The Entanglement of Rival Wizards

      Мы проделали весь этот путь, чтобы нас остановила дверь.       Я ещё раз проверяю руны, наспех выведенные мелом вокруг косяка. Я учёл любую подстраховку, которую мы могли бы задеть, и даже добавил излишне сложные руны для страховки; я вполне допускаю, что эти мудаки наставили ловушек на ловушки просто чтобы меня позлить.       — Себ, — говорил тогда Орок, — разве не эгоцентрично думать, что Кафедра Призыва усилила охрану, чтобы насолить именно тебе, а не, скажем, защитить колдовские компоненты на тысячи долларов в своей лаборатории?       В ответ я уставился на него каменным взглядом. Охранное заклятие, которое в данный момент не пускает меня во вторую по счёту лабораторию Призыва, словно бы имеет вплетённую в саму ткань барьера подпись «Себастьяну Уолшу, с любовью» — этот барьер каждый раз мерцает неземной синевой, стоит мне попытаться его взломать.       Я расправляю плечи, встряхиваю кистями и начинаю заклинание.       Снова.       — Ещё одна попытка, — перебивает Орок, привалившись к стене позади меня, — и я полезу по фасаду.       — На окнах тоже будут чары.       — Не такие мощные. Они рассчитывают, что воры попытаются пройти здесь…       — Воры. — Я презрительно фыркаю.       Я почти физически ощущаю, как Орок закатывает глаза, так же отчётливо, как чувствую, что он вот-вот скажет дальше, и беззвучно повторяю вместе с ним —       — И тщедушные маги школы эвокации.       Только я этого эпитета не добавляю и бросаю на него злой взгляд.       — Тщедушные?       Орок оглядывает меня с ног до головы, потом разводит руками в безмолвном сравнении.       У него есть рост и габариты по полугигантской линии, из-за чего он всегда был шире и выше меня на каждом этапе нашей жизни. Моя семья была в восторге, когда мы приклеились друг к другу ещё в начальной школе, восклицая, какой он будет для меня хорошим влиянием — ровно до того момента, как он подался в академическую среду, и выяснилось, что Орок Монро — не хорошее влияние на меня; это я — плохое влияние на него.       Запирайте детей: Себастьян Уолш может явиться и соблазнить их пасть на жертвенный алтарь студенческих кредитов.       Орок опускает руки.       — Я имел в виду, что на окнах, скорее всего, стоят простые запирающие чары. Я сломаю их на лету.       — Тем более надо пройти здесь, — говорю я. — Доказать этим придуркам, что меня не остановить. Меня не удержать. Я неотвратим, чёрт возьми, и я не…       — Твоя злодейская победная речь звучала бы убедительнее, если бы ты не ковырялся здесь уже двадцать минут.       Я проверяю телефон — игнорируя сообщения от мамы — и вздыхаю. Охрана патрулирует верхние уровни всего несколько раз за ночь, но вот-вот может быть их обход.       Я хватаю маленький флакончик, висящий у меня на боку.       — Нет, — стонет Орок.       — Мне нужна подпитка. Это быстро.       — Если ты так отчаялся из-за запертой двери, я полезу по зданию.       Я локтем вталкиваю его обратно на место, когда он пытается пройти мимо.       — Ты дал мне ещё одну попытку. Отставить, Монро.       — Ты же знаешь, я ненавижу твоего лиса-фамильяра, Уолш.       — Потому что ты бессердечный. Ник — милашка.       — Он невидимый.       — А когда он был видимым, он был милашкой, следовательно, он всё ещё милашка. А теперь… — Я отталкиваю Орока обратно к стене, и он со вздохом смиряется.       Я высыпаю компоненты заклинания на ладонь. Шёпотом произношу инкантацию — они рассеиваются, и воздух у моих ног мутнеет, прежде чем снова проясниться.       Любому другому могло бы показаться, что я завалил заклинание призыва фамильяра. Но я-то знаю лучше, и Орок знает.       Он вжимается в стену, будто собирается по ней карабкаться, и бурчит:       — Где он?       Тут раздаётся пронзительное чириканье, и он хватается за лодыжку.       — Ублюдок—       Он лягается вслепую, и я хлопаю его по груди.       — Не убивай его! Придётся вызывать его снова, а у меня нет второго флакона, и это задержка, которую мы не можем себе позволить.       — Он меня укусил.       — Потому что Ник знает, что ты его не любишь.       — Потому что он кусает меня каждый раз, когда ты его зовёшь.       Я шарю в одном из подсумков на моём ремне для компонентов — кожаном сооружении на поясе с множеством кармашков, петель и пряжек, где лежат любые припасы для заклинаний, какие могут понадобиться, — и вытаскиваю крошечный цилиндр на тесёмке, победно трясся им перед Ороком с улыбкой. Цокаю языком, пока не чувствую мягкое касание у икр, и наклоняюсь, чтобы привязать цилиндрик к голове Ника — так нам проще понимать, где он.       — Доволен? — говорю я Ороку, который всё ещё потирает лодыжку. — Вот ведь дитя.       — Боги знают, какие болячки разносят фамильяры. — Орок твёрдо стоит на том, что его физическая сила и габариты компенсируют любые недостатки, возникающие из-за того, что он отказался заводить фамильяра. Понятия не имею, как он рассчитывает, что кулаки дадут тот же эффект, что и редкая магическая подпитка.       — Боги знают, что ты разносишь, — бурчу я Ороку и чешу Нику подбородок, теперь, когда понимаю, где он. — Готов поднакачать меня, дружище?       Ник отвечает пронзительным лаем, как у собаки с ларингитом.       Я шикнул, и он тычется холодным носом в мою ладонь.       У Орока пикает телефон, и он, пассивно-агрессивно вздохнув, смотрит экран.       — О, гляди-ка. Ещё одна фотка с очередной вечеринки по случаю конца семестра, которая идёт прямо сейчас. И… ой, подождите — ага, ага, нас на ней нет. Потому что мы здесь.       Я снова разворачиваюсь к двери, пытаясь сосредоточиться на инкантации.       — Ступай на ту вечеринку, мимо которой ты сейчас пролетаешь. С местью Кафедре Призыва я и сам управлюсь.       Ник чирикает.       — То есть мы с Ником управимся.       Он довольно урчит.       Первые слова инкантации сами слетают с языка — теперь их усиливает связь с Ником, магия, которую он вливает в меня с Плана Фамильяров. Эффект не вечный и вообще считается крайней мерой при работе с заклинаниями, но весёлые писки Ника подтверждают, что он рад здесь быть, так почему мне должно быть стыдно тратить заклинание высокого уровня на розыгрыш?       В чём вообще смысл магии, если ей нельзя заниматься всякой дурью.       — Кафедра Призыва просто ответила на то, что мы им устроили, — быстро говорит Орок.       Я снова обрываю инкантацию и смотрю на него.       Его бледная кожа в дежурном молочно-белом свете выглядит ещё бледнее, и… это что, раздражение у него на лице?       — Это что за тон?       Он запихивает телефон в карман своего фиолетового худи Университета Лесиара. На ярко-золотом логотипе Мантикоры скорпион-хвост обвивает львиную морду в оскале.       — Они ответят и на это, и так до бесконечности, а мы, мать его, выпускаемся весной. Не лучше ли, не знаю, сосредоточиться на этом, а не на идиотском соперничестве?       Я спарринговал с ним однажды. И лишь однажды. Сейчас его слова бьют так же, как тогда его кулаки: быстро, сперва в грудь, потом в живот.       Да. Мы выпускаемся весной.       Да. Это соперничество глупо. Эвокация и призыв входят под эгидой Департамента магеус-исследований, но в отличие от других направлений у нас схожие потребности и, по мнению университетского финансирования, совпадающие цели, так что мы десятилетиями сидим в одном здании — и это столкнуло нас лбами задолго до того, как я поступил в Лесиара. Я лишь взял их невинное «мы явно лучше» и выкрутил на пару делений выше: околдовывал их высушенные крылья насекомых, чтобы они летали по кладовой, или все книги в их библиотеке кричали при открытии. И какое-то время Кафедра Призыва отвечала в том же духе. Муляжи пластиковых разливов на нашем дорогом оборудовании, десятки фотографий знаменитых магов призыва, прилепленных к нашим стенам. Пока я не наложил чары на дверь их лаборатории, чтобы та выглядела исчезнувшей, — это была всего лишь иллюзия; дверь никуда не делась, — и Кафедре Призыва это ужасно не понравилось. А именно золотому мальчику Кафедры Призыва, Элетиору Тураэлю, это не понравилось. Его тирады было слышно до нашего этажа. А на следующий день собранная нами с таким трудом во время супер-кровавой луны ясеневая роса оказалась заменена морской водой, и мы это поняли лишь после того, как уже успели завалить кучу экспериментов.       