Одержимость

Он чувствовал, как мир сузился до одной точки под её взглядом. До жара её губ, до невероятного, невозможного ощущения, что сводило с ума. Все звуки — грохот ливня за окном, скрип кровати, их собственное прерывистое дыхание — слились в оглушительный гул в ушах. Но сквозь этот гул прорывалось только одно: бешеная, всепоглощающая мысль. Она делает это. Для меня. Это было не просто удовольствие. Это был триумф. Дикий, сладостный, опьяняющий. Словно он, наконец, взял ту самую вершину, которая всё время ускользала у него из под носа. Галадриэль смотрела на него снизу вверх — не с покорностью, к которой он привык, когда спал с другими девушками, а властно. Она давала ему это. Это было её желание коснуться его и подарить долгожданную разрядку. И в этом была такая сила, которая заставляла его кровь не только кипеть, но и леденеть от странного, нового страха — страха, что она отстранится и уйдет. Страха, что он потеряет контроль и подчинится ей полностью. Без остатка. Каждое движение её языка, каждый ловкий поворот её головы, каждый глубокий, влажный звук — всё это было настолько интенсивно, сладко, приятно, что даже граничило с болью. Хал впился пальцами в простыни сильнее прежнего. Мышцы живота судорожно напряглись, ноги стали каменными. Он боялся пошевелиться, боялся, что малейшее движение сорвёт этот хрупкий, невероятный ритуал. Она училась быстро. Слишком быстро. Читала по малейшим вздрагиваниям его тела, по срывающемуся дыханию, где ему лучше, глубже, невыносимее. И давала ему это. Не как одолжение за то, что он заставил её кончить, а как вызов. Вот что я могу с тобой сделать. Это сводило его с ума больше всего. Он привык командовать. Привык брать. А тут… он был полностью в её власти. И это была самая страшная и самая сладкая пытка из всех, что он знал. Внутри него бушевала война. Животное отчаянно рвалось к разрядке, требовало просто взять и потерять себя в этом блаженстве. Но другая часть, та, что была одержима ей, а не просто её телом, хотела растянуть этот момент до бесконечности. Хотела смотреть, как она унижает себя ради его удовольствия и больше не сопротивляется этой близости. И в то же время — возносит его на невиданную высоту. Он смотрел на неё сквозь полуопущенные веки. Смотрел на рассыпавшиеся по его бёдрам белые волосы, на тень длинных ресниц на её щеках, на алую линию губ, обхвативших его член. И чувствовал, как что-то в груди сжимается, невыносимо и опасно сжимается. Это была не просто физиология. Это была близость, которой он никогда ни с кем не делился и которой боялся как огня. Галадриэль видела его сейчас чудовищно уязвимым и открытым. Полностью обнажённым. Не просто физически. А таким, каким его не видел никто. И она не убегала. Когда его тело начало сигнализировать о приближающейся развязке, его рука, почти против его воли, потянулась к ней. Пальцы вплелись в её волосы — не грубо, не направляя, а просто касаясь, как бы ища опору в этом шторме. Его голос вырвался хриплым, сломанным стоном. — Гал… стой… если не хочешь… Он не договорил. Предложение оборвалось. Он не хотел, чтобы она останавливалась. Он молил всеми фибрами души, чтобы она этого не делала. Но долг, странный, непонятный долг перед её правилами, заставил его это выговорить. Она не остановилась. Наоборот. Её глаза встретились с его, и в них вспыхнула решимость. Её движения стали интенсивнее. И это было окончательным знаком. Она хотела этого. Хотела довести его до конца. Взять на себя ответственность за его потерю контроля. И он сдался. Оргазм был ослепительным и всесокрушающим, полным райского наслаждения. Полным такого сильного удовольствия, какого он не испытывал никогда и ни с кем. Его тело выгнулось, голова резко откинулась назад, и из горла вырвался крик, смешанный с рычанием. Мир на мгновение пропал — не стало комнаты, дождя, даже её. Осталась только белая, жгучая волна, сметающая всё на своём пути, выжигающая изнутри все мысли, всю ярость, всё высокомерие, все сомнения по повод правильности происходящего. Когда Халбранд пришёл в себя, его трясло. Мелкой, неконтролируемой дрожью. Он тяжело дышал, в глазах плавали тёмные пятна. Она медленно отпустила его, её движение было почти нежным, и откинулась назад, на пятки, сидя между его ног. Губы её