Свет во тьме

It's time to forget about the past

To wash away what happened last

Hide behind an empty face

Сейчас самое время забыть о прошлом,

Стереть из памяти последние события,

Спрятаться за маской безличия...

Thirty Seconds To Mars – A Beautiful Lie

Они были в дороге уже несколько часов, и каждый шаг отдавался глухой болью в теле. Обратный путь к миконидам превратился для отряда в настоящую пытку. Бой был нелёгким и не пощадил никого — раны были глубокими, ноющими, словно нарочно напоминали о себе при каждом движении. Усталость скапливалась в мышцах, тянулась тяжёлым шлейфом за спиной, и казалось, что сама дорога стала длиннее, чем прежде, будто Подземье испытывало их на прочность.   Элис шла, опираясь на Карлах и Уилла. Гейл поддерживал Шэдоухарт. Лаэзель использовала меч в качестве опоры, а Астарион, как обычно, держался позади всех. Он был молчалив, лишь изредка бросал украдкой взгляд на спину эльфийки, наблюдая за тем, как она чуть прихрамывает на левую ногу, как периодически касается бока там, где совсем недавно торчал осколок копья.   В голове вампир прокручивал один и тот же фрагмент: её глаза, полные непонимания; обмякшее тело; кровь на руках, которая текла ручьями и никак не останавливалась. Он даже представить себе не мог, что его руки способны на что-то иное — не на причинение страданий, не на убийство, а на спасение жизни.    «Неужели я не чудовище… или всё-таки чудовище, притворяющееся героем?»    Его руки всё ещё дрожали. Он попытался засунуть их в карманы, чтобы никто не увидел слабости.   «Нет, перестань об этом думать. Её рана была пустяковой. Мы все были ранены. Ничего особенного. Всё теперь позади».   Он отгонял от себя дурные мысли, но они снова и снова возвращались к Элис. Если бы его сердце могло бы биться, то оно бы выпрыгнуло из груди. Из потока рассуждений его вырвал голос Элис. Она резко остановилась и обернулась, проскользив взглядом по каждому из спутников.   — Как вы? — тихо спросила она. — В-всё... в порядке?   — Ну, как сказать, искорка, — отозвалась Карлах, прижимая руку к окровавленному боку. — Чувствую себя так, будто меня переехала повозка с тонной зерна, а потом развернулась и проехала ещё раз. Но, в целом, я жива.    — Я... — Элис сглотнула, — Простите. Мне жаль. Правда жаль. Я втянула вас в это. Думала, что смогу договориться, что найду способ решить всё без крови, а в итоге...   — В итоге мы живы, — перебил её Уилл. — И это уже победа.   — Вы все ранены! — ответила она дрожащим голосом. — Карлах едва держится, ты получил стрелу, Гейл выжат как лимон, Шэдоухарт...   — Справится, — мягко перебила жрица. — Я не из тех, кто ломается от пары царапин.   — Это не царапины. Это... — Элис запнулась. — Я должна была это предвидеть. Должна была догадаться, что переговоры провалятся. Но я упрямо верила в силу слов, и теперь...   — И теперь двергары не нападут на миконидов, — закончил Гейл. — Конфликт решён. Да, не совсем так, как ты хотела, но в любом случае решён. Это тоже имеет значение.   — Но какой ценой?   — Элис, послушай, — ответил маг, опираясь на посох. — Если бы мы не вмешались, война бы продолжилась. Гибли бы и те, и другие. Мы остановили это, пусть и через бой.   Эльфийка упрямо помотала головой:   — Нет, я подставила вас. Всех. Если бы не я...   — Если бы, да кабы… Кхм, если бы не ты, мы бы вообще здесь не оказались, — не выдержал Астарион. Он говорил лениво, с привычной насмешкой, но в его тоне не было упрёка. — И знаешь что? Я предпочитаю быть здесь, израненным, но живым, чем гнить где-нибудь в другой дыре. По крайней мере, сейчас было весело.   — Весело? — она нахмурилась и бросила на него косой пронзительный взгляд.   — Ну… может и не весело, — он пожал плечами с преувеличенной небрежностью. — Но определённо впечатляюще. Ты бы видела, как Лаэзель снесла головы тем троим. Просто произведение искусства. Я бы поаплодировал, если бы руки не были заняты.   — Астарион...   — Что? — Он встретил её взгляд, и усмешка стала острее. — Ты ждёшь, что я скажу, какая ты плохая? Что подвела команду? Извини, бусинка, но это не сработает. Мы все согласились идти туда. Знали риски. И если кто-то виноват, так это тупоголовый Гех, который предпочёл топор разговору.   — Но...   — Никаких "но". — Он махнул рукой. — Ты сделала всё, что могла. Больше, чем сделал бы кто-либо другой на твоём месте. Результат не такой, как хотелось? Такова жизнь. Она редко бывает благосклонной к тебе. Впрочем, ты и сама это прекрасно знаешь. Элис смотрела на него, и что-то в её взгляде заставило его отвернуться. Он не хотел видеть благодарность за спасение, смешанную с болью. Не хотел чувствовать, как внутри что-то откликается на её переживания.   «Не привязывайся. Это опасно» — мысленно он твердил себе.   Но было поздно. Привязанность появилась — тонкая, почти незаметная, но цепкая, как корни грибов, оплетающие камни Подземья.    — Астарион прав, — добавила Лаэзель, вытирая меч. — Враг мёртв. Мы живы. Гитьянки называют это победой. Всё остальное — не имеет значения.   — Жёстко, подруга, но справедливо, — согласилась Карлах. — Слушай, искорка. Мы все выбрали идти за тобой. Не потому, что ты идеальна, а потому что... — она замолчала, подбирая слова, — потому что ты пытаешься решить проблемы. И это важнее результата. Да, может быть, не всегда получается всё решить одними словами, но это нормально. Все живые совершают ошибки. Бывают в жизни и провалы, и успехи.   — Карлах... — глаза Элис наполнились слезами.   — Эй, не реви! — тифлинг шагнула вперёд. — Если начнёшь, я тоже начну. И тогда мы устроим потоп вселенского масштаба.   Карлах крепко обняла её, почти прижимая к себе, словно стараясь укрыть от всего мира сразу — от вины, от боли, от собственных мыслей. Элис почувствовала исходящее от неё тепло, контрастирующее с холодом пещеры, всё ещё сидевшим под кожей. Тифлинг чуть поморщилась, когда эльфийка случайно задела её раненый бок, но даже не подумала ослабить хватку, лишь пробормотала что-то невнятное, больше похожее на фырканье, чем на жалобу. Эти объятия были неловкими, но в них было столько искренней поддержки, что у Элис перехватило дыхание.   Астарион, глядя на эту сцену, чувствовал странную смесь раздражения и... чего-то ещё. Нежности? Зависти? Он не мог разобрать. Эти чувства были слишком чужими, почти забытыми. Касадор выжег из него всё, год за годом, оставив только голод, боль и расчёт. Может, когда-то, до обращения в вампира, он и знал, что такое нежность — материнские руки, поглаживающие вьющиеся волосы, чей-то голос, успокаивающий после кошмара. Но память отзывалась лишь тупой болью в висках и пустотой.   «Забыл. Или никогда и не имел права это знать».   Объятие длилось ещё несколько долгих секунд, прежде чем Элис отстранилась от Карлах и вытерла слёзы руками.   — Ладно, — выдохнула эльфийка. — Достаточно. Пора двигаться дальше.   — Вот это правильный настрой, — одобрила Лаэзель.   Шкряб откликнулся радостным тявканьем, задрав мордочку вверх и виляя хвостом, будто сама возможность идти дальше была для него достаточной причиной для счастья. Астарион лишь скользнул по нему взглядом и снова опустил голову.  

