Свет во тьме

Отряд едва переступил порог внутреннего двора, как в ушах зазвенело от хохота и ударов. Двор кишел гоблинами — визжащей, беснующейся ордой. Одни облепили вскрытую бочку, черпая мутную жижу ладонями и заливаясь сиплым, лающим хохотом. Другие сцепились в дикой пляске, больше похожей на побоище: лбы с треском сталкивались, зубы летели в грязь, а ставки в азартных играх измерялись выбитыми клыками и отрубленными пальцами.   В самом центре этого безумия вращалось колесо от телеги — к нему был привязан живой гоблин, и его пьяный соплеменник метал в него ножи, целясь то в руку, то в пах под улюлюканье толпы. Под ногами валялись обглоданные кости, лужи блевотины и нечистот, в которых копошились крысы.   Гейл закашлялся, прикрывая нос платком: — Во имя Мистры... это полный распад цивилизации! Их социальные взаимодействия лишены малейшей структуры, а гигиенические нормы... отсутствуют как явление. Я чувствую, как мои магические способности деградируют от одного этого запаха.    Астарион же стоял неподвижно. Его ноздри чуть дрогнули, втягивая знакомый букет: грязь, страх и разложение. На его лице застыла маска брезгливого любопытства, будто он наблюдал за копошением опарышей в трупе. Однако в уголках глаз залегло холодное напряжение. Он видел не просто хаос — он видел систему. Иерархию силы, где слабый становится кормом. Ему это было знакомо слишком хорошо.   Элис, побледнев от тошнотворного запаха, но собрав волю в кулак, жестом притянула остальных в тень массивной, покрытой копотью колонны.   — План прост, — тихо сказала она, стараясь перекричать визг гоблинов. — Мы — такие же безумцы, пришедшие на зов Абсолют. Веселимся. Пьём. Или делаем вид. Ищем самых пьяных — они болтливее. Узнаём всё, что можем о Хальсине. Без лишнего шума.   — То есть мы должны... имитировать это? — Гейл с отчаянием указал на двух гоблинов, которые с хохотом пытались засунуть третьего в бочку с прокисшим рассолом.   — Именно, — кивнула Элис. — Карлах, Уилл, Лаэзель, Шэдоухарт — вам проще всего влиться в шум. Гейл... просто стой у бочки и делай вид, что дегустируешь пойло. Астарион...   — О, не беспокойся, дорогая, — эльф томно взмахнул ладонью, хотя его пальцы нервно перебирали складки плаща. — Я найду, чем себя занять. Надеюсь, среди этого отребья найдётся кто-то с зачатками разума и парой нужных нам слов.   Они растворились в толпе. Карлах, громко и нарочито хохоча, влилась в круг танцующих, ловко отвечая на толчки гоблинов тяжелыми ударами локтей, которые те принимали за дружеское похлопывание. Шэдоухарт скользнула в тень у стены, её взгляд был холодным и расчетливым, как у хищницы.   Элис старалась выглядеть неприметно, прислушиваясь к обрывкам разговоров, но к ней почти сразу подкатился пьяный гоблин. Он был коренастым, с одним выбитым клыком и мутными, налитыми кровью глазами. От него разило несвежим мясом и луком.   — Эй, тощая! — прохрипел он, тыча в её сторону грязным пальцем. — Чё кислая такая, а? Глаза как у дохлой рыбы! Пошли плясать, я те покажу, как у нас зажигают!   — А почему бы и нет? Только обещай не отдавить мне ноги, я после дороги еле стою. — ответила она.   Гоблин с победным воплем схватил её за руку и утянул в самый водоворот. Танец был кошмаром. Он топтался, кружил её, и каждый толчок, каждое резкое движение отдавалось кинжальной болью между лопаток, где под платьем горели свежие раны. Она стискивала зубы, чувствуя, как ткань начинает липнуть к спине от проступившей сукровицы.   — Ты... ты здесь давно? — крикнула она ему прямо в ухо, стараясь перекрыть визг волынок.   — Ага! Самые весёлые деньки! — заорал он в ответ, обдавая её дыханием, от которого слезились глаза.   — Слышала, у вас тут даже друид есть! Пленный! — продолжала она, делая вид, что это просто пьяное любопытство.   Гоблин фыркнул, сжимая её талию так, что она едва не вскрикнула.    — Этот старый мохнатый урод? Ха! Наша главная, Минтара, его бережёт. Говорит, сломает, сделает из него цепного пса... Скучно! Я б лучше шкуру с него содрал на коврик!   — Мохнатый? — переспросила Элис, ловя каждое слово.   — Ну да! Он же перевертыш! В медведя превратился, стольких наших порвал, тварь! Теперь сидит в загонах варгов, в подвале. В клетке ему самое место!   Информация была добыта. Но цена росла с каждой секундой. Пьяная рука гоблина, болтавшаяся у неё на талии, сползла ниже, грубо и по-хозяйски шлёпнувшись на её ягодицу и сжав плоть.   Волшебница вздрогнула, как от удара током. Весь её организм взбунтовался — болью в спине, унижением, тошнотворным отвращением. Она аккуратно, но настойчиво попыталась убрать его лапу. На миг мир сжался до одной точки — липкой, грязной, чужой. Тело перестало слушаться, стало чем-то отдельным, отданным на растерзание. В ответ грязные пальцы впились ещё сильнее, до синяков. Гоблин наклонился, и его влажный нос ткнулся ей в шею.    — Будешь ломаться, остроухая стерва, — прошипел он, и в его мутных глазах мелькнула тупая, животная жестокость, — отрежу твои красивые уши и на суп пущу. Стой смирно, когда с тобой воин развлекается!   

