Одержимость

Сегодня музыка на вечеринке была вопиюще громкой. Грохочущий бит неприятно впивался в виски, вытесняя саму возможность мыслить. Галадриэль стояла у стены, вжимаясь в шершавую поверхность, словно она искала хоть какую-то опору. В руке она сжимала стакан с газировкой, и её пальцы — бледные, почти прозрачные — онемели от напряжения. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок. Это было знакомое чувство — то самое чувство, что возникло когда-то спонтанно за мгновение до скрежета металла и разбитого стекла в автокатастрофе с родителями. Это было предчувствие конца. Нори сунула ей в руки ярко-синий коктейль, но Галадриэль лишь покачала головой. Мужество, вызванное алкоголем, ей явно не требовалось. Галадриэль была необходима хрустальная ясность ума, чтобы выстоять против него. Выстоять в этой битве против Хала. Но ясность не приходила. Лишь нарастающая паника, заставляющая сердце биться в груди судорожными, глухими ударами. Оно рвалось на свободу, словно предупреждая: беги. Он был здесь. Она ощутила его присутствие кожей — то самое густое, электрическое напряжение, что всегда возникало, стоило ему появиться рядом. Воздух сгущался, становясь тяжёлым, как вода. Им было трудно дышать. Халбранд стоял в тени, в своём излюбленном углу, держа в руке бокал с виски. Чёрная водолазка облегала его тело, подчёркивая каждую мышцу. Он был неподвижен и холоден. Его взгляд скользил по толпе, не задерживаясь ни на ком. И на ней — тоже. Это равнодушие обжигало больнее любого оскорбления. Он мастерски играл в безразличие, и она ненавидела его за этот безупречный спектакль. «Ну что ж, — подумала она с горькой усмешкой. — Посмотрим, кто из нас лучший актёр». Её взгляд, острый и цепкий, выхватил из толпы идеальную мишень. Артур. Парень со второго курса. Безопасный, предсказуемый, обходительный. Использовать его было низко, и её тошнило от собственного замысла, но иного выбора не оставалось. Это была её единственная возможность докричаться до Халбранда, даже если крик этот будет наполнен ядом и болью. Она заставила себя сделать шаг, затем другой, её походка стала нарочито плавной, соблазнительной. Короткая юбка казалась ей теперь не одеждой, а униформой для предстоящего сражения. Ткань вызывающе оголяла ноги, и каждый жгучий взгляд, скользивший по ним, был маленьким унижением. Но Халбранд не смотрел. Его игнор был сокрушительным, тотальным и это медленно убивало её. — Артур! — её голос прозвучал нарочито бодро и приветливо, фальшивые нотки, витавшие в воздухе, резали даже её собственный слух. — Давно не виделись! Тот обернулся, и на его лице расплылась радостная, ничего не подозревающая улыбка. —Галадриэль! Ты выглядишь... потрясающе. Они говорили о пустяках. Галадриэль смеялась — слишком громко, слишком неестественно, её жесты стали размашистыми, театральными. Внутри же она была пуста и холодна, как камень. Всё её существо было сосредоточено на одной точке в пространстве — на Халбранде. Она чувствовала его взгляд, тяжёлый, как свинец, прожигающий её насквозь. Краем глаза она увидела одобрительную ухмылку Нори. «Молодец, — словно говорила та. — Продолжай в том же духе!». Через полчаса они танцевали. Вернее, Артур нелепо подпрыгивал под музыку, а она, смеясь, повторяла его движения. Она позволила его руке обвить свою талию. Прикосновение Артура было слишком чужим, почти грубым, и ей захотелось стряхнуть его руку, но она сдержалась. Она наклонилась, чтобы что-то прошептать ему на ухо, а всё её существо мысленно кричало в пустоту послание Халбранду: «Смотри! Смотри же, чёрт тебя побери!» И он посмотрел. Она не видела, но ощутила это всем нутром — внезапную, леденящую тишину, которая исходила из тёмного угла. Музыка сменилась на медленную, и Артур, окрылённый её вниманием, притянул её ближе. И тогда, совершив эту последнюю, отчаянную измену самой себе, она посмотрела на Халбранда. Он смотрел прямо на них. Не отрываясь. Жадно и пристально. Бокал в его руке был сжат с такой силой, что костяшки пальцев побелели. Но не это заставило её кровь замёрзнуть. В его зелёных глазах бушевал ад. Глубокая, первобытная ярость. Но под ней, на самом дне, плескалось нечто иное — шок, боль и животный, всепоглощающий страх. Он не просто злился. Он был уничтожен. Острый, головокружительный