***

  Усталость навалилась незаметно, тяжёлым, свинцовым грузом. Не та, что приходит после боя, ран и бесконечной дороги. Другая. Та, что оседает глубоко в мыслях, заставляя на секунду задуматься: какие ещё трудности возникнут у них на пути? Наверное, каждый из них думал об этом сейчас. Карлах, прихрамывающая. Гейл, шедший с явным усилием, будто магия вытекла из него вместе с силами. Шэдоухарт — спокойная, собранная, как всегда, но заметно уставшая. Уилл, Лаэзель, Астарион — у каждого была своя ноша, и ни одна из них не была легче другой. Но никто не сказал «хватит». Никто не остановился и не повернул назад. Возможно, потому что бежать было некуда. А возможно — потому что идти вместе всё ещё было легче, чем нести этот груз поодиночке.   Спустя некоторое время впереди показалось знакомое тусклое свечение. Синеватые грибы проступили из темноты, их шляпки мерцали призрачным светом. Споры медленно кружились в воздухе, оседая на плечи и волосы невидимой пылью, оставляя на коже ощущение прохладной влаги. Микониды встретили их всё той же плотной, обволакивающей тишиной, будто само Подземье затаило дыхание.    Владыка ждал отряд в самом сердце поселения. Он превосходил размерами всех остальных миконидов — его широкая шляпка раскинулась куполом, а массивное тело, покрытое наростами и светящимися жилками, врастало в каменистую землю толстыми корнями.  Элис едва успела приблизиться, как почувствовала знакомое прикосновение к разуму.   «Исход?» — прозвучал голос глубоко в голове.   Волшебница закрыла глаза, собираясь с силами, и почувствовала, как её дыхание участилось, выдавая волнение. Она ощущала присутствие Владыки — терпеливое, настойчивое, ждущее её согласия на полный ментальный контакт. Сопротивляться было бессмысленно: связь уже установлена, барьеры разума распахнуты, и оставалось только позволить чужому древнему сознанию войти глубже.    Элис опустила последние защиты и впустила его, позволяя образам хлынуть неудержимым потоком: неудачные переговоры; Гех с топором и яростью в глазах, искажающей черты лица до неузнаваемости; первый удар, запустивший бойню; тела, падающие одно за другим под ударами мечей и магии; кровь, стекающую по камням деревушки двергаров и впитывающуюся в пыль. Она не пыталась приукрасить случившееся или скрыть что-то от Владыки, просто показала всё как есть с болью, виной и горечью победы, которая вовсе не ощущалась победой, а поражением.   «Конфликт решён, — передала она вымученно. — Двергары вас больше не тронут».   Владыка долго переваривал информацию, рассматривая бой под разными углами, и Элис, чувствуя это детальное изучение её воспоминаний, хотела отстраниться, вырваться из этого ментального объятия, но заставила себя стоять неподвижно и терпеть чужое присутствие в своём разуме. «Смерть. Много смерти».   Слова ударили сильнее любого физического удара, заставив Элис крепко сжать пальцы в кулаки так, что ногти впились в ладони. В груди что-то болезненно сжалось, не давая вдохнуть полной грудью, а горло перехватило спазмом, не пропуская воздух. Она сглотнула с трудом, пытаясь протолкнуть комок, застрявший там, и почувствовала, как веки предательски задрожали — ещё немного, и слёзы прорвутся снова, но нельзя, не здесь, не сейчас, она уже показала достаточно слабости перед спутниками за один день.   «Я пыталась, — мысль вышла надломленной. — Они не захотели слушать. Я... я правда пыталась».   Владыка молчал. Внутри волшебницы нарастала паника, заставляющая сердце колотиться быстрее. Что, если он осудит её выбор? Скажет, что она недостаточно старалась, что нужно было найти другой путь, что кровь двергаров теперь на её руках и смыть её не удастся никогда. Пальцы задрожали мелкой дрожью, которую невозможно было контролировать, и она прижала их к бокам, отчаянно пытаясь скрыть эту слабость, но связь выдавала всё без остатка — каждый страх, каждое сомнение, каждую крупицу вины, разъедающей изнутри.   «Пыталась. Достаточно. Благодарны».   Облегчение накрыло с такой силой, что колени едва не подогнулись, и Элис выдохнула долго, прерывисто, только сейчас осознав, что всё это время задерживала дыхание, боясь услышать осуждение. Напряжение медленно отпускало плечи, стекало вниз, оставляя после себя усталость, но тяжесть в груди никуда не делась, потому что благодарность миконидов не стирала вины и не возвращала мёртвых, она просто позволяла нести это бремя дальше, не рассыпаясь под его весом. Тонкая нить связи всё ещё удерживала их разумы, когда Владыка медленно шевельнулся — каждое его движение отдавалось глухим скрипом древесины. Он прикоснулся к себе ветвистой конечностью, похожей на корень, и от его плоти, оставляя влажный блестящий след, начала отделяться небольшая часть — тёмно-синий гриб размером с кулак. Владыка неторопливо протянул его Элис. «Дар».   Астарион, стоявший чуть поодаль со скрещёнными на груди руками, прищурился, разглядывая награду с нескрываемым скептицизмом, а затем громко фыркнул, закатывая глаза:   — Серьёзно? — Голос его прозвучал с той особой язвительностью, которую он приберегал для особо абсурдных ситуаций. — Какой-то трухлявый гриб в награду за то, что мы чуть не сдохли в этой богом забытой дыре? Да вы, должно быть, издеваетесь.   Элис повернула голову и бросила на него испепеляющий взгляд, надеясь заставить замолчать, но эльф, как обычно, не собирался останавливаться и даже не думал отступать. Он сделал шаг вперёд, обвёл изящным жестом всё поселение миконидов, словно демонстрируя очевидную несправедливость происходящего:   — А золота у вас случайно не найдётся? Знаете, такие блестящие кружочки, которые можно обменять на что-то полезное? Оружие, к примеру. Или вино — приличное вино, а не эту бурду, что продают в подворотнях. Или хотя бы новую одежду взамен этих окровавленных тряпок, которые уже давно пора сжечь.   — Астарион, — процедила эльфийка сквозь стиснутые зубы, вкладывая в одно слово всё своё негодование.   — Что? — Он невинно развёл руками, изображая крайнюю степень непонимания. — Я всего лишь уточняю условия нашей сделки. Мне казалось, это вполне разумный вопрос в деловых отношениях.   Гейл, молчавший до этого момента и наблюдавший за перепалкой с явным утомлением, вздохнул и подошёл ближе, становясь между Астарионом и Элис. Он посмотрел на гриб в руках волшебницы долго и внимательно, изучая его с профессиональным интересом мага, способного распознать магический артефакт:   — Это не ерунда, Астарион, — сказал он тихо, но с той весомостью, которая заставляла прислушаться. Маг поднял взгляд и встретился глазами с вампиром. — Доброгриб способен восстановить часть утраченной памяти, вернуть фрагменты прошлого, стёртые временем, травмой или даже магией. Это... крайне редкая и невероятно ценная вещь, за которую некоторые маги отдали бы половину своей библиотеки.   Астарион застыл на месте, и усмешка тут же исчезла с его лица, словно её и не было, уступив место чему-то более сложному и тщательно скрываемому.   — Память, — повторил он медленно, размышляя над словами Гейла. — Как... трогательно.   Он резко отвернулся, делая вид, что потерял всякий интерес к разговору.    Память. Что именно он забыл, потерял или был вынужден похоронить за эти двести лет рабства под властью Касадора? Лица жертв, которых он год за годом приводил к своему хозяину, почти полностью стёрлись из памяти, превратились в размытые тени без черт, и слава всем богам за это малое, но драгоценное милосердие. Но было и другое, что-то более важное и болезненное, то, что пряталось где-то глубоко внутри, в самых тёмных и запретных закоулках разума.    Лица и голоса родителей, друзей. Запах цветущего летнего сада, где он когда-то сидел с книгой в прохладной тени старого раскидистого дерева, блаженно наслаждаясь ласковым солнечным светом на живой, тёплой коже. Всё это ушло безвозвратно, кануло в небытие, было стёрто Касадором жестоко и беспощадно, раз за разом, снова и снова, пока на месте прошлой жизни не осталось абсолютно ничего — только боль, всепоглощающий страх и пустота там, где когда-то был эльф с именем, историей и надеждами.   «А хочу ли я вернуть воспоминания о жизни до всего этого дерьма?»   Вопрос повис в сознании тяжёлым грузом, не находя ответа, давя на разум своей неразрешимостью. Что если вместе с теплом вернётся и боль потери? Что если память о том, кем он был, сделает ещё невыносимее осознание того, кем он стал? Астарион почувствовал, как внутри начинает подниматься паника, и поспешил оборвать этот опасный ход мыслей, отмахнувшись от вопроса, как от назойливого комара, твёрдо решив не копаться в том, что определённо лучше оставить глубоко погребённым.   — Ну что ж, — он небрежно пожал плечами, изображая полное безразличие. — Гриб так гриб. В конце концов, это определённо лучше, чем вообще ничего, не так ли?   Его взгляд быстро скользнул к Элис, и он успел поймать её задумчивое выражение, то, как она осторожно поглаживала поверхность доброгриба пальцами, словно пытаясь почувствовать скрытую внутри магию. Потом она подняла глаза, и их взгляды встретились на долю секунды и он увидел в них не жалость, которой боялся и которую терпеть не мог, а лишь тихий, ненавязчивый вопрос: "Ты в порядке?"   «Нет. Совсем нет. Я не в порядке уже двести лет».   Но Астарион лишь едва заметно кивнул в ответ, давая понять, что всё под контролем, и отвернулся, разрывая зрительный контакт. Она не стала настаивать на продолжении разговора, не полезла с расспросами и утешениями — просто приняла его молчаливый отказ и вернулась к общению с Владыкой, оставив ему необходимое пространство.    И именно это, как ни парадоксально, задело сильнее любых слов. Она делала это слишком часто, с какой-то пугающей лёгкостью — видела насквозь его тщательно выстроенные маски, читала то, что он изо всех сил старался спрятать от чужих глаз, но вместо того, чтобы давить, требовать объяснений или лезть с непрошеными советами, она просто оставляла пространство для того, чтобы он мог быть собой, каким бы этот «он» ни был.   Владыка, наблюдавший за этим молчаливым обменом с терпением древнего существа, которому спешка чужда, медленно пошевелился, и его глубокий ментальный голос снова мягкой волной коснулся разумов всех присутствующих, охватывая каждого своей спокойной доброжелательностью:   «Убежище. Отдых. Покой».