***

  Астарион стоял, небрежно оперевшись о холодный камень колонны. В руке он держал бокал вина, украденный у какого-то зазевавшегося гоблина, и делал вид, что наблюдает за этим фарсом с презрительным безразличием.   «Смешно, — приказывала себе думать голова. — Её попытки играть в шпионку жалки. Натянутая улыбка, деревянные движения. Дилетантка. Пусть поучится жизни в грязи, раз уж так рвалась на свободу».   Что-то внутри него уже начало леденеть. Он увидел, как она замирает, когда чужая корявая рука обхватила её талию. Этот жест был ему очень хорошо знаком. Жест владельца. Когда вторая рука гоблина, жирная и грязная, сползла ниже, холод внутри Астариона сменился на нечто липкое и тошнотворное. Лицо Элис побелело, дыхание сбилось, плечи судорожно дернулись — тело будто перестало быть её собственным. Астарион почувствовал её страх кожей; его собственные фантомные шрамы отозвались резким зудом, сковывая всё тело напряжением.  «Останови это», — шепнул какой-то давно заглушенный инстинкт. Разум пытался заглушить его ядом привычных оправданий: миссия, урок, благо. Но ноги предательски двинулись вперёд. Тело решило раньше разума. Он вплёлся в толпу с небрежной грацией хищника, сменяя точку обзора, но внутри всё оставалось сжатым узлом. Каждый шаг отдавался напряжением, каждое движение — борьбой с самим собой. И с каждой секундой эта борьба становилась всё острее, сливаясь с ощущением чужой жестокости, что коснулась её тела.   — Ох, ох, какой ненасытный! — сказал Астарион. Его бархатный голос разрезал пьяный рёв гоблина, как острая бритва — шёлк.   Ловким, почти танцевальным движением он вклинился между ними. Его холодная ладонь легла поверх потной лапы гоблина, сжимая запястье с изящным, но стальным давлением, заставляя пальцы разжаться. Прикосновение было выверено до миллиметра — не потому, что он наслаждался властью, а потому, что боялся сорваться.   — Но эту даму я уже пригласил на следующий танец. Неужели ты откажешь джентльмену в маленькой прихоти?   Гоблин, ошарашенный внезапным появлением бледного щеголя, зарычал, обнажая гнилые зубы:  — Отвали, поганка! Я её первый нашел! Она моя! — он вцепился в запястье Элис свободной рукой с такой силой, что её пальцы посинели.   — Ах, оставь, — Астарион вздохнул с преувеличенным, театральным сожалением и снисходительно покачал головой. — Ну посмотри на неё! Тощая, бледная, ни мяса, ни стати. Уродина, одним словом. Что ты в ней нашёл? Тебе, такому могучему воину, нужна женщина... с характером! С огнём!   Он изящным жестом, достойным дворцовых балов, указал через толпу на грузную гоблиншу с лицом, похожим на печёное яблоко. Она как раз с рыком опрокинула кружку эля на голову какому-то бедолаге и мощным ударом отправила его в нокаут.   — Взгляни! — с фальшивым восхищением воскликнул вампир. — Какая мощь! Какая страсть! Вот это — достойная пара для героя! А от этой... — он презрительно скривил губы в сторону Элис, даже не глядя на неё, — толку, как от дохлой крысы. Только смотреть на её кислую мину и тоску нагонять.   Гоблин на секунду «завис», пытаясь переварить поток слов. Он почесал затылок, перевел мутный взгляд с эльфийки на свирепую соплеменницу, которая теперь колотила пустой кружкой по столу.   — Хм... А ты, поганка, дело говоришь. Та баба — огонь! — он звучно рыгнул. — Ладно, забирай свою дохлую шлюху. Я пошёл к настоящей женщине!   Астарион, не дожидаясь, пока в этом крошечном мозгу зародятся сомнения, рывком выдернул Элис из ослабевшей хватки и втянул её в новый вихрь движения. Его руки легли на её талию — легко, почти невесомо, стараясь не задевать израненную спину, но уверенно ведя в танце прочь от опасности.   — Дыши, — шепнул он ей на самое ухо, не разжимая губ, на которых застыла безупречная наигранная улыбка. — И не смей падать в обморок. Мы ещё не закончили этот цирк.   Вампир и волшебница продолжали двигаться в такт грубой, хриплой музыке, медленно, шаг за шагом удаляясь от эпицентра пьяного безумия. Когда между ними и толпой возникла достаточная дистанция, танец естественным образом умер. Они замерли под сводом темной арки. Его ладони всё еще лежали на её талии, её пальцы судорожно сжимали его плечи. Он чувствовал, как она дрожит. Повисла тяжелая пауза. Элис опустила глаза, её дыхание сбилось.   Астарион резко отпустил её и отступил на шаг.   — Ну что, представление окончено, — бросил он, поправляя свои волнистые локоны. — Можешь выдыхать, дорогая. Хотя, судя по твоему виду, ты сейчас либо разрыдаешься, либо кого-нибудь ударишь. Настоятельно рекомендую второе — полезнее для психики.   Она подняла на него взгляд.   — Спасибо. Что... вмешался.   — О, брось! — он пренебрежительно махнул рукой. — Исключительно эгоистичный порыв. У меня аллергия на плохой вкус. А этот гоблин был вопиюще безвкусен. Но хватит лирики. Ты узнала что-нибудь о нашем друиде?   — Да, — Элис торопливо кивнула, понизив голос. — Хальсин в загонах варгов, в подвале. Он удерживает облик медведя. Нам нужно торопиться, пока не появилась их главная, Мин...   Имя замерзло у неё на губах.   Музыка оборвалась на визгливой, фальшивой ноте. Пьяные вопли стихли, даже драка у костра прекратилась, словно кто-то перерезал нити всем марионеткам разом. Во двор опустилась абсолютная, ватная тишина, нарушаемая лишь треском факелов и звуком тяжелых, размеренных шагов латных сапог.   В проеме ворот, сотканная из тьмы и ледяного величия, стояла Минтара.   Дроу возвышалась над толпой с хищной грацией палача. Её серо-розоватая кожа, поглощала свет, а белые волосы, убранные в тугой пучок, открывали лицо, на котором не было ни единой эмоции — только обещание смерти. Золотисто-серая броня сидела на ней как вторая кожа. В руках она сжимала булаву, по которой пробегали тусклые искры некротической энергии.   Её красные глаза медленно, как луч маяка, сканировали двор. Гоблины вжимали головы в плечи, стараясь слиться с камнями. И этот взгляд — точный, как выстрел арбалета, — остановился на Астарионе и Элис. Две фигуры, слишком чистые, слишком прямые, слишком чужие для этого сброда.   Минтара шагнула вперед. Толпа расступилась перед ней волной, в страхе отшатываясь от её ауры.   Элис невольно выпрямилась, её пальцы вцепились в рукав Астариона. Сам он замер, чуть склонив голову набок, словно прислушиваясь к тиканью невидимой бомбы. Дроу остановилась в двух шагах. Близко. Слишком близко. От неё пахло озоном, дорогими благовониями и запекшейся кровью.   — Кто вы? — её голос был низким, лишенным интонаций.   Волшебница шагнула вперед, заслоняя собой спутника.    — Мы — Верные. Слуги Абсолют, — её голос звенел, но звучал четко. Она кивнула на Астариона. — Мы искали жрицу Кишку. Нашему спутнику... потребовалась помощь после перехода.   Минтара молчала секунду, буравя девушку взглядом. А затем Астарион почувствовал это даже со стороны — мерзкое, склизкое давление ментального вторжения. Чужая воля, грубая и мощная, пыталась взломать разум Элис через личинку. Глаза волшебницы остекленели, рот приоткрылся в беззвучном вдохе.   Действовать нужно было мгновенно. Астарион, не раздумывая, "споткнулся" на ровном месте и всем весом навалился на дроу, грубо сбивая её концентрацию.   — Ох! Тысяча извинений! — воскликнул он, отскакивая и расплываясь в самой идиотской, подобострастной улыбке. — Ноги совсем не держат! Я такой неуклюжий, право слово! Простите великодушно!   Минтара медленно перевела на него взгляд. В её глазах застыло брезгливое удивление.    — Любопытно, — протянула она, и каждое слово падало, как камень в воду. — Я чувствую в вас... присутствие. Но что-то не сходится. Из какого вы отряда? Кто ваш командир?   В голове Астариона пронеслось одно единственное слово: «Дерьмо». Тишина стала звенящей. Он чувствовал, как внутри него с щелчком встал на место холодный механизм лжи — его единственная защита.   Вампир издал сокрушенный вздох, изображая виноватого лакея, пойманного на краже серебряной ложки.    — О, светлейшая! — затараторил он, разводя руками. — Мы так надеялись не отвлекать столь важную персону нашими мелкими бедами! Мы из... передового отряда Дролла. Да-да, того самого, что патрулирует восточные топи!   В глазах Минтары ничего не изменилось, но он заметил, как её пальцы крепче сжали рукоять булавы.   — Командир Гракх, — продолжил Астарион, вдохновенно плетя небылицу и вкладывая в неё всю силу своего обаяния. — Старина Гракх отправил нас на разведку, искать новые источники... кхм... припасов. А наш товарищ, — он неопределенно махнул рукой в темноту, — подхватил болотную гниль. Мы слышали, жрица может помочь. Часовые у моста нас пропустили... Мы же все Верные, не так ли? Разве мы не должны помогать друг другу во имя Абсолют?   Он закончил речь почтительным поклоном, но внутри всё сжалось в ледяной узел. Имя «Гракх» он услышал краем уха полчаса назад — так звали гоблина, который блевал в углу.   Элис стояла ни жива ни мертва, комкая подол платья.   Минтара молчала. Она медленно обошла их, как акула, описывающая круг перед атакой. Её взгляд скользил по их одежде, по лицам, считывая малейшую фальшь.   — Дролл... — наконец произнесла она задумчиво. — Знакомое имя. Гракх... Да, был такой.   Она остановилась прямо перед Астарионом, глядя ему в глаза.    — Он всегда отличался инициативностью. Излишней. Его отряд наткнулся на стаю гноллов неделю назад. Никто не выжил. Я лично видела их обглоданные кости.   Воздух выбило из легких. Ловушка захлопнулась с лязгом гильотины.   Астарион не дрогнул. На его лице вместо паники расцвело искреннее, глубочайшее потрясение.    — Уничтожен?! Но... это невозможно! — воскликнул он, хватаясь за сердце. — Мы же получали от него донесение всего три дня назад! О, великая Абсолют...   Он резко развернулся к Элис, разыгрывая яростное прозрение:  — Ты слышишь?! Тот гонец... он нас обманул! Нас подставили, дорогая! Мы шли в ловушку!   — Это была хорошая попытка, эльф, — лениво перебила его Минтара. — Блестящая. Но бесполезная. Взять их.   Её спокойный приказ прорвал плотину. Гоблины, почуяв кровь, с ревом бросились на них со всех сторон. Грубые лапы вцепились в дублет Астариона, дёрнули, разрывая ткань.   — Это возмутительно! — его голос взлетел до визгливых нот оскорблённого аристократа. Он извивался, пытаясь выскользнуть, как угорь. — Какое чудовищное недоразумение! Уберите от меня свои грязные лапы, вы, немытые животные! Я буду жаловаться!   Он успел увидеть боковым зрением, как один из гоблинов — коренастый, с тупой мордой — заходит ему за спину, занося тяжелую, окованную железом дубинку.  «Прощай, моя идеальная прическа», — успел подумать он с горькой иронией.   Удар был коротким и жестоким. Вспышка боли взорвалась в затылке сверхновой звездой. Звук удара — глухой, влажный хруст — потонул в шуме толпы. Мир накренился, поплыл и рассыпался на тысячи звенящих осколков. Астарион рухнул на колени, теряя связь с реальностью.   — Нет! Астарион!   Крик Элис прорвался сквозь вату в ушах. Полный животного ужаса, он резанул по остаткам сознания больнее дубинки. Она рванулась к нему, забыв о Минтаре, забыв обо всём. Оттолкнула одного гоблина, увернулась от другого и упала рядом с ним в грязь, прямо коленями в лужу помоев.   — О боги... Нет, нет, нет, смотри на меня!   Её руки, дрожащие и теплые, легли ему на лицо. Она пыталась приподнять его голову, что-то шептала, лихорадочно пытаясь оторвать полосу от подола платья, чтобы остановить кровь, уже заливающую его белоснежный воротник.   Сквозь мутную, серую пелену он видел её лицо. Искажённое страхом, грязное, бледное — и самое прекрасное, что он видел за этот проклятый вечер. Из её глаз катились слезы, прокладывая светлые дорожки по щекам, перепачканным сажей.   «Она плачет... опять... из-за меня... Глупая...» — вялая мысль скользнула и угасла.   Грубая рука вцепилась Элис в волосы, рывком оттаскивая её прочь.    — Куда собралась, дрянь?! — прошипел тот самый гоблин с выбитым клыком, торжествующе скалясь ей в лицо. — Обманщица! И дружок твой бледный — трепло! Ничего... мы с тобой еще потанцуем, красотка. В подвале.   — Пусти! — она билась в его хватке, царапалась, пыталась ударить магией, но удар прикладом арбалета в живот согнул её пополам.   Тьма, густая и липкая, накрыла Астариона с головой. Последним, что он унес с собой в небытие, был металлический вкус крови на языке и холодный, скучающий голос Минтары, звучавший словно из-под толщи воды: — В темницу их. Разделить. Допросить. Я хочу знать, кто послал этих красивых идиотов умирать на моем пороге. И будьте осторожны — они кусаются. Тьма, густая и липкая, накрыла Астариона с головой. Последним, что он унес с собой в небытие, был металлический вкус крови на языке, звук волочащегося по камням тела Элис и её затихающий, полный отчаяния крик. Мир схлопнулся до точки, оставив лишь холод и тишину.

