять силу против тебя. Ты ранена, ты не сможешь больше бежать. Тифлинг с видимым усилием подняла на него взгляд из-под нависших бровей. В её глазах — ярко-жёлтых, почти золотых, с вертикальными зрачками — пылал не только гнев и ярость, но и жгучая, исступлённая, животная боль загнанного в угол зверя. Она оскалилась, обнажая острые, хищные клыки, и это совершенно точно не было улыбкой — скорее последним предупреждением умирающего, но всё ещё смертельно опасного хищника, готового к отчаянному рывку. — Охотник... — прошипела она, и голос странно раздваивался: хриплый, надтреснутый от боли и крика женский тембр накладывался на низкий, вибрирующий, нечеловеческий рык самой Преисподней. — Ты преследуешь меня по пятам, как жалкий, голодный цепной пёс. Неужели твоя хозяйка Зариэль пообещала тебе вкусную сахарную косточку за мою отрубленную голову? Или ты просто так стараешься, из чистого энтузиазма? Она с трудом, превозмогая острую боль от раны, сделала шаг вперёд из тени, выходя на залитое солнцем пространство. И в этот момент адский двигатель в её груди внезапно вспыхнул ослепительным, невыносимо ярким багровым светом, заставив всех зажмуриться. Воздух вокруг её могучего тела мгновенно задрожал, заплясал от нечеловеческого, обжигающего жара, резко пахнуло едкой серой, паленой шерстью и раскалённым железом — запахами самого Ада. — Но сегодня, именно сегодня, — её голос окончательно превратился в зловещий, многоголосый хор, в котором звучали отголоски Преисподней, — я разорву твою упрямую праведную душу на мелкие, кровавые куски! Клянусь, ты пожалеешь, что вообще родился! Элис физически почувствовала, как по её разгорячённому лицу ударила мощная волна невыносимого, обжигающего зноя, от которого пересохло в горле и защипало глаза. Инстинктивно подняв руку, чтобы защититься от жара, она внимательно всмотрелась в лицо разъярённой тифлинга. И увидела глаза. Живые глаза — слишком живые, слишком полные боли и отчаяния для бездушного чудовища или одержимого демоном существа. — Подожди, Уилл! Стой! — резко, властно крикнула Элис, и в её голосе прозвучала такая непререкаемая сила, что охотник непроизвольно замер. Она решительно, не думая о последствиях, обошла его и встала прямо между ним и раненой Карлах, широко раскинув руки, физически закрывая собой истекающую кровью Карлах. — Посмотри на неё внимательно! Действительно посмотри, а не просто увидь мишень для меча! — продолжала она горячо, указывая на Карлах. — Она истекает кровью, она на грани потери сознания, она защищалась от нападения! Это не хладнокровное убийство, это самооборона! Может быть, мы хотя бы выслушаем её версию случившегося, прежде чем выносить приговор? — Слишком поздно для долгих разговоров и переговоров, Элис, — холодно, отстранённо произнёс Уилл, и в его обычно тёплом голосе не осталось ни капли прежней мягкости. Его рапира с тихим, зловещим шипением вышла из потёртых ножен, острие было направлено прямо в пылающее сердце Карлах. — Она теряет контроль над адским двигателем прямо сейчас, на наших глазах. Дьявольская сущность берёт верх над разумом, и если мы не остановим её немедленно, прямо здесь и сейчас, она в ярости выжжет всё живое в радиусе мили. Отойди в сторону. Это не твоё дело. Астарион, всё это время молча наблюдавший за разворачивающейся драмой с возвышения, медленно, почти лениво достал из-за пояса свои любимые изящные кинжалы. Лезвия тихо зазвенели, приятно выходя из ножен. На его тонких губах заиграла предвкушающая, почти хищная улыбка — улыбка зрителя, который уселся в ложе перед началом особенно интересного и кровавого спектакля. Его явно забавлял, развлекал этот моральный конфликт: "святой" благородный герой против "адской" безжалостной воительницы, и маленькая