***

  Лагерь разбили на самой окраине Круга, там, где грибы постепенно редели, уступая место небольшой каменистой поляне, пригодной для стоянки. Палатки встали криво и неровно, руки дрожали от усталости и боли, колышки входили в твёрдую землю неохотно, словно сопротивляясь, а ткань провисала складками, но никто не пытался исправить эти недочёты. Даже Астарион, обычно столь придирчивый к любым вопросам комфорта и эстетики, молча занялся своей палаткой, натягивая верёвки с механической точностью, не вкладывая в процесс ни капли обычного изящества.   Карлах без церемоний плюхнулась на плоский камень у места будущего костра, не дожидаясь, пока кто-нибудь разожжёт огонь, и Уилл устроился рядом с ней, вытянув ноги вперед и закрыв глаза, позволяя усталости наконец взять своё. Шэдоухарт скурпулёзно перебирала остатки бинтов, мрачно констатируя про себя, что их осталось слишком мало. Гейл колдовал над походным котелком, пытаясь сварить хоть что-то съедобное из жалких остатков припасов, которые они тащили с собой, а Лаэзель устроилась поодаль от всех и принялась усердно начищать меч. Лезвие монотонно скрежетало о точильный камень, наполняя пещеру ритмичным звуком.   Элис стояла у самого края лагеря, устремив взгляд в непроглядную темноту Подземья, словно пытаясь разглядеть там что-то важное. Она не участвовала в разбивке лагеря, не предлагала помощь с костром, не пыталась влиться в общую суматоху — просто стояла неподвижно, обхватив себя руками, будто пытаясь согреться или удержать что-то внутри.   Астарион заметил её отстранённость, что было неудивительно. Он всегда замечал её, даже когда отчаянно старался не обращать внимания и убеждал себя, что ему всё равно. Она стояла слишком неподвижно, слишком напряжённо, держа спину прямой с почти болезненной жёсткостью, будто боялась, что один неосторожный вдох, одно неверное движение могут сломать что-то хрупкое внутри неё.   Он отвернулся и занялся своими делами, пытаясь отвлечься успокаивающей рутиной механических действий. Проверил оба кинжала — лезвия в целом в порядке, хоть и требуют хорошей заточки при первой возможности. Критически осмотрел собственную одежду: дыры, въевшаяся намертво кровь, многослойная грязь, всё это определённо придётся чинить или менять, как только представится шанс. Он вытер руки о потрёпанную тряпку, но даже после этого никак не мог избавиться от навязчивого ощущения липкости на пальцах, от призрачного, но такого живого воспоминания о её крови, тёплой и скользкой, текущей сквозь них.   Вампир достал из своего дорожного рюкзака иголку с нитками — один из немногих предметов, которые он всегда держал при себе, и принялся аккуратно заштопывать самую крупную дыру на дублете. Пальцы двигались автоматически, с той ловкостью, что приходит от долгих лет практики: игла входила в ткань точно и уверенно, нить затягивалась ровными стежками, и, казалось, это монотонное занятие должно было успокоить его, отвлечь разум от ненужных мыслей. Но совсем не отвлекало.    «Не твоя проблема. Она справится сама. Ты не обязан за ней следить. Не должен».   Он повторял это про себя снова и снова, превращая слова в защитную мантру, но предательский взгляд всё равно то и дело отрывался от работы и упрямо скользил к её неподвижной спине, отказываясь подчиняться голосу разума. Игла замирала на полустежке. Он ловил себя на этом, раздражённо выдыхал и заставлял себя вернуться к шитью, но проходило несколько минут и всё повторялось снова.   — Проклятие. — пробурчал вампир себе под нос.   Он резко воткнул иглу в ткань, оставив работу незаконченной, и прижался спиной к камню, пытаясь ни о чём не думать. 