Черта. Пересечена.       Ничто из того, что делал я, никогда не портило имущество Кафедры Призыва. Я профессионал — в отличие от элитных мажоров, непо-бейби на трастовых подушках из кровавых денег.       Кафедра Эвокации возьмёт своё, и та часть меня, что всегда чуть в огне, всегда чуть дрожит, всегда чуть в ярости, будет утолена.       Мы выпускаемся весной.       Завтра я узнаю, выпускаюсь ли вообще весной.       Ник снова прижимается к моей ноге — тёплым, тяжёлым комом.       Я сгибаю дрожащие пальцы, слишком остро чувствуя, как эта дрожь отдаётся вверх по рукам, уходит в грудь, как моя тревога перебирает каждое ребро, словно струны арфы.       Завтра мне предстоит стоять перед Комитетом по грантам на исследования Магеуса и выслушать их вердикт, и один этот мысленный сценарий раскручивает внутреннюю тряску до уровня землетрясения.       Это им решать моё будущее.       А мне — смириться.       Я почти говорю Ороку, чтобы он шёл к чёрту, если ему надоела эта война розыгрышей. Ему не о чем переживать с финансированием финального проекта: Церковь Урзота Щитоносного спонсирует всё, что он делает, ведь его специализация — извлечение магической энергии из священных предметов. Ему не о чём переживать и насчёт работы после выпуска: ему так же обеспечено место в любой церкви Урзота по стране.       А я выцарапал предложение на после выпуска от Фонда Clawstar, некоммерческой организации, занимающейся исследованием защитных заклинаний, но я знаю, какова там хватка. Стоит мне оступиться — Clawstar будут в своём праве отозвать оффер и передать его магу, сумевшему профинансировать свой финальный исследовательский проект.       Но вслух вырывается худшее из возможного. Простое, ломкое:       — Пожалуйста, О.       Его раздражение сменяется пониманием. Я не могу быть для него загадкой. Я не могу прятаться.       Орок вздыхает — внутрь, на самого себя — и отмахивается:       — Продолжай.       — Сходим на вечеринку по твоему выбору сразу после этого, — улыбаюсь я.       — Ага, ага.       — А теперь перестань меня отвлекать. Мне нужно… О! Постой…       — Святые боги, ещё что?       — Пьеса де резистанс, дружище. — Я хватаю сумку, которую заранее спрятал в стороне, приседаю и выворачиваю её вверх дном.       Когда чародеи открыли другие планы бытия, это, конечно, было круто, но настоящий гений был у того, кто додумался всю эту межплановую магию упаковать в контейнеры для хранения.       Я вскакиваю, с шиком отдёргиваю сумку — и открываю миру ошалевший труп, который моргает на меня бельмами.       Моё шоу мгновенно перебивается —       — Святое дерьмо, он воняет, — Орок хлопает ладонями нос и рот.       Меня тоже коробит, удержаться не удаётся, и я начинаю кашлять, едва не согнувшись к полу.       Покойник, похоже, не обижается. Кажется, он вообще мало что чувствует — и это хорошо. Будь он жив, уже бы сходил с ума. Да и задохнулся бы в межплановой сумке — но это уже как-нибудь потом.       Большинство костей у него торчат из-под обвисших клоков того, что, полагаю, когда-то было мышцами. Или кожей? Может, и органами. К подбородку по-прежнему оптимистично цепляется жиденькая борода, а из «человеческого мяса» у него, по сути, больше ничего и не осталось.       Я беру ещё один флакон, высыпаю компоненты и, быстро бормоча, накладываю сохранные чары. Покойник мерцает с головы до пят, зловоние стихает, а особенно ненадёжные лоскуты кожи усаживаются на место.       — Вот. — Отряхиваю руки. — Совсем другое дело.       