***

Сознание возвращалось рывками, жестоко, как возвращается боль после кратковременной потери чувств: сначала тошнота, густая, маслянистая, поднимающаяся из самого нутра, потом — пульсирующая, раскалывающая череп боль в затылке, которая расходилась волнами, каждая новая волна сильнее предыдущей. Потом — холод. Сырой, пронизывающий до костей холод камня, того особого камня, что впитал в себя столетия чужого страха и чужой мочи и теперь источал их обратно, как источает яд старая рана. И запах — затхлость, ржавчина, железо, — запах, который он знал слишком хорошо, знал телом, потому что тело помнило его раньше, чем разум успевал дать ему имя: подвал. Камера. Клетка. Астарион открыл глаза. Тьма. Абсолютная, густая, давящая на грудь. Он попытался пошевелиться, и запястья обожгло болью. Цепи. Тяжелые, грубые кандалы, приковавшие его руки к стене над головой. Вампир висел в неудобной, унизительной позе, едва касаясь коленями грязного пола. «Прекрасно. Просто восхитительно, Астарион. Ты превзошел сам себя. Из светского льва — в тушу на крюке мясника. И всё ради чего? Ради жалкой попытки солгать, которая рассыпалась от одного вопроса». Он дёрнул руками — резко, со злостью, вкладывая в рывок всю оставшуюся силу. Бесполезно. Железо было толстым, старым, вбитым в стену на века, и вампирская сила, которая в иных обстоятельствах разорвала бы эти кандалы, как нитку, сейчас была далёкой, слабой, размытой. Удар дубинкой, нанесённый точно в основание черепа — выбил из него не только сознание, но и остатки сил, и голод, тот вечный, ненасытный голод, что жил в нём, как живёт паразит в теле хозяина, теперь скрёб внутренности с удвоенной яростью, требуя крови, которой не было, и не будет, и каждая минута без неё делала его слабее. В тишине раздался звук. Не здесь. За стеной. Глухой, приглушенный вскрик. Женский. Потом звук удара — хлесткий, влажный. И снова тишина. Элис. Внутри Астариона всё сжалось. Он знал этот звук. Знал его оттенки. Знал разницу между ударом открытой ладонью и кулаком, между хлыстом и плетью, между розгой и кнутом. Касадор был виртуозом боли, и его подвал был консерваторией, и Астарион — его лучшим учеником: он научился определять по звуку, какой инструмент использовали, с какой силой, по какому месту, и это знание, бесполезное и отвратительное, жило в нём, как живёт в мышцах память о заученном движении. — Очнулся, — голос прозвучал не из коридора, а прямо перед ним. Астарион вздрогнул. Из темноты угла, где тени были гуще всего, соткалась фигура Минтары. Она стояла там всё это время. Неподвижная, как хищник в засаде, наблюдающая за его пробуждением. Дроу шагнула в пятно тусклого света, падавшего из маленького окошка под потолком. На её лице не было гнева. Только холодный, анатомический интерес. — У тебя нет сердцебиения, эльф, — произнесла она спокойно, констатируя факт. — Твоя кожа холодна, как этот камень. А дыхание... ты дышишь по привычке, а не по нужде. — А ты, я погляжу, любишь наблюдать за спящими мужчинами? Какой... интригующий фетиш для командира армии. Минтара не улыбнулась. Она подошла вплотную. От неё пахло не только кровью, но и чем-то дурманящим — властью. Дроу протянула руку и, ухватив его за подбородок жесткими пальцами в латной перчатке, заставила поднять голову. — Молчать, отродье, — её голос был тихим, но от него вибрировали кости. — Я знаю, что ты такое. Я видела таких, как ты, в Мензоберранзане. Рабы. Игрушки. Пиявки, боящиеся солнца. Она резко отпустила его лицо, и голова Астариона стукнулась о камень стены.  — Единственный вопрос, который меня занимает: почему ты не сгорел, пока шёл сюда? И почему твой разум закрыт от Голоса? Астарион сплюнул кровь на пол.  — У меня... хорошая наследственность. И очень дорогой крем от загара. — Лжёшь, — без эмоций бросила Минтара. — Но это неважно. Пока неважно. Важно то, что ты можешь мне предложить. Она медленно прошла вдоль стены, проводя пальцем по ржавым цепям — небрежно, почти рассеянно, как проводят пальцем по корешкам книг на полке, и в этой небрежности была продуманность, театральность: она показывала ему, что не торопится, что время принадлежит только ей, что он — пленник не только цепей, но и её терпения. — Твоя спутница... волшебница. Она слаба. Мои мастера сейчас работают с ней в соседней камере. Она кричит красиво, но... бессмысленно. Она сломается. Через час. Или через два. И расскажет всё: где Роща, кто вы, зачем пришли. Из-за стены снова донесся звук — на этот раз протяжный, сдавленный стон, переходящий в хрип. Астарион стиснул зубы так, что, казалось, крошится эмаль. «Не слушай. Это просто звук. Просто мясо. Ты слышал это тысячи раз в подвалах Касадора. Не смей реагировать». Минтара заметила, как напряглись его плечи. Её губы тронула едва заметная усмешка.  — Тебе это не нравится? Странно. Я думала, вампиры наслаждаются страданиями. Или... — она наклонилась к его уху, её шепот стал вкрадчивым, ядовитым, — она для тебя что-то значит? — Она — мой пропуск, — прохрипел Астарион, глядя в стену. — Мой щит. Без неё я уязвим. — Ты уязвим, потому что ты раб, — отрезала Минтара. Она снова встала перед ним, глядя сверху вниз. — Я чувствую запах твоего страха, эльф. Ты боишься не меня. Ты боишься того, кто владел тобой раньше. Того, кто оставил шрамы на твоей душе. — Абсолют может дать тебе то, чего ты жаждешь больше крови, — продолжила дроу. — Свободу. Истинную власть. Защиту от любого хозяина. Представь: ты больше никогда не будешь бояться Его. Ты станешь охотником, а не жертвой. И что-то в нём, в его мёртвом, холодном теле, отозвалось. Защита. Свобода. Власть. Три слова, которые он повторял себе двести лет, как единственную причину продолжать существовать. Три слова, ради которых он терпел каждый удар, каждое унижение, каждую ночь в подвале: «Однажды я буду свободен. Однажды у меня будет власть. Однажды он не сможет до меня дотянуться». И вот это однажды наступило. Здесь, в этом подвале, из уст дроу, которая пахла кровью и властью, ему предлагали всё, о чём он мечтал. Всё, за что готов был продать душу — если бы она у него была. — Какова цена? — его голос дрогнул. Минтара довольно улыбнулась. — Пустяк. Преданность. И информация. Скажи мне, где находится Роща друидов. И... — она кивнула на стену, за которой снова раздался вскрик Элис, — подтверди, что девчонка нам больше не нужна. Что она — всего лишь мусор. Мы принесем её в жертву Абсолют, а ты... ты займешь место рядом со мной. Как мой личный... клинок. Его руки сжимали кандалы так крепко, что железо, казалось, гнулось под пальцами. Кровь стекала по запястьям, но он не чувствовал боли, потому что боль была далёкой, незначительной, ничтожной по сравнению с тем, что происходило внутри. — Ну же? — поторопила Минтара. — Твоя подруга долго не протянет. Гоблины уже спорят, кому достанутся её глаза. Решай. Власть или смерть в грязи вместе с ней. Астарион поднял взгляд на дроу.  