***

  Время в Подземье текло странно, лишённое привычных ориентиров рассвета и заката, но по усталости в костях и тому, как зевали спутники, Астарион предположил, что наступил вечер — насколько вообще можно было говорить о вечере в этой вечной, давящей тьме. Костёр наконец разгорелся после долгих усилий Лаэзель, хоть пламя и вышло слабым, едва справляющимся с задачей отогнать окружающую темноту хотя бы на несколько футов. Гейл с видом человека, выполнившего невозможное, разлил похлёбку по потрёпанным мискам — она получилась водянистой, почти безвкусной, но по крайней мере горячей, что в их положении было уже маленькой победой. Карлах, не церемонясь и не дожидаясь, пока остынет, проглотила свою порцию за несколько жадных, обжигающих глотков и сразу же бесцеремонно потянулась за добавкой, игнорируя протесты обожжённого языка и Гейла. Уилл ел гораздо медленнее, почти механически поднося ложку ко рту, будто каждое движение требовало от него отдельного сознательного усилия и преодоления. Шэдоухарт же вежливо, но твёрдо отказалась от предложенной еды, сославшись на полное отсутствие аппетита, и Гейл, взглянув на её суровое лицо, мудро решил не настаивать.   Элис тоже так и не притронулась к своей порции и продолжала сидеть чуть поодаль от общего тесного круга у костра, обхватив колени руками и неотрывно уставившись в огонь с отсутствующим, пустым выражением лица.   — Ты вообще ела сегодня хоть что-нибудь? — спросила Карлах, откладывая опустевшую миску и наклоняясь в сторону эльфийки с неподдельной, искренней обеспокоенностью.   Элис резко вздрогнула всем телом, будто её выдернули из глубокого, почти болезненного транса:   — Что? — она моргнула несколько раз, фокусируя взгляд. — Прости, я не расслышала...   — Еда. Ты. Ела, — Карлах говорила нарочито медленно, разделяя слова паузами. — Эти три слова хоть как-то связаны между собой в твоей голове?   — Я... не голодна, — ответила Элис тихо, отводя взгляд.   — Да ну? — Тифлинг скептически прищурилась и решительно придвинула свою ещё тёплую миску ближе к эльфийке, практически впихивая её в руки. — Давай же, хоть пару ложек проглоти, не упрямься. Силы тебе понадобятся, хочешь того или нет.   Элис устало, почти обречённо покачала головой, даже не притронувшись к протянутой еде:   — Правда, не хочу, Карлах. Просто... совсем не лезет сейчас.   Тифлинг нахмурилась, явно не веря этим отговоркам, но решила не спорить с ней, прекрасно понимая полную бесполезность давления в таком состоянии. Она многозначительно обменялась обеспокоенным взглядом с Уиллом, сидящим напротив, и тот едва заметно пожал плечами, молча показывая, что тоже совершенно не знает, как помочь или что сказать. Шэдоухарт продолжала молча наблюдать за всей этой сценой, устроившись спиной к камню, но так и не проронила ни слова, тщательно храня свои мысли при себе и не вмешиваясь в чужую боль.   Гейл, внимательно наблюдавший со стороны и заметив нарастающее напряжение в воздухе, тихо вздохнул и осторожно подсел к Элис, держа в руках две дымящиеся миски, одну из которых мягко, почти умоляюще протянул ей:   — Знаешь, я вполне отдаю себе отчёт в том, что определённо не лучший повар в нашей пёстрой компании, — сказал он с той особой мягкой улыбкой, которую приберегал для утешения, — но даже я, при всей моей скромности, обижусь, если ты совсем не попробуешь результаты моих скромных кулинарных изысканий.   Она из последних сил попыталась ответить хотя бы подобием улыбки, но вышло так кривовато и неубедительно, что стало только хуже:   — Извини, Гейл. Правда-правда извини, — голос предательски дрогнул. — Мне не хочется. Как-нибудь в другой раз попробую.   — Понимаю, — кивнул маг с глубоким сочувствием в глазах и аккуратно, почти с нежностью поставил миску рядом с ней на камень.    Маг вернулся к общему кругу у костра, и постепенно разговоры возобновились — всё те же тихие, отрывочные, совершенно лишённые прежней энергии и задора, но хоть как-то цепляющиеся за подобие нормальности. Астарион слышал их вполуха. Карлах принялась рассказывать очередную свою безбашенную историю про то, как однажды во время особо буйного и пьяного празднования дня рождения её знакомого, она чуть не спалила дотла популярную таверну в самом центре Врат Балдура. Уилл периодически вставлял едкие саркастические комментарии, явно подначивая её рассказывать дальше и не жалеть красок. Лаэзель время от времени презрительно фыркала, не скрывая своего пренебрежительного отношения к подобным «бессмысленным глупым выходкам недалёких истиков». Астарион сидел на отшибе, устроившись спиной к большому неровному камню, и хотя он не участвовал в общем оживлённом разговоре, он пристально наблюдал за причудливой игрой беспокойных теней от костра на усталых лицах спутников, за их надломленными, но всё ещё живыми голосами, цепляющимися за иллюзию нормальности, и особенно за Элис, которая так и не притронулась даже к краешку остывающей, покрывающейся плёнкой еды рядом с ней.   Она всё ещё корила себя и он видел это, судя по тому как она держалась: спина была противоестественно прямой, настолько жёсткой, что казалось, вот-вот треснет позвоночник; плечи напряжены до дрожи; челюсть сжата так крепко, что он почти слышал скрежет стиснутых зубов.   «Идиотка. Упрямая, наивная идиотка, которая всё ещё по-детски искренне думает, что этот прогнивший мир можно каким-то чудом исправить исключительно добрыми намерениями и красивыми правильными словами».   Но тут же память настойчиво подкидывала совершенно другой образ: её бледное, но решительное лицо в тот критический момент, когда она стояла лицом к лицу с обезумевшим от горя Гехом, упрямо не отступая ни на единый жалкий шаг назад, даже когда тот с рёвом замахнулся своим массивным боевым топором, явно намереваясь разрубить дерзкую эльфийку пополам одним мощным ударом. Страх несомненно присутствовал в её широко распахнутых глазах, но она не побежала прочь, спасая свою шкуру, не попыталась трусливо спрятаться за надёжные широкие спины вооружённых до зубов спутников, а просто продолжала стоять на месте твёрдо и непоколебимо, глядя надвигающейся смерти прямо в её холодные, пустые глаза.   «Безрассудно храбрая идиотка».   Астарион раздражённо, почти злобно скривился от собственных беспокойно мечущихся противоречивых мыслей, которые никак не желали складываться в единую стройную картину, и отвернулся в другую сторону, уставившись на светящийся фиолетовый гриб.  