триумф ударил ей в голову как сладкое вино. «Попался!» — внутри неё ликовало что-то жесткое и странное. Но триумф был мимолётным, и его сменила пронзительная, леденящая волна стыда. Какой ценой? Ценой его боли? Ценой собственного падения? И тогда Халбранд двинулся. Он не шёл — он надвигался, как снежная лавина. Толпа инстинктивно расступалась перед ним, пропуская вперёд, чувствуя исходящую от него смертоносную энергию. Всё произошло за мгновение. Его рука легла на плечо Артура. — Я её заберу, — его голос был тихим, но в нём звенела сталь. Это был не вопрос, не просьба. Это была констатация факта. Артур, увидев его, побледнел и заморгал. —К-конечно, Хал... Без проблем... Халбранд уже не смотрел на него. Его взгляд, пылающий зелёным огнём, был прикован к Галадриэль. Его пальцы обхватили её запястье. Прикосновение было обжигающим, словно раскалённый металл. В нём была не только сила, но и отчаянная, почти молящая потребность. — Нам нужно поговорить. Сейчас. Он поволок её за собой, не слушая возражений. Её план сработал. Слишком хорошо. И теперь ей предстояло пожинать плоды. Плоды, которые оказались горькими и ядовитыми. Он втолкнул её в первую же свободную комнату на втором этаже. Дверь с грохотом захлопнулась, отсекая оглушительный гул вечеринки. Тишина, наступившая внезапно, давила на уши. Пахло табаком и чужими духами. Халбранд резко развернул её и прижал к стене. Его лицо, искажённое гримасой гнева, было так близко, что она видела крошечные золотые искорки в его зелёных глазах. — Объяснись, — прошипел он, и его голос был хриплым от сдерживаемой ярости. — Что это был за цирк? Она попыталась вырваться, но его хватка лишь усилилась. Её тело предательски отзывалось на его близость — дрожью, прерывистым дыханием. Он был её болезнью, и лекарства от него не существовало. — Я просто танцевала! — выпалила она, ненавидя слабость в собственном голосе. — Или я не имею права? — Не ври мне, — он придвинулся вплотную, его тело вдавило её в стену. Его дыхание было горячим на её щеке. — Ты делала это мне назло. Ты хотела, чтобы я видел. — А что такого? — её голос дрожал. — Ты же сам сказал, чтобы я держалась подальше. Вот я и ищу компанию подальше от тебя. Его глаза вспыхнули. Он видел её насквозь, и это было невыносимо. — Ты играешь с огнём, Галадриэль, — его губы оказались в сантиметре от её уха, и по телу пробежали мурашки. — И ты не представляешь, чем это для тебя кончится. — Чем? — бросила она вызов, её дыхание спёрлось. — Снова скажешь, что такие, как ты, не меняются? Он отпрянул, будто её слова были ударом кнута. В его глазах мелькнула боль — настоящая, неприкрытая. И эта боль была для неё и наградой, и ножом по сердцу. — Хочешь правды? — его голос сорвался, стал низким и надломленным. — Хочешь знать, что я чувствовал, глядя, как его руки касаются тебя? — Да! — выкрикнула она, и в этом крике выплеснулись все её обиды, вся боль и недоумение. — Хочу! — Я хотел разорвать его на куски! — его рёв оглушил её. — Я видел, как он смотрит на тебя, и всё во мне кричало, что ты моя! Только моя! И тут её триумф рассыпался в прах. Эти слова не были тем, чего она так отчаянно добивалась, флиртуя с Артуром. Они были приговором им обоим. Признанием в неизлечимой и мучительной болезни, которой они оба были заражены. Галадриэль застыла, шокированная этой неприкрытой, животной искренностью. Вся её защита, вся её хитрая игра рухнула в одно мгновение как карточный домик. Он тяжело дышал, смотря на неё, и в его взгляде читался немой вопрос: «Ну что? Ты довольна?» — Вот что ты со мной делаешь, — прошептал он, и в его голосе не осталось злости, лишь горькое, пронзительное осознание. — Ты сводишь меня с ума. — Нет, Хал. Это ты сводишь меня с ума. — её голос дрожал. — Сначала признаёшься в чувствах, а потом отталкиваешь. Я ненавижу тебя за это! Его рука поднялась и мягко, почти невесомо, легла на её шею, скользнув вниз, к ключице. Это прикосновение было одновременно угрозой и лаской, и она терялась в этом хаосе. — Брось, Гал, — его голос стал тише. — Ты начала эту игру. Когда ты устанешь от неё? Когда ты скажешь мне правду? Что ты на самом деле чувствуешь? — Я ничего не чувствую, — прошептала она. — И это не игра. Она снова врала. Врала, потому что правда была слишком страшной, слишком