глупая волшебница, отчаянно пытающаяся спасти обоих, встав между двух огней. — Ну что ж, дорогие мои, — прошептал он себе под нос, прищуриваясь от невыносимого жара, исходящего от пылающего двигателя тифлинга. — Похоже, долгожданное представление наконец начинается. Искренне надеюсь, оно будет... по-настоящему обжигающим и незабываемым. — Хватит! Довольно! — хриплый от ярости, боли и полного физического изнеможения голос Карлах прозвучал как рык умирающего зверя. — Я больше никому, слышите, никому не позволю снова заточить меня в клетку, заковать в цепи! Ни адским чёртовым приказчикам, ни самозваным праведным героям в их блестящих, начищенных латах! Лучше умру здесь, свободной! Она потянулась дрожащей рукой к массивному боевому топору, валяющемуся рядом у её ног среди камней, и в этот критический миг стало ясно всем присутствующим: одно неверное слово, одно неосторожное движение и эта узкая горная тропа мгновенно превратится в братскую могилу для всех них. Элис внезапно почувствовала резкий, болезненный укол глубоко в виске — знакомое, мерзкое ощущение. Личинка в её мозгу противно зашевелилась, словно узнавая в тифлинге родственную душу. Пространство между двумя женщинами внезапно исказилось, задрожало, и между их сознаниями внезапно, помимо их воли вспыхнула яркая ментальная связь, безжалостно прорывая все плотины недоверия и страха. И Элис увидела и прожила её историю. Она увидела не добровольное, осознанное служение могущественным дьяволам, не сделку за власть, а горькое, отравленное, чудовищное предательство. Перед внутренним взором возник живой, детальный образ: молодой тёмноволосый человек с лукавой, обаятельной улыбкой и умными, расчётливыми глазами, в которых амбиции и жажда власти тлели ярким, опасным пламенем. Энвер Горташ. Мужчина, чьи ухоженные, холёные руки с идеальным маникюром и дорогие, расшитые золотом одежды из лучших тканей безошибочно выдавали в нём опытного политика, интриганта, манипулятора, но никак не воина или честного человека. Волшебница физически почувствовала, как по сердцу полоснуло леденящим, пронзительным холодом — это была живая память Карлах, кровоточащая рана о том ужасном, переломном моменте, когда человек, которому она безоговорочно доверяла свою жизнь, которого считала другом, товарищем, почти братом, хладнокровно, без колебаний продал её душу в Зариэль, как надоевшую, ненужную больше вещь, как сломанный инструмент. В сознание Элис безжалостно хлынул ужас десяти бесконечных лет, проведённых на пылающих, залитых кровью полях Кровавой Войны. Удушающий запах серы, выжигающий лёгкие. Нечеловеческие крики умирающих легионов, разрываемых на части. Бесконечная, выжигающая душу до последней крупицы человечности ярость адского пламени, пожирающего всё живое. И над всем этим кошмаром, пронзая насквозь — отчаянный, почти безумный, надрывный крик измученной души: "Домой! Я хочу домой! Хоть на один день, хоть на час! Пожалуйста!" Связь резко оборвалась так же внезапно, как и началась, словно кто-то грубо разорвал тонкую нить, оставив в пересохшем горле противный металлический привкус крови и в ушах противный звон. Элис, всё ещё остро чувствуя глубоко в груди, давящие отголоски чужой нестерпимой боли, отчаяния и ярости, не раздумывая шагнула вперёд, преграждая Уиллу путь к Карлах, становясь между охотником и его добычей. — Нет, Уилл, остановись сейчас же! — её голос прозвучал с такой неожиданной стальной твёрдостью, что опытный охотник, привыкший подчиняться приказам, невольно дрогнул и опустил остриё рапиры на несколько дюймов. — Она не зло! Она не демон и не исчадие Ада! Её жестоко, подло предали! Те, кого она наивно считала верными друзьями и соратниками, кому доверяла спину в бою, хладнокровно продали её