***

Спустя некоторое время, измождённый отряд молча разошёлся по палаткам, каждый погружаясь в свой собственный мир усталости и боли. Карлах буквально рухнула на жёсткую подстилку и практически сразу же громко захрапела, проваливаясь в глубокий сон. Уилл устроился неподалёку от неё, но долго и беспокойно ворочался с боку на бок, никак не находя удобного положения для ноющего раненого тела. Гейл предпочёл растянуться прямо у догорающего костра, небрежно укрывшись потрёпанной дорожной мантией, и погрузился в глубокую медитацию — маги, в отличие от простых смертных, восстанавливали свои истощённые магические силы совершенно иначе, не через обычный сон. Шэдоухарт бесшумно скрылась в своей отдельной палатке и наглухо закрыла за собой вход, ясно давая понять, что вторжений не желает. Лаэзель, как и следовало ожидать, заняла первую вахту, устроившись на возвышении с идеальным обзором — гитьянки от природы спали крайне мало и поверхностно, а доверяли окружающим и того меньше, предпочитая полагаться исключительно на собственную бдительность.   Элис лежала в своей тесной палатке на спине, уставившись взглядом в провисающее тканевое полотно над головой, на котором причудливо плясали тени от далёкого костра. Сон даже не думал приходить, несмотря на запредельную физическую усталость. Она пыталась закрыть глаза, расслабить напряжённые мышцы и замедлить сбившееся дыхание, но каждый раз, стоило векам сомкнуться хотя бы на мгновение, перед внутренним взором с пугающей чёткостью всплывал один и тот же кошмарный образ — Гех с окровавленным боевым топором в мозолистых руках, с обезумевшей яростью и нестерпимой болью потери в покрасневших глазах, искажающей до неузнаваемости черты лица.  А потом, как по отработанному сценарию — кровь, столько крови, льющейся нескончаемыми потоками. Его собственная густая кровь, хлещущая фонтаном, когда острые как бритва кинжалы Астариона вошли в незащищённую плоть, находя жизненно важные органы. Глухой, тошнотворный звук тяжёлого безжизненного тела, падающего на твёрдые холодные камни, как мешок с песком. Отчаянные, полные ужаса и боли крики остальных двергаров, эхом многократно отражающиеся от безразличных каменных стен и сводов. И она, стоящая посреди всего этого чудовищного, развернувшегося по её вине кошмара, неспособная хоть как-то остановить эту бойню.   Элис резко вскочила, обхватив голову дрожащими руками. Дыхание сорвалось, участилось до коротких вдохов-выдохов, бешено колотящееся сердце гулко стучало в висках. В палатке стало невозможно дышать, она вдруг превратилась в удушающую ловушку.    Она быстро выбралась наружу, жадно глотая ртом прохладный воздух Подземья. Особой свежестью воздух здесь, конечно, похвастать не мог, но зато хотя бы пространства вокруг стало ощутимо больше, не так тесно. Эльфийка прошла мимо почти потухшего костра, угли которого едва тлели слабым оранжевым светом. Лаэзель, заметив её, ничего не сказала вслух, лишь кивнула в знак того, что видит её и всё под контролем.   Элис уселась на первый попавшийся валун у самого края небольшой поляны, служившей лагерем. Она инстинктивно подтянула колени к груди, крепко обхватив их руками и смотрела в беспросветную темноту Подземья, погрузившись в раздумья.   «Я подвела их. Подвела всех… до единого».   Мысль прокручивалась в измученной голове снова и снова, набирая скорость и обороты. Элис с досады резко шлёпнула себя ладонью по лбу, будто этим шлепком она могла выбить из головы все эти жуткие мысли.   — Не спится?   Голос прозвучал совсем рядом, неожиданно близко — бархатный, с привычной насмешливой интонацией, но с лёгким, едва уловимым оттенком усталости. Элис чуть не подпрыгнула от страха и обернулась, хватаясь за посох.   Астарион стоял буквально в двух шагах от неё, небрежно опираясь плечом о шершавый камень. Руки были скрещены на груди в расслабленной позе, но глаза оставались внимательными. Он смотрел на неё оценивающе, словно пытался разгадать сложную загадку или прочитать зашифрованное послание.   — Ты меня напугал до полусмерти, — выдохнула она, невольно прижимая руку к бешено колотящемуся сердцу.   — Мои глубочайшие извинения, — произнёс он с той особой интонацией, которая ясно давала понять, что извиняться он вовсе не собирается. — Хотя, если честно, учитывая внушительное количество разнообразных существ, пытавшихся сегодня нас убить самыми изощрёнными способами, я бы предположил, что твои нервы к этому моменту уже должны быть достаточно закалены и не реагировать на такие мелочи.   — Явно не настолько закалены, как хотелось бы, — она попыталась отдышаться.   — Как жаль, — он театрально пожал плечами с притворным разочарованием. — А я так рассчитывал на приятную компанию бесстрашной героини, готовой смотреть в лицо любой опасности, а вместо этого обнаружил дрожащую напуганную эльфийку, съёжившуюся на холодном камне.   Элис поморщилась, почувствовав укол раздражения:   — Если ты пришёл сюда исключительно для того, чтобы поиздеваться надо мной и позлорадствовать, можешь спокойно разворачиваться и идти обратно в свою палатку.   — О, как грубо и неблагодарно с твоей стороны, — эльф с показной обидой приложил бледную ладонь к груди. — А я всего лишь хотел... — он намеренно сделал драматическую паузу, будто тщательно подбирая правильные слова, — ...проверить, не нуждаешься ли ты случайно в помощи или поддержке. Мало ли, вдруг ты в своём героическом порыве решила снова подставиться под чьё-нибудь метко брошенное копьё или другое смертоносное оружие.   Она сжала кулаки, чувствуя, как внутри всё закипает от злости:   — Это было совсем не...   — Не специально? Ну разумеется, конечно же нет, — он перебил её, усаживаясь рядом без всякого приглашения или разрешения и намеренно оставляя между ними дистанцию примерно в пару ладоней. — Просто очередное непредвиденное следствие твоего благородного героического порыва спасти всех и вся. Или это снова проявление того самого юношеского эльфийского максимализма, о котором мы уже говорили? Я уже начинаю забывать, как именно мы решили это называть.   Элис резко повернулась к нему, мысленно готовя едкую фразу и собираясь как следует огрызнуться, но внезапно замерла на полуслове, встретив его пристальный взгляд. Что-то мелькало в самой глубине его глаз, что-то неуловимое и важное, проскальзывающее слишком быстро, чтобы она успела как следует ухватить и разглядеть.   — Зачем ты сюда пришёл? — спросила она значительно тише, сбавляя градус злости. — Почему не в палатке?   — Мне скучно, если быть честным, — он принялся с преувеличенным интересом изучать свои безупречно ухоженные ногти. — Мёртвым, как ты прекрасно знаешь, совершенно не нужен сон для восстановления сил, а это чудесное Подземье, к огромному сожалению, не особо радует богатым разнообразием увлекательных ночных развлечений. Так что ты оказалась наименьшим из доступных зол в данной ситуации.   — Снова врёшь мне прямо в лицо, — заявила она устало.   — Ах, вот как? — он изобразил крайнюю степень удивления. — И на чём именно основано это довольно смелое обвинение в мой адрес?   — На том простом факте, что ты весь этот бесконечный день старательно избегал меня, словно я заразная, — сказала она ровно, не повышая голоса. — Даже ни разу не посмотрел в мою сторону, не говоря уж о каком-то разговоре. А теперь вдруг тебе стало скучно, и ты соскучился по моей компании? Не слишком ли удобное совпадение?   Астарион замер на секунду, потом небрежно, почти лениво отмахнулся:   — Ты сильно преувеличиваешь и драматизируешь. Я просто был крайне занят другими насущными делами. Банальным выживанием в этой прелестной дыре, если ты ещё не забыла наши недавние приключения.   — Мы все сегодня были заняты выживанием, — ответила она. — Но почему-то остальные ребята при этом не притворялись изо всех сил, будто меня вообще не существует в природе.   Он повернулся к ней всем корпусом, и привычная усмешка стала заметно острее:   — А может быть, мне просто не хотелось тратить своё драгоценное время на то, чтобы наблюдать со стороны, как ты терзаешь и истязаешь себя удушающим чувством вины за каждую мелочь? Знаешь ли, это душераздирающее зрелище довольно быстро надоедает и перестаёт быть интересным.   — Я вовсе не... — начала она защищаться.   — О, разумеется, конечно же нет, как я мог подумать, — он закатил глаза. — Ты просто чисто случайно сидишь здесь в полном одиночестве посреди ночи, отказываешься от любой предложенной еды и бессмысленно смотришь в беспросветную темноту с таким убитым, опустошённым видом, будто лично собственными руками убила всех двергаров до единого в той проклятой деревне.    Элис сжала челюсти до скрипа и резко отвернулась в сторону, не желая больше смотреть на него. Он попал в самую точку, безжалостно вскрывая то, что она отчаянно пыталась спрятать. И именно это бесило, раздражало больше всего остального.   — Ты понятия не имеешь, о чём я на самом деле думаю, — процедила она сквозь стиснутые зубы.   — Ещё как имею, и прекрасно знаю, — голос неожиданно стал чуть мягче. — Ты сейчас снова думаешь о том, что провалила переговоры с двергарами. Что непростительно подвела весь отряд, поставив всех под угрозу. Что твоя наивная благородная идея каким-то чудом спасти обе враждующие стороны в итоге обернулась кровавой бойней и горой трупов. Я прав?   Она упрямо молчала, сжимая губы в тонкую линию. Он был прав. Настолько невыносимо прав, что хотелось либо врезать ему со всей силы, либо самой себе.   Астарион тихо вздохнул, но в тишине ночного Подземья она всё равно расслышала этот звук:   — Послушай меня внимательно, — произнёс он серьёзнее обычного. — Ты хотя бы пыталась что-то сделать, искала мирное решение. Это уже неизмеримо больше, чем сделало бы подавляющее большинство существ на твоём месте, поверь моему опыту. Гех был мёртв как личность задолго до того, как мы вообще туда пришли и попытались вмешаться — его медленно, но верно убивала его собственная всепоглощающая ненависть и жажда мести. Ты просто... крайне неудачно оказалась рядом в тот самый момент, когда эта ненависть окончательно взорвалась и вышла из-под контроля.   — Но я вполне могла... — попыталась возразить она.   — Что именно? — он резко перебил, не дав договорить. — Каким-то чудом найти те самые волшебные правильные слова, которые внезапно вернули бы его мёртвого брата к жизни из небытия? Одним махом стереть целые века накопленной боли, взаимного недоверия и ненависти между совершенно разными расами? Да ты не богиня всемогущая, бусинка, как бы тебе того ни хотелось. Ты просто обычная эльфийка с посохом в руках и слишком, непростительно большим добрым сердцем в груди, которое отказывается принимать жестокую реальность.   Элис подняла глаза и посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом, и что-то в этом её взгляде заставило даже его на миг смутиться и невольно отвести собственные глаза в сторону.   — Ты злишься на меня, — сказала она очень тихо, почти шёпотом.   — Вовсе нет, с чего ты взяла, — попытался отрицать он.   — Злишься. Я это чувствую, вижу. Ты действительно злишься именно на меня за произошедшее.   — Нет, не на тебя, — он нервно провёл рукой по идеально уложенным серебристым волосам, взъерошивая их. — На всю эту абсурдную, дерьмовую ситуацию в целом. На тупых идиотов-двергаров, не способных мыслить дальше своего носа. На... — он внезапно запнулся, подбирая слова, потом выдавил почти раздражённо, сквозь сжатые зубы, — на самого себя, если уж хочешь знать всю правду.   — Почему на себя? — она нахмурилась, не понимая. — Что ты сделал не так?   Астарион не ответил сразу. Он отвернулся, устремив взгляд в темноту окружающего Подземья, где бесчисленные грибы мерцали своим тусклым, призрачным синим светом. Челюсть напряглась до предела, выдавая внутреннюю борьбу, а пальцы непроизвольно сжались в крепкие кулаки.   — Потому что я должен был вовремя заметить того проклятого двергара, который тебя ранил, — наконец выдавил он с трудом, словно каждое слово причиняло физическую боль. — Я прикрывал наш тыл во время отступления. Это была моя прямая зона личной ответственности, понимаешь? И я... я отвлёкся в самый критический момент, когда этого делать было нельзя.   Элис удивлённо моргнула, совершенно не ожидая услышать подобное признание:   — Но ты же не мог физически предусмотреть всё...   — Ещё как мог и должен был, — он повернулся к ней. — Я лично видел сотни, если не тысячи различных боёв за свою долгую жизнь. Я прекрасно знаю все правила, как тщательно нужно проверять якобы мёртвых врагов, как контролировать периметр, как не терять бдительность ни на секунду. Но в тот самый момент, когда это было действительно важно, я не смотрел на поле боя, где и должен был находиться мой фокус внимания. Я смотрел исключительно на тебя. Проверял, дышишь ли ты ещё. Жива ли вообще. Пытался понять, насколько всё плохо. И из-за этой чёртовой секунды слабости я упустил реальную, смертельную опасность, которая была в двух шагах.   — Астарион... — она потянулась к нему, но он продолжил, не давая ей вставить слово.   — Если бы я был внимательнее и хладнокровнее тебя бы не проткнули этим проклятым копьём насквозь, — слова вырывались жёстче, злее. — Так что можешь прекратить терзать себя за всё подряд прямо сейчас. Я вполне успешно справлюсь с этой задачей и за себя, и за тебя одновременно, поверь мне на слово.   Они на миг замолчали. Элис пристально смотрела на него, изучая каждую деталь — непривычно напряжённые, жёсткие плечи, крепко сжатые кулаки, то упрямое, почти отчаянное старание не встречаться с ней глазами напрямую, избегая зрительного контакта. Что-то болезненно, почти физически сжалось глубоко в груди от этого зрелища.   — Но ты же спас меня, — сказала она, вкладывая в слова всю возможную искренность и благодарность. — Ты вытащил осколок, когда никто другой не смог бы этого сделать. Без тебя, без твоих умелых рук и знаний я бы просто медленно истекла кровью прямо там.   Он нервно дёрнул одним плечом, отмахиваясь от благодарности:   — Мне просто чертовски повезло, что мои руки каким-то чудом ещё помнят, как это делается правильно, вот и всё.   — Помнят? — переспросила она, нахмурившись. — Что именно ты имеешь в виду?    Астарион притих, осознав, что проговорился. Элис ждала, не настаивая, давая ему время. Тишина растянулась. Наконец он выдохнул, глядя куда-то в темноту, избегая её взгляда:   — Руки помнят, потому что... когда-то меня научили делать это, — произнёс он с трудом. — Моя сестра Далирия. Одна из... — он запнулся, подбирая формулировку, — одна из вампирских отродий Касадора. Он называл нас семьёй. Своими детьми… Какая трогательная пародия на семью, не правда ли?   Элис молча слушала его, боясь спугнуть момент.   — Далирия была главным лекарем в парламенте Врат Балдура, спасала жизни. — Он провёл ладонью по лицу. — А потом Касадор превратил её в то же, что и меня. И она... она подлатывала нас после наказаний и пыток. Когда этот чёртов ублюдок резал слишком глубоко и нужно было склеить куски обратно, чтобы мы могли функционировать дальше.   Его голос стал жёстче:   — Помню, однажды он вспорол мне живот. Почти до позвоночника. За какую-то мелочь, даже не помню за что. Сестра зашивала меня на полу, а я... я кричал, пытался вырваться. Она прижала меня плечом и сказала: «Твои руки будут помнить, как спасать. Что бы ты ни делал, как бы низко ни пал — они не забудут. Это единственное, что нас отличает от него».   Он замолчал, сжав челюсти.   — Было ещё пятеро, кроме Далирии. Петрас, Аурелия, Йоусен, Леон и Вайолет. Все мы — его "дети". Его инструменты. Его игрушки. Он натравливал нас друг на друга, поощрял соперничество, наказывал за малейшую слабость. А потом называл это... любовью. Заботой. Семьёй.   Элис почувствовала, как внутри всё сжалось от боли за него. Она медленно, осторожно коснулась его руки кончиками пальцев, почти неуловимо, давая понять, что слышит, что рядом.   Он дёрнулся, но не отстранился. Смотрел на её пальцы на своём запястье, будто не понимая, что с этим делать.   — Спасибо, — тихо сказала она. — За то, что остался со мной рядом и поделился личным. И за то, что... спас меня от смерти в очередной раз.   — Не привыкай. Я редко бываю таким... откровенным. — фыркнул эльф.   — Жаль. Мне нравится, когда ты искренний.   — Ну ещё бы. Конечно нравится, — он снова закатил глаза, но уголки губ предательски дрогнули. — Ты же обожаешь копаться в чужих душевных ранах.   — Эй, вовсе нет. Просто... предпочитаю быть рядом. И… я готова всегда выслушать, поддержать.   Он посмотрел на неё долго, оценивающе, будто пытался понять, насколько она серьёзна. Потом медленно, будто нехотя, перевернул руку ладонью вверх, позволяя её пальцам соскользнуть в его ладонь, позволив этому касанию быть реальным.   — Ты странная, — пробормотал он.   — Знаю.   — Странная и упрямая до невозможности.   — Ты уже это говорил.   — Потому что это чистая правда. — Он покачал головой с притворным недоумением. — Нормальные эльфийки давно бы сбежали от меня куда подальше.   — Хорошо, что я ненормальная.   Астарион коротко хмыкнул. Они сидели молча, соединённые неуверенным, хрупким касанием. Элис чувствовала прохладу его кожи, ощущала, как напряжение постепенно уходит из его пальцев. Он смотрел на их переплетённые руки, будто пытался запечатлеть в памяти это простое, непривычное, почти пугающее своей обыденностью ощущение.   — Тебе нужно поспать, — мягко сказал он.   — Не хочу. Да и вряд ли получится уснуть, особенно после такого денька.   — Завтра нам придётся снова отправляться в путь. Понадобятся силы.   — Понимаю. Просто... не могу и всё.   Он помолчал, явно борясь с собой, потом через силу предложил:   — Хочешь, посижу рядом? Посторожу тебя. Может, так тебе легче будет уснуть.   Элис посмотрела на него с удивлением:   — Серьёзно?   — Не заставляй меня повторять дважды, — он смущённо отвёл взгляд. — Предложение действует ровно пять секунд. Отсчёт уже пошёл. Пять. Четыре. Три...   — Хорошо-хорошо. Останься… пожалуйста. — ответила она с улыбкой на лице.   Астарион коротко кивнул и устроился поудобнее, прислонившись спиной к камню. Элис откинула голову назад и закрыла глаза. Его присутствие рядом ощущалось странным — не давящим, не ожидающим чего-то взамен.   Сон приходил не сразу, а постепенно. Дыхание выравнивалось, становилось глубже. Напряжённые мышцы одна за другой расслаблялись. Где-то на самой грани ускользающего сознания она смутно почувствовала, как её голова сама по себе склоняется набок, медленно опускается на что-то твёрдое и прохладное.   Астарион застыл, превратившись в неподвижную статую, когда её голова мягко легла ему на плечо. Каждый заученный годами инстинкт самосохранения отчаянно кричал, требовал — немедленно отстранись, убери её, не позволяй этой близости, не давай слабину. Но он не слушал эти голоса. Просто продолжал сидеть совершенно неподвижно, едва дыша, боясь неосторожным движением нарушить этот приятный момент.   Её дыхание становилось всё глубже, размереннее, и через несколько минут она отключилась, погружаясь в транс.   Астарион осторожно, едва касаясь, поправил тонкую прядь волос, упавшую ей на лицо. Пальцы задержались на краткий миг, невольно ловя тепло её кожи.   «Может быть, на этот раз всё будет иначе? Может, хоть раз в жизни мне позволено не потерять того, кто стал дорог?»   Он не верил в это. Не мог, не смел позволить себе поверить в подобную наивную надежду. Но где-то очень глубоко, в той тщательно погребённой части души, которую он веками пытался заглушить и забить, крошечная, упрямая искра надежды продолжала тлеть, отказываясь гаснуть окончательно.   Астарион вслед за Элис прикрыл глаза, позволяя себе насладиться хотя бы этой одной ночью без удушающих масок, без защитного сарказма, без высоких непробиваемых стен вокруг. Просто он и она. Под сводами пещеры, в мерцающем окружении светящихся грибов, там, где никто не увидит и не осудит его слабость.  

