Исцеление

Как выяснилось, от духовного суда осталось лишь одно название. Когда-то, порядка десяти лет назад, когда эта безумная охота на ведьм лишь набирала силу, каждый процесс становился целым событием: они проводились публично на храмовой площади, собирая толпу зевак, и все больше походили на театральное представление. Вайлену довелось быть невольным свидетелем нескольких таких, но тогда он и подумать не мог, что однажды сам окажется на месте обвиняемого. Сейчас же от былой помпезности не осталось и следа. Видимо, столько «ведьм» да «дьяволопоклонников» развелось, что устраивать для каждого показательную порку не осталось ни времени, ни ресурсов. Храмовая площадь сменилась небольшим кабинетом в стенах церкви. Из декораций - заваленный бумагами письменный стол, пара стульев да лавка, грубо сколоченный шкаф. Зрители - пара стражников у двери. А самого представления, суть, и не было вовсе. Судья лишь зачитал с листа обвинения в колдовстве, ереси, убийстве и прочем - список, как оказалось, был довольно длинным - и огласил приговор. Хоть Вайлен и не слушал толком, ему ясна была спешка. Сейчас что ни день, то новая казнь. Эшафот с площади не убирали уже несколько лет - еще одна причина, почему он не любил наведываться в город. Ну, и, конечно, он не такая шишка, чтобы ради него разводили какой-то особый шум. И все же, три дня... всего три дня ему осталось жить на этом свете. Странно, но теперь, находясь в этой святыне, он не испытывал страха перед этой мыслью. Даже услышав окончательный приговор, он не дрогнул. Он лишь не мог отделаться от намертво прикипевшей к нему за ночь печали о том, что больше у него не выйдет помогать тем, кому эта помощь действительно нужна. Было и другое чувство, но куда более слабое: обида и лишь на мгновение промелькнувшая где-то в глубине души злость. Ведь тот, из-за кого он сейчас здесь, а через несколько дней и вовсе покинет этот мир навечно, даже не соизволил явиться и хоть раз взглянуть в глаза тому, кого обрек на смерть. Но Вайлен тут же одернул себя: его тоже можно понять. Родитель, потерявший любимое дитя, часто в эмоциональном порыве творит всякие глупости. Вайлен не хотел держать зла на того, кто совершил ошибку, пойдя на поводу горя. Пожалуй, глубочайшего горя, которое способен испытать человек. В такой ситуации отец достоин лишь сочувствия, но никак не обвинений. Стоило об этом подумать, и на смену злости тут же пришла собственная вина. Он не смог спасти ребенка. Ребенка единственного и искренне, горячо любимого. И все же, в том не было его ошибки - болезнь зашла так далеко, что помочь мальчику могло лишь чудо. А Вайлен, как бы ему того ни хотелось, чудотворцем не был. И вина затихла, затаилась, оставив за собой лишь странное ощущение полной отупелости и пустоты.