Тишина. Из-за стены донёсся ещё один вскрик — хриплый, задушенный. Элис. «Скажи "да". Просто скажи "да", и всё закончится».  Двести лет. Двести лет он ждал этого предложения — ждал не этих конкретных слов, не этого конкретного подвала, но этого: выхода. Двери. Возможности перестать быть жертвой и стать тем, кто держит кнут, а не тем, на чьей спине он оставляет следы. «Она всё равно умрёт. Рано или поздно. Все умирают. А ты — выживешь. Наконец-то». Логика была безупречной. Холодной. Правильной. Той самой логикой выживания, которую Касадор вколачивал в него двести лет: привязанность — слабость; слабость — смерть; единственный, кто имеет значение, — ты сам. И эта логика работала. Она спасала его — снова и снова, ночь за ночью, год за годом, — она была его бронёй, его щитом, его единственным надёжным спутником в мире, где надёжных спутников не существует. «Ты ничем ей не обязан. Она — попутчик. Инструмент. Средство выживания. Касадор учил: привязанность — слабость. А слабость убивает».  Его губы приоткрылись. Слово «да» уже формировалось на языке — знакомое, привычное, послушное слово, которое он произносил тысячи раз: да, хозяин; да, Касадор; да, я сделаю; да, я подчинюсь, — слово-ключ, слово-отмычка, слово, которое открывает любую дверь и закрывает любую совесть. Но вместо слова он увидел её лицо. Тогда — в зале, когда он упал. Её бледное, мокрое от слёз лицо. Как она бросилась к нему, забыв про Минтару, про гоблинов, про опасность, про себя. Как её маленькие, тёплые, дрожащие руки обхватили его голову. Как она плакала над ним, над мёртвой вещью, над существом, которое пьёт кровь и причиняет лишь боль. «Никто никогда не плакал надо мной».  За двести лет — ни одного. Ни слезы, ни вздоха, ни мгновения горя по нему. Отродья Касадора не плакали друг по другу — они радовались чужой смерти, потому что чужая смерть означала больше еды, больше места, больше шансов выжить. А она — плакала. По нему. По Астариону. По существу, которое не заслуживало ни одной из её слёз и всё равно получило их — щедро, бескорыстно, без условий. От этого осознания у него что-то сжалось в груди — там, где когда-то было сердце, где теперь была лишь пустота и привычка имитировать удары, сжалось так сильно, что он на мгновение подумал: «Это боль. Настоящая, живая боль. Я думал, что разучился её чувствовать». «Касадор прав. Это слабость. Привязанность — слабость. Это аксиома. Это закон. Это…»  Но возникла новая пугающая мысль:  «...но если я скажу "да" — я стану им. Буду решать за других. Выбирать, кому жить, кому умирать. Буду стоять над чужой болью и говорить: «это необходимо, это целесообразно, это — цена моей свободы». Буду использовать существ, как они использовали меня. И разница между нами — единственная разница, за которую я держался все эти годы, — исчезнет. Не станет разницы. Я стану его отражением. Его продолжением. Его победой».  Желудок скрутило от ужаса и ясности. От того, что он вдруг увидел с пугающей, кристальной отчётливостью: Касадор жил — в нём, в его инстинктах, в его логике выживания, в его готовности пожертвовать кем угодно ради себя. И предложение Минтары было не свободой — оно было новой клеткой, только с позолоченными прутьями и другим именем на ошейнике. «Двести лет ты был вещью. Сейчас — впервые — ты можешь выбрать».  Выбрать не свободу. Не власть. Её.  «Идиот. Сентиментальный идиот. Ты умрёшь из-за неё». Но впервые за двести лет это будет его смерть. Его выбор. Не Касадора. Астарион выдохнул — долго, как будто выпускал душу.  — Предложение... — голос прозвучал хрипло. Он прочистил горло. — Безусловно, заманчивое.  Минтара выжидающе приподняла бровь.  — Власть, свобода, защита... — он медленно поднял взгляд. — Звучит как мечта. Пауза. — Но есть одна... маленькая проблема.  — Какая? — дроу сузила глаза.  Астарион кивнул на стену, за которой снова раздался вскрик — хриплый, задушенный, обрывающийся, и каждый звук этого крика проходил сквозь него, как раскалённая игла, но он не позволил себе вздрогнуть. Не сейчас. Не перед ней. — Видишь ли... — слова шли с трудом, будто он выдирал их из себя клещами. — У этой девчонки совершенно чудовищный вкус в одежде.  «Продолжай. Скажи это. Скажи, и не будет пути назад».  — И она раздражает меня своей святой верой в лучшее. Он сглотнул, во рту всё пересохло. — Но она...  «Скажи. Скажи».  — ...она не твоя.  Голос дрогнул на последнем слове.  — Не его. Не моя. Она — своя. И я...  «Боги, я правда это говорю?»  — ...я очень, очень не люблю, когда кто-то пытается распоряжаться людьми без их согласия. Он попытался усмехнуться, но вышло кривой, надломленной гримасой. — Это... — голос сорвался. Он выдохнул и закончил почти шёпотом: — ...вопрос принципа.  «Ты только что подписал себе смертный приговор. Из-за принципа. Из-за неё».  Лицо Минтары окаменело: сначала исчезла усмешка, потом — интерес, потом — терпение, и осталось лишь холодное, абсолютное ничто. — Значит, ты выбрал смерть. Она медленно развернулась. — Жаль. Ты мог бы стать полезным инструментом, но оказался...  — Бракованным? — Астарион рассмеялся — коротко, истерично. — О, дорогая, я всегда был бракованным. Просто раньше это никого не волновало.  Минтара не ответила. Развернулась к двери, и её тяжёлые шаги звучали, как удары молотка по гвоздю, вбивающему в крышку гроба. — Стража! Продолжайте допрос девчонки. А когда закончите... приступайте к этому. Пусть она слышит каждый его хрип, пока не испустит дух сама. Дверь захлопнулась.  Астарион остался один в темноте.  «Ты идиот, Астарион».  Цепи впивались в запястья и кровь стекала по рукам, и он глядя на неё — на эту кровь, на свои руки, на темноту вокруг, чувствовал нечто странное, что было сложно описать. «Сентиментальный, самоубийственный идиот».  Но где-то глубоко — в той части, куда он не заглядывал двести лет — промелькнуло что-то похожее на гордость.  «Впервые за двести лет ты выбрал сам. Не Касадор за тебя. Ты».  Даже если этот выбор убьёт его.  «Но, чёрт возьми... как же приятно было увидеть выражение лица этой высокомерной суки, когда её "идеальный план" пошёл прахом».  Он прикрыл глаза, позволив тьме поглотить себя — той самой тьме, которая была его стихией, его домом, его проклятием. И почти не боялся, потому что впервые за два столетия тьма была его выбором.