в настоящее рабство, в пекло! Её десять лет — десять! — систематически мучили, ломали, заставляли убивать в проклятом Аверно! Она не служила Зариэль добровольно или по убеждениям — она просто отчаянно выживала в её бесконечном пекле! Каждый день, каждый час, каждую секунду! Карлах, чьё могучее тело всё ещё содрогалось от критической перегрузки адского двигателя, бессильно опустилась на колени прямо на острые камни. Её взгляд, полный животной тоски, невыносимого отчаяния и едва тлеющей надежды, беспомощно метнулся от одного незнакомого, потенциально враждебного лица к другому, отчаянно ища хоть проблеск понимания, хоть каплю сочувствия. — Паладины Зариэль... — прохрипела она, из последних сил сжимая глубокую рваную рану на боку, пытаясь хоть как-то остановить кровотечение. — Её чёртовы псы выследили меня, как дичь. Напали без предупреждения, без переговоров. Они хотели забрать меня обратно... обратно в тот кошмар... — она задохнулась, не в силах продолжать. Потом подняла голову, и в глазах плескались непролитые слёзы. — Помогите... умоляю вас... Не дайте им забрать меня обратно в это... в это проклятое пекло... Я лучше умру здесь, но не вернусь туда... Никогда... Уилл застыл на месте, словно невидимая рука схватила его за горло. Рапира дрожала в его напряжённой руке мелкой дрожью. Его привычный мир — чёткий, ясный, аккуратно разделённый на свет и тьму, на героев и злодеев — трещал по швам прямо на его глазах. Он невольно вспомнил — ярко, во всех деталях — собственную проклятую сделку с коварной Мизорой. Вспомнил, как подписывал магический контракт, наивно полагая, что спасает родной город от неминуемой гибели, что становится героем. Вспомнил настоящую цену этого "героизма". — Чёрт возьми, — он опустил дрожащий клинок, и остриё со звоном ткнулось в камни. — Я... я не буду преследовать невинную жертву. Не стану. Не таким меня воспитывал отец. Шэдоухарт, до этого молча наблюдавшая за разворачивающейся драмой со стороны, не вмешиваясь, подошла к раненой с другой стороны. Её лицо оставалось внешне непроницаемым, но в глазах больше не было прежней настороженности и готовности к бою. — Не дёргайся и не мешай мне, — коротко, почти грубо бросила она, уже раскрывая потёртую кожаную сумку с лечебными зельями и магическими компонентами. — Иначе я случайно перевяжу тебе не ту конечность, а потом будет поздно жаловаться. Её уверенные пальцы принялись быстро, но осторожно очищать рваные, воспалённые края глубокой раны от грязи, запёкшейся крови и обрывков ткани. Тихое, монотонное бормотание исцеляющего заклинания на древнем языке наполнило окружающий воздух мягким, успокаивающим золотистым свечением, которое начало медленно, но верно затягивать разорванную плоть тифлинга, склеивая края раны. Карлах, всё ещё прерывисто дыша и пытаясь совладать с болью, медленно, с видимым усилием склонила свою голову в благодарном жесте. Могучая воительница, без труда способная голыми руками крушить закалённую сталь и ломать кости, сейчас выглядела странно хрупкой, почти беззащитной, несмотря на весь свой устрашающий вид. — Спасибо... — выдохнула она, и в этом простом слове слышалась непомерная тяжесть десяти лет абсолютного, беспросветного одиночества и отчаяния. — Я... я уже думала, что на этом проклятом свете просто не осталось никого, кроме тех, кто хочет меня либо убить, либо использовать для своих грязных целей. Что доверять нельзя никому и никогда. Где-то наверху, на скалистом выступе, Астарион с тихим, едва слышным металлическим щелчком аккуратно сложил свои кинжалы обратно и спрятал их за пояс. Его острый, внимательный взгляд задержался на руке Элис, которая сейчас мягко, успокаивающе лежала на широком, напряжённом плече Карлах. — Как трогательно, право