Орок снова давится:       — Ты говорил, оставишь в лаборатории Призыва оживлённый труп.       Я потряхиваю ладонями в жалкой попытке «эффектного шоу»:       — Труп.       — Нет, скелет. Он рассыплется, как только нас рядом не будет, чтобы подливать на него сохранные чары.       Труп резко разворачивается на пятках, кости ступней выстукивают цок-цок по плитке на пару шагов, прежде чем я останавливаю его, хватая за разлагающуюся руку.       Она хлипкая. Чуть меловая.       Я задвигаю это в дальний ящик и говорю примиряющим тоном, как с ребёнком:       — Спокойно, Стен. Мы на выездной экскурсии, помнишь? Стоять.       — Бкллр, — бормочет труп, и изо рта у него вываливается зуб.       Я не утруждаю себя заклинанием перевода; в Лаборатории Некромантии двумя корпусами дальше сказали, что он в основном бубнит скандинавские ругательства, если на нём нет полноформатного вселения.       Орок трёт большим пальцем переносицу.       — Как ты его назвал? Стан?       — Стен. В Некролабе сказали, что он был викингом. Он числился среди трупов, на которых первокурсники тренируются разговаривать, но его собирались утилизировать, потому что он, ну… — Я обвожу рукой его состояние. — Плюс, по всей видимости, единственные истории, которые он рассказывает, — это жестокие пересказы набегов на датские деревни, и они иногда скатываются в расизм. С ним никто не хочет работать.       Орок глядит на Стена. Потом на меня.       Он отталкивается от стены.       — Я полез по зданию.       — Подожди! — одной рукой я тянусь к компонентам, второй всё ещё удерживаю Стена. — Я могу…       Но Орок, бросив через плечо средний палец, уже исчезает, вприпрыжку направляясь к лестнице.       Я смотрю вниз на парящий цилиндр Ника.       — Никакого уважения ко мне в этом месте.       Ник чирикает.       А Стен, похоже, твёрдо намерен побрести по коридору: кости постукивают, он буквально семенит на месте, упираясь в мою хватку.       Наверное, стоило подождать и вытряхнуть его уже в лаборатории, если уж на то пошло.       Импульсивный? Я? Да как вы смеете.       В тишине до меня начинает доходить вся абсурдность происходящего. Я чувствую, как слова Орока снова подбираются ко мне. Что, может, всё это пора бросить.       Взгляд цепляется за табличку рядом с дверью Лаборатории Призыва:       ОТРЕМОНТИРОВАНО БЛАГОДАРЯ ЩЕДРОМУ ПОЖЕРТВОВАНИЮ СЕМЬИ ТУРАЭЛЬ.       Внутри желудка поднимается расплавленный жар.       Да к чёрту благородство. Я запихну оживлённый труп в Лабораторию Призыва, как и полагается совершенно нормальному двадцатичетырёхлетнему почти-выпускнику магистратуры.       Через минуту-другую чары на двери дрожат, исчезают, и дверь приоткрывается, открывая Орока.       Он улыбается той улыбкой, от которой не одинокая душа Университета Лесиара падала на колени, и показывает мне таймер на телефоне.       — Сорок две секунды.       — Ты даже не дал мне…       — Спасибо, Орок, — фальцетом передразнивает он. — Ты самый потрясающий маг нашего выпуска, Орок. Преклоняюсь перед твоим мастерством, Орок.       Я вздыхаю.       — Спасибо, Орок.       — Пожалуйста.       — У меня всё равно средний балл выше твоего.       Я ныряю от его попытки шлёпнуть меня по затылку и протаскиваю Стена мимо него в полутёмную лабораторию. Уверен, Орок уже проверил всё в свои сорок две секунды скоростной магии, но я, одной рукой возясь, вытаскиваю зеркальную пыль и накладываю заклинание на поиск любых чар прозрения или чего-нибудь, что может записывать наше присутствие. Ничего. Даже дополнительных ловушек и мер безопасности нет.       Ничего себе. Они и правда не думали, что я пройду через дверной барьер.       То есть… Технически я и не прошёл.       Неважно.       Эта лаборатория занимает почти весь второй этаж: одна секция дальше — для младшекурсников, остальное разделено полуперегородками на индивидуальные рабочие места для студентов с выделенными зонами. Везде аккуратно прибрано, большинство экспериментов и исследований заперты — семестр клонится к концу. Огромные окна проливают мутный лунный свет, которого хватает, чтобы всё разглядеть.       