блестели, дыхание было сбившимся. Она смотрела на него — на его разом ослабевшее, обмякшее тело, на лицо, с которого наконец-то слетела маска всевластного короля, — и в её глазах читалась сложная смесь: растерянность, усталость, стыд… и тень той же власти, что была у неё самой над ним всего минуту назад. Халбранд не мог вымолвить ни слова. Он просто лежал, чувствуя, как пульсация медленно отступает, оставляя после себя пустоту и оглушительную ясность. Он был раздет догола. Не просто физически. Он был разоблачён. И сделала это она. С трудом приподнявшись на локте, он протянул к ней дрожащую руку. Не для того, чтобы притянуть. А для того, чтобы коснуться. Провести большим пальцем по её влажной, опухшей губе. Жест был немым, но в нём было больше признательности, уважения и какой-то надломленной нежности, чем он мог бы выразить за тысячу слов. — Иди ко мне, — наконец прошептал он, и его голос звучал чужим, хриплым от пережитого. Это не был приказ. Это была просьба. Возможно, первая искренняя просьба в его жизни. Он нуждался в её близости не для нового витка страсти, а для того, чтобы убедиться, что она настоящая. Что эта близость, которую они только что пережили вместе, была реальна. Что он не один в этой новой, пугающей реальности, где он больше не мог диктовать правила, потому что самые важные правила установила она, а он, добровольно, им подчинился. Его зелёные глаза, обычно такие насмешливые и холодные, сейчас смотрели на неё открыто, почти по-детски уязвимо. В них читался немой вопрос и щемящая, непривычная нежность. Триумф сменился каким-то глубоким, тихим потрясением. Он поцеловал её и прижал к себе, всё ещё пытаясь оправиться от того, что она с ним сделала. — Ты ведь шутила, когда говорила, что мы будем заниматься сексом с проникновением после свадьбы, да? Его голос прозвучал ей в самое ухо — низкий, хриплый, всё ещё с налётом недавней разрядки, но уже с привычной, проскальзывающей сквозь нежность, дерзкой нотой. В нём было ожидание. Уверенность, что её ответ будет предсказуем. Что всё, что уже произошло в этой комнате, безвозвратно стёрло эту глупую, детскую границу между нимм. Галадриэль замерла в его объятиях. Его тело было тёплым, расслабленным, его сердце всё ещё билось часто под её ладонью. В комнате пахло ими — близостью, дождём и солью. А её собственная кожа пылала, вспоминая его крышесносные ласки, его пальцы и губы. Она медленно отстранилась ровно настолько, чтобы увидеть его лицо. Он не понял. Вообще ничего не понял. Он воспринял её смелость, её желание доставить ему удовольствием своим ртом — как полную капитуляцию. Как отмену всех её правил. Как будто, позволив ему войти в своё собственное тело пальцами, позволив себе коснуться его губами, она отдала ему всё. Все права. Все границы. Ощущение было таким жестоким и таким безрадостным, что у неё перехватило дыхание. Всё тепло ушло, сменившись пустотой, в которой сквозило холодом. Неужели, Халбранду Блэку нужен был от неё только секс? — Нет, — сказала она тихо, но достаточно чётко, чтобы Халбранд услышал — Я не шутила. — Ты сейчас… серьёзно? — в его голосе впервые за весь вечер прозвучало недоумение, граничащее с непониманием. Он приподнялся на локте, глядя на неё сверху вниз, как бы заново оценивая. — После всего этого? — Особенно после всего этого, — её голос не дрогнул. Она почувствовала, как по её спине пробежал холодок, но не от страха. Зелёные глаза Халбранда, обычно такие насмешливые и холодные, сейчас были тёмными, почти чёрными от смеси обожания, досады и какого-то нового, незнакомого смятения. Он поймал прядь её белых, растрёпанных волос, шелковистых и прохладных на ощупь, и начал медленно наматывать её на свой палец. Жест был почти неосознанным, автоматическим, но в нём читалась потребность в связи, в тактильном подтверждении того, что она здесь, с ним. — Ты хоть понимаешь, как тяжело мне сдерживаться? — его голос прозвучал хрипло, сдавленно, будто слова вытаскивали из него клещами. Он не смотрел на неё, а смотрел на её волосы, обвивающие его палец. — Каких трудов это стоит для меня? Он потянул её за прядь, совсем чуть-чуть, не причиняя боли, но заставляя её почувствовать натяжение. Потом его взгляд, полный огня и укоризны, поднялся и впился в её синие глаза. — Но несмотря на