слово, — пробормотал он себе под нос. — Похоже, наше и без того переполненное каноэ только что подобрало из воды ещё одного энергичного гребца. Надеюсь только, она в порыве энтузиазма случайно не прожжёт нам дно своим пылающим сердцем. Было бы обидно утонуть после всего. Эльф спрыгнул с возвышения, мягко приземлившись на камни рядом с остальными. Напряжение, сжимавшее всех железной хваткой ещё минуту назад, медленно начало отпускать. Воздух, только что раскалённый до невыносимого предела яростью, болью и готовностью к смертельной схватке, начал постепенно остывать, становиться более дышащим. Трагическая история Карлах, переданная через мощный ментальный импульс личинки, всё ещё повисла в тяжёлой тишине, давящим грузом ложась на плечи каждого присутствующего, заставляя переосмыслить только что увиденное и услышанное, пересмотреть готовые выводы. Первым решился нарушить это гнетущее молчание Уилл. Его осанка, всегда безупречно военная и прямая, заметно сдалась, слегка согнулась под невидимой, но ощутимой тяжестью только что открывшейся правды и осознания собственной ошибки. — Десять бесконечных лет в Аверно... в жестоком рабстве, без надежды на освобождение, — медленно проговорил он, и его голос, обычно такой звонкий, уверенный и полный благородного пыла, сейчас приобрёл хриплые, надломленные, почти больные нотки. Он смотрел на Карлах уже совершенно другим взглядом — не как безжалостный охотник на опасную, подлежащую уничтожению добычу, а как один израненный, измотанный солдат на другого солдата, брата по оружию, чьи глубокие шрамы и видимые, и невидимые оказались куда глубже и болезненнее его собственных ран. — Это... это кардинально меняет всю перспективу происходящего, всю картину, — продолжал он, с трудом подбирая правильные слова. — Одержимость демоном, добровольная служба силам зла — это одно дело, с этим всё понятно. Но быть проданной кем-то, кому доверяла, в настоящее адское пекло... быть вещью, товаром... Он сделал глубокий, тяжёлый вдох, словно пытаясь физически вытеснить из своих лёгких удушающий запах серы и горящей плоти, который, казалось, до сих пор витал в воздухе. — Я не буду, не стану преследовать невинную жертву чужих амбиций и жестокости. Это противоречит всему, во что я верю, — твёрдо заявил он, и в голосе зазвучала прежняя уверенность. — Но будь готова, Карлах, — он посмотрел ей прямо в глаза, — приспешники Зариэль не отступят просто так, они не забудут и не простят. Архидьяволица не из тех, кто легко отпускает то, что считает своей собственностью. Их жестокий гнев и месть теперь неминуемо лягут на всех нас, на весь отряд. Мы все станем целями. Этот прагматичный пессимизм нашёл отклик у Астариона. Вампир, до этого момента наблюдавший со своей скалы с показным видом скучающего, безразличного зрителя, которому всё равно, чем закончится спектакль, издал короткий, резкий, язвительный смешок, от которого у некоторых передёрнуло плечи. — О, ну разумеется! Естественно! Почему бы и нет? — Он нарочито широко развёл руками в стороны, обращаясь к совершенно безоблачному небу над головой. — Паладинов и разъярённую архидьяволицу с её бесконечными легионами нам как раз катастрофически не хватало для полного счастья и душевного спокойствия! Личинки в мозгах — это, видите ли, слишком скучно и обыденно. Давайте ещё добавим в нашу и без того радостную жизнь охоту со стороны Девяти Кругов Ада! Прекрасный, просто восхитительный план! Элис пихнула его локтём, намекая на то, чтобы он держал язык за зубами. Но эльфа это не остановило. — Проданная, преданная своими же близкими... — протянул он медленно, задумчиво, и голос на мгновение потерял всю свою игривость, став глухим. — Знакомая до боли история, дорогуша. Очень, очень знакомая. Кажется, у