***

Где-то на самом краю внутреннего двора, в густой, пахнущей сыростью тени массивной колонны, замерли те, кто остался. Каждый из них видел последние секунды этого краха: тупой, влажный удар дубинки, полный животного ужаса крик Элис и то, как их обоих, словно безжизненные туши, поволокли прочь под ледяным, безразличным взглядом дроу. Хаос вокруг немедленно сомкнулся, поглотив место ареста. Пьяная толпа гоблинов мгновенно забыла о чужаках, возвращаясь к своему смрадному веселью, будто ничего и не произошло. Карлах окаменела. Её внутренний двигатель, обычно размеренно гудящий, внезапно сорвался на яростный, дребезжащий рёв. Кожа варварши начала стремительно накаляться, от плеч повалил едкий пар, а в глазах полыхнул чистый, первобытный огонь Авернуса. Она сделала резкий шаг вперед. — Чёртовы уроды! — загремела она, и этот звук был подобен рыку раненого зверя. Но её рывок был пресечен. Лаэзель, словно выросшая из самого камня, метнулась наперерез. Гитьянки не стала хватать варваршу за руки — она знала, что не удержит этот живой таран. Вместо этого она всем весом навалилась на Карлах, жестко впечатывая её обратно в шершавую колонну. — Стой! — прошипела Лаэзель прямо в лицо Карлах. — Ты сейчас всех нас обречешь на очищение огнем! Твой гнев — это не доблесть. Это самоубийство. Если ты поднимешь шум сейчас, их убьют прежде, чем ты успеешь взмахнуть топором. Карлах задыхалась от ярости, её грудь ходила ходуном, а жар, исходящий от неё, обжигал Лаэзель лицо. — Они ударили его! — прохрипела она. — Они схватили Элис! Ты видела, как этот кусок дерьма размозжил затылок Астариону?! Я не могу просто стоять и бездействовать! — А мы и не стоим, — подал голос Уилл. Его лицо было мертвенно-бледным. Он сжимал кулаки так сильно, что ногти вонзались в ладони — вина за собственное бессилие жгла его не хуже пламени Карлах. — Минтара ушла. Значит, у нас есть считанные минуты, пока не начался допрос. Гейл, выглядевший так, словно его сейчас вырвет от вони и страха, поднял дрожащие руки. Его голос сорвался на панический, свистящий шепот: — Это катастрофа. Полный, окончательный крах! Мы потеряли Элис, она была нашим компасом. Мы потеряли Астариона… а Минтара! Боги, вы хоть понимаете, кто она? Она — дроу-палач. Она вывернет их разум наизнанку, слой за слоем, пока они не станут пустыми оболочками. Она вытянет из них всё: про Рощу, про нас! Логика… вся моя проклятая логика вопит, что мы должны уходить. Немедленно! Чтобы сохранить хоть какой-то шанс на спасение! Волшебник на мгновение зажмурился, и его плечи судорожно дёрнулись. Он глубоко вдохнул, и когда он открыл глаза, в их глубине, за пеленой интеллектуального ужаса, блеснула мрачная, отчаянная решимость. — Но если я сделаю этот шаг назад… — продолжил он, и его голос внезапно обрел пугающую твердость, — если я развернусь и уйду, оставив их в руках этих монстров, то вся магия, которую я изучал, не будет стоить и медного гроша. Я не стану тем, кто сбежал, когда его друзьям вскрывали черепа. Мистра мне судья, но мы их не бросим. Ни за что. Он лихорадочно выхватил свой посох, и на его кончике заплясали бледно-фиолетовые искры. — Итак. Раз уж мы решили совершить самое идиотское и благородное самоубийство в истории Фаэруна — нам нужно преимущество. Невидимость. Я сплету заклинание, которое скроет вас от глаз этого сброда. Но мне нужен кто-то, кто сможет двигаться в полной тишине. Кто-то, кто найдет их прежде, чем палачи приступят к делу. Все взгляды обратились к Лаэзель. — Я пойду, — коротко бросила гитьянки, уже проверяя ножи. — Я обучена искусству тихой смерти. Моя броня не издаст ни звука. — Хорошо, — Гейл начал плести заклинание, его пальцы чертили в воздухе сложные руны. — Будь осторожна, Лаэзель. Как только найдешь их — подай сигнал. Мы будем готовы устроить здесь такой пожар, который будет виден из самих Врат Балдура. Карлах тяжело оперлась на топор, её кожа всё еще светилась тусклым багровым светом.  — Выясни, что с ними. Если хоть одна тварь причинит вред Элис или Клыкастику... я не оставлю от этого храма камня на камне. Прохладный, ментоловый воздух закружился вокруг Лаэзель. Её фигура начала расплываться, дрожать, словно марево над костром, пока не исчезла совсем. Только легкое колебание воздуха выдавало её присутствие. — Ступай, — прошептал Гейл, вытирая пот со лба. — И пусть удача будет на нашей стороне.  Легкий ветерок, поднятый движением невидимой гитьянки, коснулся лиц оставшихся и затих. Группа осталась ждать в тени, а невидимая смерть начала свой путь вглубь зловонного святилища, просачиваясь сквозь посты охраны, мимо пьяных гоблинов и тусклых факелов — туда, где за толстыми дубовыми дверями время для пленников текло совсем иначе.