это, — он сделал паузу, и следующая фраза вышла у него тише, с непривычной, вымученной искренностью, — Я уважаю тебя, Гал. Он произнёс это слово — «уважаю» — так, как будто признавался в чём-то постыдном и важном одновременно. — И принимаю твоё условие. Ещё одна пауза. Воздух сгустился, стал электрическим. Его зрачки расширились, вбирая в себя весь скудный свет комнаты и её образ. — Станешь моей женой? Это прозвучало не как романтическое предложение. Это прозвучало как ультиматум. Как логичный, неизбежный и безумный вывод из всей их безумной ситуации. В его голосе не было ни намёка на шутку. Он был необычайно серьёзен и сосредоточен. И Галадриэль расхохоталась. Это был не весёлый смех, а взрыв горького, почти истерического неверия. Звук её надрывного смеха резанул его по слуху, острее любого оскорбления, которое когда-либо слетало из её рта. — Это не смешно, Хал, — выдохнула она сквозь смех, — Женишься на мне ради того, чтобы переспать? Неужели цель настолько оправдывает средства? Её слова свели всю его внутреннюю бурю, всю эту мучительную, невыразимую кашу из чувств — к его примитивной, животной физиологии. И этот смех, эта насмешка над его словами, стали последней каплей, которая… не взорвала его, а странным образом опустошила. Он смотрел на её смеющееся, прекрасное лицо и понимал: она права. Это было безумие. И он был безумцем. Они слишком молоды, чтобы вступать в брак. Из его груди вырвался ответный смех. Низкий, хриплый, беззвучный. Не злой. Полный самоиронии. — Ты не оставляешь мне выбора, — рассмеялся он в ответ, и в этих словах была окончательная капитуляция. Не перед её условиями, а перед силой того, что он к ней чувствовал. И в этот момент всё перевернулось. Борьба закончилась. Напряжение, сжимавшее его грудную клетку, отпустило. Теперь его чувства были иными. Гнев испарился, обнажив то, что было под ним: то самое уважение, о котором он кричал, смешанное с нежностью. Оно было искренним. Несвойственным для такого подлеца, каким он был всю свою жизнь с другими девушками. Его взгляд упал на её плечо, выступающее из-под скомканной простыни, на мурашки, бегущие по коже. Без единого слова он откинулся, нагнулся к полу, где валялось сброшенное ранее одеяло, и поднял его. Движения были теперь не резкими и жадными, а медленными. Он развернул мягкую ткань и накрыл её. Не набросил, а тщательно укрыл, заправил края под девичьи бока, поправил складки у плеч. Жест был настолько заботливым, настолько не соответствующим образу Халбранда Блэка, что был красноречивее любых клятв. — Замёрзла, — пробормотал он в своё оправдание, его голос стал тихим, почти сонным. В комнате было душно, но это не имело значения. Потом он лёг рядом, притянул её к себе и прижался лицом к её шее. Его губы коснулись кожи у основания её уха — это был не поцелуй страсти, а тихое, тёплое прикосновение, полное почти что сакральной нежности. Он начал щекотать её бок через одеяло — легонько, прерывисто, внимательно подмечая для себя те места, где её тело особенно вздрагивало. Его губы скользили по её шее, находили чувствительные точки за ухом, под челюстью, и дули на них тёплым дыханием или касались кончиком языка, заставляя её вскрикивать и извиваться, но уже от смеха. В этом была вся его новая, непонятная ему самому правда. Он не хотел потерять её. Он хотел быть с ней вместе всегда, каждую минуту, каждый миг. Он строил этот мимолётный мостик нежности поверх пропасти их противоречий. Каждое её вздрагивание, каждый сдавленный смешок были для него победой — не над ней, а над самим собой, над тем грубым желанием обладать, к которому он привык, над животным, которым он был минуту назад. Он чувствовал, как под его ладонью, лежащей у неё на животе поверх одеяла, её дыхание выравнивается, как напряжение покидает её тело. И в этой тихой, тёплой близости зрело нечто новое и пугающее. Это уже не было просто желание обладания. Это была сама суть обладания — не брать, а дождаться её взаимности. Быть тем, кому разрешено вот так, глупо и нежно, щекотать её и чувствовать, как она смеётся, прижавшись к нему спиной. И мысль о том, чтобы считать её своей — не в качестве трофея, а в качестве единственной существующей для него девушки, — перестала казаться абсурдной. Она стала единственно возможной.