нас с тобой больше общего, чем я думал изначально. Он выдержал паузу, затем вернул на лицо привычную маску иронии: — Ну что ж, добро пожаловать в наш дружный, слаженный отряд обречённых и отверженных. Только умоляю тебя — постарайся хотя бы немного отложить неизбежный визит мстительных адских легионов до того благословенного момента, как мы наконец разберёмся с нашими скромными, почти незаметными черепными квартирантами. У нас и так достаточно проблем на очереди. Лаэзель, до этого молча стоявшая в стороне со скрещёнными на груди руками и наблюдавшая за происходящим с нечитаемым выражением на лице, внезапно сделала резкий шаг вперёд. Её пронзительный взгляд золотистых глаз остановил Астариона на полуслове, заставив его замолчать и отступить на шаг. — Цк-ва! Хватит ныть и жаловаться, как слабые истики! Она повернулась к Карлах, оценивающе разглядывая тифлинга с ног до головы. — Драться, сражаться и "выживать" в самом Аду на протяжении десяти лет? — в её голосе впервые прозвучало нечто похожее на уважение. — Это поистине достойно настоящего воина. Это доказывает твою силу, твою несгибаемую волю. Она бросила короткий, презрительный, полный укора взгляд на Уилла, который невольно поёжился под её взглядом. — Её ярость, её огонь — это вовсе не слабость и не проклятие, как думают недалёкие поверхностные, — продолжала гитьянки, снова обращаясь к Карлах. — Это мощное оружие, закалённое в настоящем огне страданий и боли. Если она сумеет правильно направить этот испепеляющий жар на наших многочисленных врагов, её сила, её ярость станут нашим надёжным щитом и разящим мечом. Лаэзель выразительно сплюнула в сторону. — Жалеть себя, плакаться в жилетку — это жалкий удел трусливых слабаков и нытиков. Использовать свою боль, свои шрамы как источник силы — вот истинный путь к победе над врагами и над собственной судьбой. Шэдоухарт, аккуратно закончив перевязку и убедившись, что кровотечение остановлено, медленно поднялась на ноги, отряхивая от пыли и крови колени. — Ложь, предательство и преданность близких, — произнесла она тихо. — Я знаю этот яд изнутри. Знаю, как он медленно разъедает душу, отравляет каждую мысль. Она посмотрела прямо в жёлтые глаза Карлах, не отводя взгляда. — Тот человек, кто так цинично, хладнокровно осквернил твоё доверие, предал твою дружбу, использовал твою верность, — продолжила жрица, — он не заслуживает жизни. Не заслуживает даже быстрой, милосердной смерти. Его нужно найти и заставить страдать так же долго, как страдала ты. Жрица сделала паузу, затем добавила чуть мягче: — Тень Зариэль длинна и тяжела, Карлах. Её власть простирается далеко за пределы Преисподней. Но здесь, по крайней мере в нашем странном отряде, ты больше не одна в этой давящей тени. Мы прикроем твою спину. Такова цена нашего союза. Последним, явно пытаясь хоть немного разрядить сгустившуюся тяжёлую, давящую атмосферу и вернуть разговор в более спокойное русло, неловко откашлялся и выступил вперёд Гейл. Маг разглядывал вращающийся адский двигатель в груди Карлах с таким плохо скрываемым, почти детским восхищением, с таким жадным научным интересом, что это уже граничило с нездоровой одержимостью идеей. — Прошу меня великодушно простить, это, конечно же, совершенно чудовищно и бесчеловечно с любой точки зрения морали и гуманизма, но... — он неопределённо, растерянно развёл руками в воздухе, подбирая правильные слова, — ...