***

В камере Элис время не просто текло — оно застыло, превратившись в вязкую, холодную жижу. Она сидела на грязной соломе, прислонившись затылком к скользкой, покрытой плесенью стене. В коридоре тускло светил единственный факел, бросая на решетку дрожащие тени, похожие на тянущиеся когти. Внутри было сыро и мертвенно холодно. Пыль, запах навоза и застарелой крови забивали лёгкие, вызывая приступы удушливого кашля, который она изо всех сил старалась подавить. Её руки были связаны за спиной толстой, пропитанной дёгтем пеньковой веревкой. Узлы врезались в запястья, а плечи ныли от долгого пребывания в одной позе. Но физическая боль была ничем по сравнению с ледяным страхом за Астариона. Она снова и снова прокручивала в голове тот момент: как он рухнул там, во дворе. Как его тело обмякло в руках гоблинов. Вид крови на его воротнике выжегся на её сетчатке, и эта картина жгла изнутри сильнее любого клейма. — Живи... пожалуйста, только живи... — прошептала она в пустоту камеры, не зная, слышит ли её кто-нибудь, кроме крыс. Вдруг тяжелая дверь со скрипом отворилась. В камеру вошли двое гоблинов — те самые, что издевались над ними во дворе. Один из них, коренастый и кривоногий, сжимал в руках тяжелый кожаный хлыст. — Ну что, птичка, пощебечем? — оскалился он, нанося резкий удар наотмашь по её лицу. Голова Элис дёрнулась, во рту разлился металлический вкус крови. Второй гоблин хохотнул и добавил удар кулаком под дых. Воздух с хрипом вырвался из её груди, мир на мгновение померк. — Где ваша Роща? — гоблин снова замахнулся. — Послушай... ты, — выдохнула она, изображая крайнюю степень изнеможения. — В моем рукаве... магический свиток. Карта Рощи, запечатанная печатью архидруида. Гоблин с хлыстом потянулся к её плечу, но Элис резко отпрянула, изобразив испуг. — Не трогай! — выкрикнула она, и тут же перешла на заговорщический шепот. — Свиток защищен проклятием. Если его коснется кто-то, кроме мага, он вспыхнет и сожжёт карту... и твои руки вместе с ней. Минтара убьет вас, если узнает, что вы уничтожили единственный путь в Рощу. Гоблины переглянулись. Жадность в их глазах боролась с суеверным страхом перед магией. Они видели, на что способна метка Абсолют, и верили, что магические штучки могут больно кусаться. — Я сама достану его, — прошептала Элис, роняя голову на грудь, будто у неё не осталось сил даже дышать. — Развяжите меня. Я отдам его вам... вы принесете его Минтаре и скажете, что сами выбили информацию. Она возвысит вас. Вы заберете всю славу себе. Неужели вы хотите до конца жизни чистить вонючие клетки за варгами? Кривоногий гоблин облизнул губы. Перспектива стать «героем» в глазах Минтары перевесила осторожность. — Давай, отвязывай её, — буркнул тот, что с хлыстом своему напарнику. — Но, если свиток не появится через три секунды — я отрежу ей пальцы по одному. И плевать мне на проклятия. Грубые лапы вцепились в путы. Гоблин возился с узлами, выругавшись, когда деготь на веревке испачкал ему пальцы. Как только пеньковая веревка ослабла и тяжело упала на солому, мир для Элис преобразился. Она не стала искать никакой свиток. Она глубоко вдохнула, концентрируя всю свою ярость, всю боль от ударов и ледяной страх за Астариона в одну ослепительную точку. — Ловите, мерзкие ублюдки! — выплюнула она, вскидывая руки. В её ладонях вспыхнул бело-голубой свет. Воздух затрещал от электричества. Из пальцев вырвалась молния, ударив в одного и оглушив второго. Дым, запах палёной кожи и тьма наполнили камеру. Элис шагнула через обугленные тела, сердце колотилось. Камера была в хаосе, и она не могла разглядеть всех гоблинов — но знала, что у неё есть шанс выбраться.

***

В это же время в соседнем блоке Астарион вел свою собственную, куда более тихую битву. Плечи давно онемели, превратившись в два сплошных очага тупой, ноющей боли, но пальцы, сведенные судорогой, всё ещё подчинялись его воле. С ювелирной точностью, почти вслепую, он ковырялся обломком острой кости в замочной скважине кандалов, удерживающих его руки высоко над головой. Металл впивался в израненные запястья, и каждое движение отзывалось резким хрустом в суставах. Наконец, раздался заветный сухой щелчок. Левая рука освободилась, и Астарион едва не вскрикнул, когда она безжизненной плетью упала вниз, а вся тяжесть тела внезапно перенеслась на правое плечо. Стиснув зубы до скрежета, он заставил себя дотянуться до второго замка. Когда и эта цепь с лязгом упала на солому, эльф рухнул на колени, не в силах сразу подняться. Перед глазами плыли темные пятна, а кровь, прилившая к затекшим рукам, обжигала вены раскаленным свинцом. Он не тратил время на передышку. Растирая плечи и преодолевая тошноту, вампир бесшумно выскользнул в коридор. Он двигался как сама смерть: глаза горели голодным алым светом, клыки непроизвольно обнажились, а пальцы, всё еще дрожащие от напряжения, были согнуты, как когти. Оружия не было, но ярость, кипевшая в нём после допроса Минтары, была острее любого клинка. Вампир замер у порога её камеры, готовый ворваться внутрь и вырвать глотки любому, кто посмел её коснуться. Но сцена, представшая перед ним, заставила его остановиться. Элис выходила из дыма, потирая окровавленные запястья. У её ног дымились остатки стражников, превращенные в обугленный мусор. — О... — Астарион медленно опустил руки, и его губы растянулись в искренней, восхищенной и немного пугающей ухмылке. — А я-то боялся, что ты там скучаешь без меня, дорогая. Вижу, ты отлично справилась с декором помещения. Поджаренные гоблины — это так освежает. — Астарион! Она кинулась к нему, спотыкаясь о неровный пол. Её руки были ледяными, а дыхание — сбившимся, прерывистым. Эльфийка обхватила его руками, крепко прижимаясь. Её тело содрогалось от судорожных, неудержимых рыданий. — Ты... ты... — голос её сорвался на шёпот, хриплый, разбитый рыданиями. Слова терялись, размазывались в мокром пятне на его дублете. — Я видела кровь... я слышала этот звук... я думала, они размозжили тебе череп, думала ты мёртв, думала, что... одна, одна в этой тьме... Астарион окаменел. Он не отпрянул. Он скривил губы, пытаясь натянуть на лицо привычную