***

Ночь неумолимо исчезала, уступая место пепельно-серому, а затем и перламутровому рассвету. Первый луч солнца, хрупкий и холодный, прокрался сквозь щель в неплотно задвинутых шторах и лег золотой пыльцой на сплетённые тела. Галадриэль проснулась первой. Не от звука, а от ощущения. От тяжести тёплой, твёрдой руки на её талии. От ровного, глубокого дыхания у неё в затылке, согревающего кожу. От запаха — его запаха, смешавшегося теперь с запахом её постели, её запаха, их общей ночи. Она не шевелилась, боясь разрушить это хрупкое единение. Глаза её были открыты, она смотрела на узор из света и тени на стене, и внутри неё царила тишина. Халбранд спал с непривычной для него беззащитностью. Его лицо, лишённое привычной маски надменности или дерзкой усмешки, было удивительно спокойным. Длинные каштановые ресницы отбрасывали тени на скулы. Рот, обычно поджатый в готовности к сарказму, был расслаблен. Он прижимался к ней всем телом, как будто даже во сне искал подтверждения, что она здесь. Что она его. Она осторожно, миллиметр за миллиметром, повернулась к нему лицом. Просто смотрела. На тёмные брови, на крошечный шрам над бровью, о котором она никогда не спросит. Её пальцы сами потянулись, но не коснулись, замерли в сантиметре от его щеки. Она боялась разбудить. Боялась, что этот мирный, незнакомый ей Хал исчезнет, уступив место тому, которого она знала. Но он проснулся. Не от движения, а, казалось, от её взгляда. Зелёные глаза открылись мгновенно, без намёка на сонливость. И в них не было ни секунды растерянности. Они сразу нашли её, узнали, и в них вспыхнуло такое тёплое, такое безудержное обожание, что у неё перехватило дыхание. — Привет, — прошептал он, и его голос был низким, хриплым от сна. Он даже не улыбнулся. Он просто смотрел. — Привет, — выдохнула она в ответ. Он приподнялся на локте, и простыня сползла, обнажив его плечо и часть груди. Он не обращал на это внимания. Его взгляд скользил по её лицу, по распущенным на подушке волосам, по её губам. — Будь готова, Галадриэль, — произнёс он тихо, почти ласково. Но в тишине утра слова прозвучали не как предупреждение, а как обещание чего-то волшебного и неизбежного. Она приподняла бровь, на её губах появилась тень улыбки. —К чему? — Ты так сильно в меня влюбишься… — он начал, и сам не мог сдержать улыбку, уголки его губ поползли вверх. Глаза смеялись. Он говорил это, словно счастливый ребёнок, делящийся самой очевидной в мире истиной. — …Что сама не сможешь уйти от меня. И она рассмеялась. Не горько и не с вызовом. Это был светлый, искренний, утренний смех, который вырвался из неё легко и свободно, как вздох. Она прикрыла лицо рукой, но плечи её тряслись. — Ох, как самоуверенно, — сказала она, убирая руку, и её синие глаза сияли чистым, беззлобным весельем. Она потянулась и кончиками пальцев провела по его брови, сглаживая невидимую морщинку. Он поймал её руку и прижал ладонь к своему рту. Его губы были тёплыми и мягкими. Он целовал её кожу медленно, трепетно, а затем развернул её руку и оставил влажный, жаркий поцелуй прямо в центре ладони. Она вздрогнула, и по её телу пробежала волна тепла. — Это не самоуверенность, — прошептал