ошеломительной. Правда заключалась в том, что его боль была её болью. Его одержимость стала её тюрьмой. И она больше не хотела выходить на свободу. Она хотела сгнить в ней. Заживо. Вместе с ним. — Ничего не чувствуешь? Посмотри мне в глаза и скажи это. Сейчас. Его рука, только что лежавшая на её шее, медленно скользнула вниз, поглаживая живот, а затем опустилась к бедрам. Каждое прикосновение было для Галадриэль испытанием и он это знал. Оно прожигало тонкую ткань платья, оставляя на коже невидимые ожоги. Это была не ласка, а допрос. Пытка, призванная выбить из неё правду, которую она так отчаянно прятала. Галадриэль зажмурилась, её ресницы трепетали на щеках. Посмотреть в его глаза сейчас — значило сдаться и подчиниться. Утонуть в этой безумной буре зелёных глаз, что безжалостно сметала все её баррикады. — Посмотри на меня, — его голос прозвучал тихо, но с неумолимым давлением. Он не требовал, он приказывал тоном, не терпящим возражений. Она сделала глубокий, прерывистый вдох, чувствуя, как её лёгкие отказываются работать. Медленно, словно против собственной воли, она подняла взгляд. И попала в плен. Его глаза были бездонными. Гнев уступил место чему-то более сложному и опасному — голоду, одержимости, бездонной потребности. В них она увидела не просто желание, а отражение собственного смятения, своей боли, своей болезни. Он смотрел на неё так, будто видел насквозь — все её страхи, все тайные ночные мысли, всю ту тёмную часть её души, что откликалась на его хаос. — Я... — её голос сорвался, став шёпотом. Губы дрожали. Слова «ничего не чувствую» застряли в горле комом лжи. Она не могла их выговорить. Не сейчас, когда его пальцы чертили огненные круги на её коже, а его взгляд выворачивал душу наизнанку. Халбранд не сводил с неё глаз, поймав её замешательство, её слабость. Уголок его рта дрогнул в подобии улыбки — не торжествующей, а горькой и понимающей. — Не можешь, да? — прошептал он, и его губы снова оказались опасно близко. Его дыхание смешалось с её дыханием. — Потому что ты чувствуешь то же самое. Ту же боль. Ту же одержимость. Я нравлюсь тебе... Очень сильно нравлюсь. Он замолчал и его рука легла на её бедро, сильнее, увереннее. В этом прикосновении уже не было вопроса — только утверждение, право собственности, с которым она, к своему ужасу, была согласна. И тогда её защита рухнула окончательно. Не в крике, не в слезах, не в истерике, а в тихом, сокрушительном выдохе. — Ненавижу тебя, — выдохнула она, и в этих словах не было ни капли правды, а было лишь горькое осознание собственной беспомощности перед ним. — Я ненавижу тебя за то, что ты со мной делаешь. Он понял. Это была не ненависть. Это было признание. — Знаю, — его голос прозвучал хрипло. — Я знаю. Он наклонился, тяжело дыша, чтобы накрыть её губы своими. Это движение было не просто поцелуем — это было падение в бездну. Каждая клетка его тела кричала о необходимости ощутить её вкус, стереть ту невыносимую дистанцию, что оставалась между ними всё это время. Его пальцы впились в её бёдра, прижимая её к стене с такой силой, будто он пытался сделать её частью себя, отрезав любые пути для отступления. Дыхание спёрлось в его груди, сердце колотилось где-то в висках, оглушая последние остатки разума. Он был готов забыть всё: свою гордость, свою боль, свои правила — ради одного этого мига. Но в последнее мгновение, когда его губы уже почти коснулись её, Галадриэль резко отвернулась. Её дыхание было прерывистым, губы дрожали, но голос прозвучал с ледяной, отточенной жесткостью: — Я ненавижу тебя. Я ненавижу тебя за то, что ты сделал с Мирданией. И я ничего к тебе не чувствую. Воздух вырвался из его лёгких словно от удара по лицу. Он замер, не в силах отстраниться, всё ещё прижимая её к стене. Её слова выбили почву из под его ног. Уничтожили его. В который раз. Она не могла ему доверять. И выбрала отвергнуть его. Снова. Он медленно отпрянул. Его руки разжались, отпуская её, и это движение было исполнено такой горечи, что её собственное сердце сжалось от боли. Халбранд смотрел на Галадриэль, и в его глазах не было ни гнева, ни ярости. Там была пустота — холодная, бездонная пустота человека, который только что предложил всё, что у него оставалось, и получил в ответ лишь крохи пепла. — Хорошо, — произнёс он тихо, и