но это же настоящий, функционирующий инфернальный механизм, вживлённый напрямую, непосредственно в перикардиальную полость живого существа! И он работает, функционирует как полноценное, самостоятельное сердце, перекачивая кровь! Он наклонился ближе, щурясь и всматриваясь в детали конструкции. — Это же... это просто невероятное, уникальное сочетание инфернальной магии и механики! Я никогда не видел ничего подобного даже в самых древних, запретных манускриптах! Уровень мастерства создателя этого... этого чуда просто... Он вдруг поймал на себе тяжёлый, красноречивый, полный немого укора взгляд Элис и мгновенно осёкся, спохватившись, явно смутившись своим неуместным энтузиазмом. — То есть... — он торопливо поправился, краснея, — что я хотел сказать... мне бесконечно, искренне жаль, что тебе пришлось пройти через такую... варварскую, бесчеловечную процедуру против твоей воли. Боль, которую ты перенесла, непредставима. Твоя стойкость, твоя сила воли действительно впечатляют и вызывают глубочайшее уважение. Он выдержал паузу, затем добавил с более тёплой, искренней улыбкой: — И, если отбросить всю сложную метафизику, теологию и мои неуместные академические восторги в сторону, — нам, нашему отряду очень, очень пригодится твой огонь, твоя сила и твой боевой опыт в предстоящих сражениях. Мы будем рады видеть тебя среди нас. — Ребята... — голос Карлах внезапно предательски дрогнул, надломился, и она с трудом сдержала подступающие слёзы. Одна горячая слеза всё же предательски скатилась по покрытой сажей и запёкшейся кровью щеке, оставляя чистую дорожку. — Вы все такие... такие невероятно славные и добрые, что я сейчас просто расплавлюсь от переполняющих эмоций, честное слово, — она шумно всхлипнула, вытирая глаза тыльной стороной ладони. — Я не ожидала... совсем не ожидала встретить понимание. Спасибо вам. Спасибо от всего сердца — и от моей железяки в груди. Она с видимым усилием, превозмогая боль от затянувшейся, но всё ещё ноющей раны, распрямила широкие плечи, и её взгляд снова стал твёрдым и полным воли. — Я с вами теперь. До самого конца, чем бы он ни обернулся. Вы приняли меня, дали шанс, когда все остальные хотели только убить или использовать. Такого просто так не забывают, — торжественно произнесла она. — Но сначала... — её лицо исказилось жаждой справедливой мести, — нам нужно разобраться с оставшимися чёртовыми паладинами Зариэль, если они ещё где-то здесь прячутся. Пока мы окончательно не разберёмся с ними всеми, пока не убедимся, что угроза устранена, никто из нас не сможет спать спокойно, постоянно ожидая ножа в спину. Элис решительно, без колебаний кивнула. — Ты абсолютно права. Мы не можем и не должны оставлять врагов за своей спиной, в тылу. Это слишком опасно для всех, — согласилась она. — Если ты знаешь, где они могут скрываться, куда отступили, веди нас. Мы закончим начатое. Вместе. Карлах, хорошо знакомая с тактикой, повадками и излюбленными укрытиями безжалостных охотников Зариэль по долгим годам службы, уверенно повела отряд по едва заметному следу. Узкая каменистая тропа петляла, извивалась между острых скал и густых зарослей колючего кустарника, постепенно уводя их всё дальше в горы, к заброшенной, полуразрушенной сторожевой заставе, спрятанной в складках холмов. — Десять лет... — тихо, задумчиво проговорила Элис, догоняя широким шагом идущую впереди Карлах и поравнявшись с ней. — Десять бесконечных лет в аду... Как ты не сломалась там окончательно? Как сохранила себя, свой разум, свою душу? Что держало тебя? Карлах горько, без радости усмехнулась, и адский двигатель в её мощной груди глухо, тяжело запульсировал ярким алым светом, отзываясь на воспоминания. — Сначала, в первые годы, выживала исключительно на чистой, концентрированной ненависти, — честно призналась она, не отводя взгляда от тропы. — Ненависть к Горташу, к Зариэль, ко всему проклятому Аду — она жгла изнутри ярче любого адского пламени, давала силы продолжать, когда хотелось просто лечь и умереть. Она сжала кулаки, вспоминая. — Потом, когда ненависть начала выжигать меня саму, начала