он, не отпуская её руку, его взгляд стал томным, гипнотическим. — Это просто факт. Ты уже не можешь дышать, не думая обо мне. — Могу, — с вызовом фыркнула она, но её тело уже тянулось к нему, предательски выдавая её. Она сократила и без того крошечное расстояние между ними, и их губы встретились в лёгком, игривом поцелуе. Он был сладким, как утренняя роса. Она отстранилась, едва коснувшись его губ. — Видишь? Дышу. Совершенно спокойно. Халбранд зарычал что-то неразборчивое, низкое и довольное, и его рука скользнула ей под голову, в нетерпении перебирая белые пряди. Он притянул её ближе, и их лбы соприкоснулись. — Врешь, — прошептал он ей прямо в губы. Его дыхание смешалось с её. — Ты маленькая лгунья. И он поцеловал её снова. На этот раз поцелуй был не вопросом, а утверждением. Глубоким, медленным, бесконечно нежным. Она ответила ему, её губы двигались в унисон с его, её руки обвили его шею, пальцы вплелись в его волосы на затылке. Они целовались так, словно открывали для себя это чудо заново, словно время остановилось и весь мир свелся к точке соприкосновения их губ. Когда они наконец оторвались, чтобы перевести дух, он не отпустил её. Он лишь слегка отклонился, его глаза были тёмными, зрачки расширенными, и в них плавали золотые искорки утреннего солнца. — С этого дня, — заявил он, и его голос дрожал от едва сдерживаемой торжественности, — Ты моя девушка. Она снова рассмеялась, счастливо и легко, и звук её смеха был похож на звон хрустальных колокольчиков. — Ещё чего! — воскликнула она, но в её голосе не было и тени протеста, только ласковый, игривый вызов. — Кто это решил? Ты даже не спросил у меня, согласна ли я. — А надо было? — он приподнял бровь, его пальцы начали нежно перебирать её волосы, распуская ночные колтуны. Он наклонился, и его губы коснулись её лба, затем брови, века. Каждое прикосновение было лёгким, как лебединый пух, и сопровождалось шёпотом: — Галадриэль… будешь… моей… девушкой? Она заливисто смеялась под этим дождём поцелуев, извиваясь и пытаясь увернуться, но он ловко и крепко удерживал её в своих объятиях. — Может быть, — хихикнула она, когда его губы сползли к чувствительной точке у неё на шее. — А может, и нет. Я читала твоё досье, дорогой Халбранд Блэк. И в нем говорится, что ты жуткий бабник... Он замер на секунду и оторвался, чтобы посмотреть ей прямо в глаза. Халбранд рассмеялся — громко, счастливо, от всего сердца. Звук его смеха наполнил комнату, казалось, сотряс стены вокруг. — Опять ревнуешь, — расхохотался он - — Расслабься, я только твой. С этого дня и до конца. Торжественно клянусь. Она замолчала. Смех на её губах растаял, сменившись чем-то тёплым, глубоким и безмерно нежным. Она изучала его лицо, искала ложь, искала игру — и не нашла. Только эту пугающую, прекрасную искренность. Она потянулась и сама поцеловала его. Нежно. Почти благоговейно. Отвечая на эту серьёзность всем своим существом, всей новой, робкой надеждой, что расцвела у неё в груди. — Хорошо, — прошептала она ему в губы, когда поцелуй закончился. — Я буду твоей девушкой. Но только при одном условии. — Что угодно, — мгновенно ответил он, и прежний огонёк снова вернулся в его глаза.