в этом слове не было ничего, кроме равнодушного принятия всей этой ситуации. Он развернулся и вышел из комнаты, не оглядываясь. Дверь закрылась за ним с тихим, но окончательным щелчком. Галадриэль осталась одна, прижавшись спиной к холодной стене. Дрожь, наконец, вырвалась наружу, сотрясая всё её тело. Она слышала, как его шаги затихают внизу. Она солгала. И он знал, что она солгала. Но на этот раз его не стало. Он устал, что она делала ему больно каждый раз, когда они подходили к черте. Трусиха. Это слово прозвучало в её сознании не как оскорбление, а как приговор самой себе. Она поступила как трусиха. Она предпочла железную безопасность собственного одиночества болезненному теплу его правды. И теперь, в оглушительной тишине, её ждала лишь ледяная пустота её собственного выбора. Она поняла это всем существом — физически, до тошноты. Если он сейчас уйдет, дверь захлопнется. Навсегда. Гордость? Чего стоила её грёбанная гордость перед лицом этой ледяной пустоты? Перед лицом безрадостной перспективы жить дальше без него? Она сгорела в пламени его последнего взгляда — и решение настигло её мгновенно. Она вылетела на улицу, схватив своё пальто и надевая его на ходу. Ливень обрушился на неё сплошной ледяной стеной. Вода хлестала по лицу, слепила глаза, заливала рот и нос. Она бежала, спотыкаясь о мокрый асфальт, не чувствуя ничего, кроме всепоглощающей паники. — Халбранд! Его имя сорвалось с губ хриплым, надорванным криком, едва слышным в рёве стихии. Он остановился. Медленно, словно против воли, обернулся. Стоял, неподвижно, под потоками воды, и смотрел на неё. Расстояние между ними было достаточным, чтобы кричать, но в его глазах она прочла всё — он готовился уйти. — Доволен? — её голос сорвался, полный слёз и ярости. — Добился своего? Я здесь! Бегу за тобой, как последняя дура! Как одна из тех, кого ты бросаешь, когда они становятся неинтересны! Капризный ребёнок! Эгоист! Ты привык, что получаешь всё, что захочешь! А я... Я всего лишь пытаюсь поступить правильно! Он не шевелился, лишь сжал кулаки. — Если я такой ужасный, — его голос прозвучал глухо, но каждое слово било точно в цель, — Почему ты здесь? Оставь меня в покое. Он сделал шаг, чтобы развернуться, и это движение стало последней каплей. Всё внутри неё перевернулось. Мысли остановились. Остался лишь чистый, животный инстинкт. Она не пошла — она рванула с места. Это были не шаги, а стремительный, яростный бросок к своей цели. Оттолкнувшись от скользкого асфальта, Галадриэль буквально взлетела и в прыжке набросилась на Халбранда. Это были не объятия — захват. Её ноги обвили его бёдра, руки вцепились в плечи, а губы с размаху прижались к его губам. Жестоко. Отчаянно. Без спроса. И мир взорвался. Он не просто принял её — он ответил с той же дикой, неконтролируемой яростью. Его руки обхватили её бёдра, прижимая так, что кости затрещали. Его губы не целовали — они покоряли, они громили. Зубы стукались о зубы, язык захватывал её рот с такой силой, что даже перехватило дыхание. Это не был поцелуй. Это было сражение. Два урагана столкнулись в центре бури. Она рычала в его рот, впиваясь пальцами в мокрые волосы, царапая кожу на шее. Он отвечал ей тем же — его руки скользили по её спине, впиваясь в плоть, прижимая её так близко, будто пытался сломать ей рёбра, вдавить её в себя, запечатлеть где-то глубоко внутри себя. Дождь лил на них, но они не чувствовали холода. Они горели. Адским, испепеляющим пламенем, в котором смешались гнев, боль, страх и невыносимая, долго сдерживаемая страсть. Они пожирали друг друга — губами, руками, всем телом, пытаясь стереть в порошок ту пропасть, что только что разделяла их. Когда они наконец разомкнули губы, чтобы глотнуть немного воздуха, от их дыхания поднялся пар. Лбы соприкоснулись. Они тяжело дышали, дрожа телами от накала эмоций. — Прости меня, — выдохнула она, но её руки не отпускали его. — Ты же понимаешь, что после этого я больше не отпущу тебя. Просто не смогу, — его голос был хриплым, но в нём впервые зазвучала не ярость, а что-то другое. Что-то глубокое и неотвратимое. Их второй поцелуй был уже не таким яростным, но не менее страстным. Теперь в нём была не только ярость, но и обещание. Обещание того, что битва только начинается и отступать никто из них не собирается.