маску. Эльф даже закатил глаза, но она этого не видела. — Дорогая... ты... ммх... фактически душишь меня, — выдавил вампир, но голос звучал приглушённо. — Это... не самый практичный способ благодарности. Я выжил, чтобы избежать удара по голове, а погибну от твоих объятий. Иронично, не находишь? «Снова эти телячьи нежности. Как это утомляет. Она думала, я мёртв? Какая нелепая, какая искренняя драма. — Он поморщился. — Совершенно лишняя реакция». Вместо того чтобы отшатнуться, Элис лишь сильнее прижалась к нему, и он почувствовал, как её слёзы обжигают его кожу сквозь ткань. — Элис, — его голос прозвучал резче, но в нём не было прежней холодности. Он был низким, почти хриплым. Он мягко, но настойчиво взял её за плечи и отодвинул, чтобы видеть её лицо. Оно было размытым от слёз, с покрасневшим носом и опухшими веками. И тут он замер. Эльф посмотрел на её разбитую губу, на наливающийся синяк на щеке, оставленный грубым кулаком гоблина. Его большой палец, огрубевший от вечного ношения оружия и неожиданно нежный, сам собой потянулся к её щеке. Он задержал дыхание, прежде чем коснуться — словно проверял, можно ли. Осторожно, почти невесомо смахнул влажную дорожку слезы, стараясь не задеть ссадину. — Я здесь. Всё в порядке, — он говорил очень тихо, глядя прямо в её мокрые глаза. — Но, если мы сейчас не сдвинемся с места, нас обоих скоро найдут в весьма неприглядном виде. — Прости, — прошептала Элис, смущённая внезапностью своих прикосновений. — Прости меня. Это... просто я думала... — Не извиняйся, — он перебил её коротко, но рука всё еще оставалась на её плече. — Плачь потом. Сейчас — бежим. Ты можешь? Элис, всхлипнув, кивнула, быстро и стыдливо вытирая лицо рукавом. В её взгляде, сквозь остатки паники, разгорался знакомый ему огонь решимости. Астарион, уже повернувшись, подобрал с пола факел, оброненный убитым гоблином, и сунул его ей в руку. — Держись рядом. Лаэзель, только что полностью проявившаяся в коридоре, стояла, скрестив руки на груди, испепеляя их взглядом. Броня гитьянки слабо отсвечивала в тусклом свете. — Цк-ва! Вы — две истеричные личинки, — прошипела она, её голос был полон отвращения. — Мы разрабатывали план спасения, а вы тут стоите и обжимаетесь! Астарион, уже вернувший самообладание и ощущавший прилив сил, немедленно пустил в ход своё привычное оружие — колкость. — Лаэзель! «Какое восхитительное появление», — протянул он, игнорируя влажность слёз Элис, что ещё не высохли на его плече. — Кажется, Гейл забыл упомянуть, что твоя невидимость истекает с громким звуком и драматическим театральным жестом. Очень тактично. Ты так и сообщишь гоблинам о нашем побеге? Гитьянки сделала угрожающий шаг, но её взгляд сфокусировался на крови на лице Астариона и обугленном трупе гоблина. — Вы живы. Это всё, что имеет значение, — отрезала она. — Мы теряем драгоценные секунды! Уходим отсюда! — Наша миссия — найти Хальсина, — решительно сказала Элис. — Я узнала от этого... танцора, — она кивнула на обугленный труп гоблина, — что друид в загонах варгов, здесь же, в подвале. Нам нужен он. Без него мы не выберемся из этой каши живыми в долгосрочной перспективе. Астарион с кряхтением поднял с грязного пола брошенный гоблином лук, придирчиво осмотрел тетиву и закинул на плечо. — Ужасная логика, но совершенно неоспоримая, — отозвался он, пробуя пальцем остроту найденной стрелы. — Этот мохнатый любитель природы — наш единственный билет к исцелению. Если мы сбежим сейчас, сохранив свои шкуры, то через пару дней они всё равно станут тесноваты для вылупившихся иллитидов. Кандалы сняты. Силы... — он сделал паузу, чувствуя, как кружится голова, но тут же выпрямился, — силы есть. Время уходит. Они двинулись по узкому коридору к выходу из темниц, где в густых тенях, нервно сжимая оружие, их ждали остальные. Первой их заметила Карлах. Её двигатель издал ликующий, захлебывающийся звук, выбросив облако раскаленного пара. — Элис! — взревела она, в два прыжка преодолевая расстояние. Она подхватила волшебницу, едва не раздавив ту в своих медвежьих объятиях.  — Живая! Чёрт возьми, я уже собиралась разнести этот гадюшник по камешку! Затем тифлинг переключилась на Астариона. Прежде чем тот успел изящно отступить, она сгребла его в охапку, так что у вампира отчетливо хрустнуло в районе позвоночника. — Клыкастый! Живой, паршивец! — проревела она ему прямо в ухо. — Что за день сегодня такой? — проворчал Астарион, беспомощно болтая ногами в воздухе, пока Карлах его не опустила. — Все решили проверить мои ребра на прочность? Сначала гоблины с дубинками, теперь ты с избытком чувств... Я начинаю чувствовать себя очень востребованным и крайне хрупким. Несмотря на ворчание, в глубине души — там, куда он не пускал даже самого себя — этот шум и искренняя радость друзей отозвались странным, непривычным теплом. Гейл шагнул вперед, его лицо, бледное от пережитого напряжения, наконец начало обретать нормальный цвет. Он осторожно, но крепко похлопал Астариона по плечу, кивнув ему с негласным мужским уважением.  — Рад, что ты в порядке, Астарион. Без твоих... э-э... острот в этом походе стало бы невыносимо скучно. Шэдоухарт подошла к ним, уже сотворяя заклинание. Бледно-золотистый свет замерцал на её кончиках пальцев. Она внимательно осмотрела глубокую рану на затылке эльфа и синяки на лице Элис.  — Астарион, рана на голове серьезная. Позволь мне... — она протянула руку, чтобы наложить исцеление. — Оставь, — он резко, почти испуганно отмахнулся, отступая на шаг. — Мое самолюбие пострадало куда сильнее, чем череп. Пара шрамов добавят мне загадочности, а сейчас нам нельзя тратить твою магию на пустяки. Вампир бросил быстрый, мимолетный взгляд на Элис. Его беспокоило не столько собственное состояние, сколько то, как она держалась после пыток. Уилл, стоявший на страже у поворота, обернулся и коротко кивнул им:  — Рад вашему возвращению. Но праздновать будем позже. Гоблины скоро заметят отсутствие стражи в темницах. — Он прав, — волшебница поправила воротник платья, скрывая кровоподтеки на шее. — Хальсин в соседнем крыле, в загонах. Идёмте, пока Минтара не поняла, что её "гости" решили сменить обстановку.