***

  Время тянулось вязко и неопределённо. Сон упорно не приходил к Астариону. Мысли кружили, возвращаясь к одной точке — к доброгрибу, всё ещё лежащему в кармане дорожной мантии Элис. К обещанию Гейла о возвращении памяти. К вопросу, который не давал покоя: «А хочу ли я вообще вспомнить?»   Спустя долгие мучительные минуты внутренних сомнений и метаний он всё же принял решение. Астарион аккуратно отодвинулся от спящей Элис, стараясь не разбудить её. Пальцы нащупали край дорожной мантии, скользнули в карман. Он достал его и долго вертел в пальцах, разглядывая при тусклом свете окружающих грибов. Такая маленькая, невзрачная штука, а обещает вернуть то, что казалось потерянным навсегда. Память. Прошлое. Настоящего себя, до Касадора.   «Последний шанс передумать. Последний момент, когда можно выбросить эту дрянь и забыть».   Но любопытство оказалось сильнее страха. Эльф зажмурился на секунду, собираясь с духом, а затем быстро, пока не успел снова передумать, положил гриб в рот и проглотил. Вкус оказался странным. Не противным, но и не приятным, что-то среднее между землёй, мхом и чем-то неуловимо сладковатым. Он поморщился, сглотнул ещё раз, прогоняя послевкусие. И стал нервно ждать.   Прошла минута. Две. Ничего не происходило. Никаких вспышек озарения, никаких нахлынувших воспоминаний, никакого магического эффекта. Он просто сидел, уставившись в темноту с противным привкусом во рту.   — Ну и дерьмо, — пробормотал он раздражённо. — Очередная бесполезная пустышка. Мог бы догадаться, что...   И тут его ударило. Без предупреждения. Без подготовки. Реальность разом треснула и его сознание провалилось в водоворот чужих, но таких узнаваемо своих воспоминаний.   Кабинет. Роскошный, с дорогой мебелью из тёмного дерева и тяжёлыми бархатными портьерами на окнах. За массивным столом сидит он — совсем юный, с румянцем на щеках и жадным блеском в глазах. На столе перед ним аккуратная стопка официальных документов и мешочек с золотом — увесистый, звенящий при малейшем движении.   — Значит, договорились? — голос звучит знакомо, но так непривычно. Это его голос, но другой — живой, тёплый.   Напротив, стоит высокая фигура в плаще с глубоким капюшоном, скрывающим лицо. Только бледные длинные пальцы выдают в нём эльфа. И что-то ещё — что-то неуловимо хищное в самой позе, в том, как он держится.   — Договорились, судья Анкунин, — голос из-под капюшона звучит мягко, почти ласково, но от него по спине пробегают мурашки. — Вы получаете золото и... определённое влияние в нужных кругах. Я получаю... материал для работы. Взаимовыгодное сотрудничество, не правда ли?   Астарион небрежно пожимает плечами, отсчитывая золотые монеты:   — Кого это волнует? Это всего лишь преступники. Отбросы общества. Их всё равно ждала каторга или виселица. Я просто... перенаправляю их в другое место. И получаю за это справедливое вознаграждение. Все довольны.   — О, да, — соглашается тёмная фигура, и в голосе проскальзывает что-то похожее на насмешку. — Все довольны, особенно я.   Рука тянется к документам. Перо скрипит по бумаге, оставляя подпись, изменяя приговоры. Вместо ссылки — отправка «на перевоспитание» к некоему благородному лорду, готовому дать преступникам второй шанс. Как благородно. Как милосердно.  Как выгодно.   — Двадцать пять человек в этом месяце, — произносит Астарион с удовлетворением, запечатывая последний документ. — Неплохой результат.   — Неплохой, — эхом отзывается фигура. — Вы очень... продуктивны, дорогой судья. И алочны. Именно это мне и нравится в вас.   — Алчность — двигатель прогресса, — отвечает эльф с самодовольной усмешкой. — Я просто понимаю ценность возможностей.   — Ценность возможностей, — повторяет фигура медленно, смакуя слова. — Да. Вы определённо понимаете. Вот только... — капюшон откидывается назад, открывая лицо.   Касадор Зарр. Красивое, благородное лицо с хищными алыми глазами и хитрым оскалом.   — ...вы не понимаете, какова настоящая цена этих возможностей. Пока.   Внезапно воспоминание оборвалось и сменилось другим, словно кто-то перелистнул страницу в книге.   Астарион просыпается, если это можно назвать пробуждением, на холодном камне в сыром подвале. Тело не слушается. Рот полон крови — чужой крови, насильно влитой. В горле жжение, в животе пустота. Голод. Невыносимый, всепоглощающий, животный голод, который выжигает изнутри всё остальное.   Над ним склоняется знакомое лицо. Касадор мягко улыбается, почти по-отечески:   — Просыпайся, моё дитя.   — Что... что ты сделал? — голос хрипит, не слушается.   — Спас тебя, — отвечает Касадор так просто, будто речь идёт о чём-то обыденном. — Ты умирал в грязной луже собственной крови. Я дал тебе новую жизнь. Вечную жизнь. Разве ты не рад?   — Я... я не...   — Не хотел? — повелитель вампиров наклоняется ближе, и в его глазах плещется насмешка. — О, мой дорогой, глупый, жадный мальчик. Ты хотел власти. Богатства. Влияния. Я дал тебе всё это и даже больше. Просто не уточнил цену заранее.   Он проводит ледяным пальцем по щеке Астариона:   — Ты продавал мне души, не задавая вопросов. Двадцать пять человек только за последний месяц. И знаешь, что забавно? — он тихо смеётся. — Теперь ты сам стал товаром. Поэтичная справедливость, не находишь?   — Ты... ты...   — Я что? — Касадор выпрямляется, и голос становится грубее. — Обманул тебя? Использовал? О, дорогой мой… Ты думал, что играешь в игру? Ты даже не понял, что был пешкой с самого начала.   Он поворачивается к выходу, бросая через плечо:   — Добро пожаловать в семью, Астарион. У тебя теперь есть братья и сёстры. Аурелия научит тебя правилам. А я... я научу тебя послушанию. У нас впереди целая вечность, мальчик мой.   Смех эхом разносится по подвалу, смешиваясь со звуком захлопнувшейся двери.   Астарион рывком вернулся в настоящее, задыхаясь. Руки тряслись. Во рту стоял привкус желчи и давно забытого стыда.   «Вот оно. Вот кем ты был».   Не невинной жертвой. Не честным судьёй, павшим от руки злодея, а продажной мразью, торговавшей живыми существами ради золота и власти. Двадцать пять человек только за один месяц. Сколько за год? За все годы до превращения?   «Жадный ублюдок».   Касадор был прав. Он сам вырыл себе могилу, сам продал душу, просто не осознавал этого до последнего момента.   — Ну и дурак, — прошептал он в темноту, сжимая голову руками. — На что ты рассчитывал? Думал, до Касадора твоя жизнь была чище? Лучше? Достойнее?   Горький смех вырвался из горла.   — Очередное подтверждение, что ты монстр. Не стал им — всегда был им. Просто тогда это называлось «взаимовыгодным сотрудничеством и амбициозностью».   Элис зашевелилась во сне, что-то пробормотав неразборчиво. Астарион замер, глядя на неё. Она мирно спала, не подозревая, что за эльф сидит рядом с ней. Не просто вампирское отродье. Не просто раб Касадора. А тот, кто и до превращения был не лучше своего хозяина, только жаднее и глупее.   «Если бы она знала...»   Он осторожно, стараясь не разбудить, убрал руку. Отодвинулся на несколько дюймов, создавая дистанцию. Прикосновение вдруг стало невыносимым, он не заслуживал этого тепла, этого доверия, этой близости.   «Ты не изменился. Просто перестал быть хозяином и стал рабом. Но суть осталась та же — монстр, готовый на всё ради выживания».   Астарион прикрыл глаза, откинул голову к камню. Доброгриб вернул ему память. И теперь он отчаянно желал, чтобы тот чёртов гриб сгнил где-нибудь в земле, так и не будучи найденным. Эльф погрузился в транс, но даже там он не нашёл покоя — только бесконечную череду образов. Золотые монеты, звенящие на столе. Подписи на документах. Лица существ, которых он отправил в лапы Касадора, даже не удосужившись запомнить их имена. Они были просто цифрами. Просто товаром. Просто средством для достижения цели. А потом — её лицо. Элис, смотрящая на него с доверием, которого он не заслуживал.