превращать в то самое чудовище, которым меня хотели сделать, я нашла другую цель. Я выживала просто ради того, чтобы однажды, когда-нибудь вырваться на свободу, найти этого ублюдка Горташа и вернуть ему всё сполна, с огр-о-омными процентами. Заставить его прочувствовать хотя бы долю той боли, что он причинил мне. Она повернула голову, встречаясь взглядом с Элис, и в жёлтых глазах плескалось что-то горячее, живое. — А вы? — спросила она с искренним любопытством. — Такие все разные, из совершенно разных миров... Что вообще держит вас всех вместе, что связывает? Почему вы не разбежались в разные стороны при первой же возможности? — Общая беда, общая угроза, — честно, без прикрас ответила Элис, касаясь виска, где притаилась личинка. — И, наверное, надежда на спасение. У всех нас в головах сидят эти мерзкие паразиты, личинки иллитидов, которые могут в любой момент начать процесс превращения и полностью стереть нас как личности, превратить в безмозглых монстров. Карлах расправила плечи, и на лице появилась решительная улыбка. — Жутковато, но компания, значит, подобралась что надо. Обречённые, но не сдающиеся, — она крепко, по-мужски хлопнула эльфийку по плечу, чуть не сбив с ног. — Ладно, хватит ныть и философствовать! Повоюем для разминки, а там посмотрим, что жизнь преподнесёт! Астарион шёл позади всех, держась на некотором расстоянии от основной группы. Он был погружён в непривычное для него, тяжёлое молчание, не вставляя свои обычные язвительные комментарии или саркастические замечания. Его острый слух автоматически, помимо воли ловил каждое произнесённое слово разговора впереди, каждую интонацию, и всё это вызывало в нём колючее, крайне неприятное раздражение, смешанное с чем-то ещё, что он отказывался определять и называть. «Десять лет в настоящем аду. Проданная, преданная самыми близкими. И она всё ещё способна на эту яростную, ослепительную жажду жизни, на готовность снова довериться, снова впустить кого-то близко. На что вообще способен я после двух сотен лет?» Этот мучительный, неудобный вопрос вгрызался в его измученный разум глубже и больнее любой иллитидской личинки, не давая покоя, требуя ответа. Он невольно, против воли сравнивал. Сравнивал её силу со своей слабостью. Её готовность идти вперёд со своим постоянным оглядыванием назад, в прошлое. И ему совсем не нравился результат этого сравнения. Впереди, между высоких деревьев и валунов, мелькнула знакомая фигура. Элис уверенно шла рядом с Карлах, внимательно слушая её рассказ, не отводя заинтересованного взгляда, не сбавляя шага, не показывая страха или отвращения. Ещё всего несколько дней назад эта хрупкая эльфийка дрожала, бледнела при одном только виде пролитой крови, шарахалась от любого проявления насилия. Теперь же она уверенно двигалась вперёд, принимала сложные решения, брала на себя ответственность за жизни других, и остальные, даже такие сильные и опытные, как Лаэзель или Уилл, следовали за ней, признавая в ней лидера. А он... он всё ещё оглядывался через плечо на каждом шагу, всё ещё шарахался от простого, невинного прикосновения, всё ещё был пленником своего проклятого прошлого. Вампир случайно поймал её взгляд — она обернулась, проверяя, все ли на месте. Их глаза встретились на долю секунды. В её взгляде не было ни страха перед монстром, ни жалости к жертве, ни осуждения за слабость только это спокойное принятие и едва заметная улыбка. Он отвёл взгляд в сторону, не в силах вынести эту теплоту и ускорил шаг, обгоняя остальных, отгораживаясь знакомым холодом показного безразличия и цинизма. Некоторые вещи и чувства было проще всего не называть даже про себя, в тишине собственных мыслей. Даже когда они жгли изнутри ничуть не слабее адского двигателя Карлах.