***

  Наступило утро. В Подземье не было рассвета в привычном понимании, но светящиеся грибы вокруг начали мигать чуть ярче, откликаясь на какой-то внутренний ритм, недоступный пониманию поверхностных существ. Воздух стал чуть теплее, и менее сырым.   Элис проснулась первой. Она медленно открыла глаза, не сразу понимая, где находится. Шея затекла от неудобной позы, но это казалось неважным, потому что рядом неподвижно сидел Астарион, погружённый в транс.   Она повернула голову, чтобы получше рассмотреть его. Во сне он выглядел совершенно другим. Лицо разгладилось, утратило привычную напряжённость. Исчезли язвительные складки у губ, насмешливый прищур глаз. Брови не были нахмурены в вечной готовности к словесной дуэли. Он казался... молодым. Почти юным. Беззащитным.   Элис поймала себя на том, что улыбается. Странное, тёплое чувство разлилось в груди — не страсть, не восторг, а что-то более тихое и глубокое. Забота? Нежность? Она не была уверена, как это назвать.   «Вот каким ты был до всего этого. До Касадора. До боли. До масок».   Несколько долгих минут она просто смотрела на него, запоминая это редкое выражение покоя на его лице. Свет от грибов играл на серебристых прядях волос, выхватывая точёные скулы, мягкую линию губ.   «Красивый. Он действительно такой красивый, когда не прячется за сарказмом и злобой».   Но сидеть здесь вечно они не могли. Нужно было возвращаться. И несмотря на то, что ей не хотелось разрушать этот момент, Элис всё же решилась.   — Эй, соня, — позвала она тихо, мягко касаясь его плеча. — Просыпайся.   Астарион дёрнулся. Глаза распахнулись, в них на секунду показалась паника, прежде чем сознание окончательно вернулось. Он моргнул несколько раз, фокусируясь на её лице.   — Элис, — выдохнул он, и в голосе прозвучало облегчение, которое он не успел скрыть. Некоторое время эльф молча смотрел на неё. — Ну что ж, — протянул он, и в голосе уже звучали знакомые насмешливые нотки. — Признайся честно, ты любовалась мной, пока я спал? Не могла оторвать взгляд от этого совершенства?   Элис фыркнула, но улыбка не сошла с её лица.   — Ага, — призналась она легко. — Знаешь, когда ты спишь, ты такой милый. Даже желания ударить тебя за очередную колкость не возникает.   Астарион обомлел, явно не ожидая такого откровенного признания.    — Милый? — переспросил он с преувеличенным ужасом. — Дорогая моя, это самое оскорбительное, что ты могла сказать. Я — воплощение опасности, тайны и порока. Но никак не "милый".   — Ой, не хочу с тобой спорить с утра пораньше, — она потянулась, разминая затёкшие мышцы. — Но факт остаётся фактом. В трансе ты выглядишь как невинный эльфийский юноша, а не как циничный двухсотлетний вампир.   — Невинный, — он поморщился. — Ты явно не знаешь, о чём говоришь.   В его тоне прозвучало что-то горькое, и Элис это уловила. Она повернулась к нему, всматриваясь в лицо.   — Астарион...   — Нет, — оборвал он, резко поднимаясь на ноги. — Не надо. Давай просто вернёмся в лагерь, пока наши не начали паниковать и отправлять за нами поисковую экспедицию.   Он протянул ей руку, помогая подняться. Прикосновение было коротким, но Элис успела заметить, как напряглись его пальцы, словно он боролся с желанием либо сжать её руку крепче, либо отпихнуть подальше.  

***

  Они шли обратно в молчании. Элис то и дело бросала на него взгляды украдкой, пытаясь понять, что изменилось. Что-то определённо изменилось в том, как он держался, в лёгкой сутулости плеч, в отсутствии привычных язвительных комментариев.   Когда они вышли на знакомую тропу, ведущую к лагерю, впереди послышались голоса.   — ...говорю тебе, нужно было пойти искать! — раздался встревоженный голос Гейла.   — И что, блуждать по Подземью наугад? — ответила Шэдоухарт. — Они взрослые. Вернутся, когда посчитают нужным.   — Или не вернутся вовсе, — мрачно добавил Уилл. — С вампиром никогда не знаешь…   Астарион усмехнулся, услышав это.   — Как мило, что обо мне беспокоятся, — пробормотал он. — Прямо пробивает на слёзы.   Элис игриво толкнула его локтем.   — Веди себя прилично.   — Я всегда веду себя прилично, — возразил он с невинным видом. — Это окружающие неправильно интерпретируют мои слова. Она фыркнула, сдерживая улыбку. Несмотря ни на что, его умение разрядить обстановку было... ценным. Даже если он делал это исключительно ради собственного комфорта.   Они вышли на поляну лагеря. Костёр уже горел, Карлах возилась с котелком, Лаэзель точила меч. Все разом обернулись на звук шагов.   — О, смотрите-ка, кто удосужился вернуться, — Гейл облегчённо выдохнул, но тут же нахмурился. — Где вы были? Мы волновались.   — Прогулялись, — небрежно ответил Астарион, проходя мимо. — Подземье такое романтичное по ночам. Светящиеся грибы, ядовитые пары... Просто идеальное место для свидания.   Шэдоухарт выразительно закатила глаза.   — Боги, ты ужасен.   — Спасибо, стараюсь, — он изобразил поклон.   Элис прошла к костру, стараясь не обращать внимания на любопытные взгляды спутников, которые практически сверлили её. Карлах протянула ей миску с горячей похлёбкой, и от неё поднимался аппетитный пар.   — Выглядишь уставшей, искорка, — заметила тифлинг, внимательно разглядывая её лицо. — Плохо спалось?   — Нормально, — эльфийка приняла миску с благодарной улыбкой. — Просто... долгая ночь была.   — Ага, — Карлах прищурилась, явно понимая больше, чем говорила, но комментировать не стала, за что Элис была бесконечно благодарна.   Гейл деловито потёр руки, переводя внимание на практические вопросы.   — Что ж, раз все в сборе, предлагаю быстренько позавтракать и собираться в дорогу. Нас ждут осквернённые тенью земли, и чем быстрее мы их пересечём, тем будет лучше для всех нас.   — Осквернё-ё-нные те-е-нью зе-е-мли, — медленно протянула Шэдоухарт, и в её голосе прозвучала странная смесь опасения и... предвкушения. — Наконец-то. Лаэзель поднялась с земли, убирая наточенный меч в ножны одним плавным движением. — Чк-к! Чем опаснее место, тем достойнее испытание, — заявила она с воинственным блеском в глазах. — Идём доказывать свою ценность. Астарион стоял в стороне от общей суеты, оперевшись плечом на высокий гриб и наблюдая за остальными. Его поза была расслабленной, но Элис уже научилась читать напряжение в линии его плеч. Его взгляд на миг встретился с её взглядом, и она увидела в нём не насмешку, не флирт, а что-то более глубокое и тревожное то, что он так старательно пытался скрыть. Затем он быстро отвернулся, делая вид, что проверяет снаряжение и затягивает ремни на сумке. «Завтра, — подумала Элис, торопливо доедая похлёбку и пытаясь не обращать внимания на его показное безразличие. — Завтра обязательно спрошу, что его так тревожит». Но она знала, что "завтра" может и не наступить. В Теневых землях каждый шаг мог стать последним.