Для сравнения, Лаборатория Эвокации этажом ниже вчетверо меньше.       И у неё всего одно окно.       — Что дальше, о капитан, мой капитан? — Орок подкрадывается ко мне.       — Дай секунду. Держи его.       Я пихаю Стена к Ороку, но тот вздрагивает и отшатывается.       — Я к этому не притронусь.       — Этот тебя не укусит. Обещаю.       — Вот этой мысли у меня как раз не было, спасибо. Нет — я имел в виду, что я не притронусь к мёртвой плоти.       Я рычу:       — Ладно, боги, только не дай ему уйти в коридор. Представь, что это один из тех, кого тебе приходится валить на поле, но вместо захвата — загоняй его.       Похоже, до Орока доходит. Он выпрямляется, сосредотачивается на Стане с той самой интенсивностью, которая делает его одним из лучших спортсменов университета. Я с осторожным спокойствием отпускаю труп: он качается — к стене, а не к двери.       Я опускаюсь на колени и лихорадочно шарю по прочим компонентам, раскладывая их для быстрого поискового заклинания. От того, кто накладывал чары на дверь, ещё остался магический след — а я прекрасно знаю, кто накладывал чары на дверь, — так что я к нему подключаюсь, позволяю ему расползтись и найти ещё такие же подписи.       По воздуху со шипением тянется шлейф светящегося синего, ведёт от двери к третьей лабораторной секции слева.       Синий отсвет гаснет, как только я сгребаю остатки заклинания и поднимаюсь на ноги.       Лаборатория Некромантии дала мне пару заклинаний для управления Стеном, базовые штуки первого курса по некромантии, и я сейчас тараторю одно из них.       Мог ли я использовать какое-нибудь, чтобы удержать его на месте, вместо того чтобы заставлять Орока кружить вокруг и исполнять странный пастушеский танец? Да. Было бы это так же весело? Нет.       Стен дёргается и приходит в движение, чеканя шаг к лабораторной секции. Останавливается внутри, и руки у него щёлкают по швам, «смирно».       Огромный кусок кожи — мышц? — отваливается и шлёпается на пол.       Я улыбаюсь.       — Идеально.       Орок давится.       — Тебе нужна помощь, Себ.       На рабочем столе здесь почти пусто: пара стопок бумаг, банка с карандашами. На белой маркерной доске какие-то уравнения, заклинания — обычная призывная белиберда. Но ничего важного не валяется. У меня всё-таки есть пределы — в отличие от некоторых.       Я произношу командное заклинание для Стена, добавляя пару инструкций — стоять и устраивать бардак, затем выскочить и напугать первого, кто сюда подойдёт.       Стен содрогается, пока магия в него вгрызается.       Потом наклоняется и облизывает стол, оставляя на нём добрый кусок языка.       Орок снова давится.       Я снова улыбаюсь.       — Молодец, Стен, — говорю довольным голоском.       Что-то острое впивается мне в икру, я взвизгиваю, опускаю взгляд — и вижу, как прочь покачивается маленький цилиндр.       Орок хохочет.       — Кто-то приревновал к твоему новому питомцу.       Я потираю ногу — чёрт, больно же.       — В Некролабе не ждут труп обратно, да? — спрашивает Орок, склонив голову набок и наблюдая, как Стен ковыляет к окну, упирается в него, пятится, снова идёт, снова упирается, пятится и безразлично на него пялится.       — Технически они должны утилизировать Стена по всем правилам, но я договорился об обмене услугами с парнем оттуда.       Орок сверлит меня обвиняющим взглядом.       — Обмене каких таких услуг?       — Я волонтёрил в Некролабе. — Они печально известны тем, что не могут затащить студентов волонтёрить в их экспериментах, сколько ни плати. Удивительно, но мало кому по душе быть тестовым манекеном для защитных заклинаний от атак разложения, не говоря уже о вещах посерьёзнее. Ходили слухи, что у одного студента нога полностью сгнила.       Мой собственный опыт едва ли угрожал жизни: парочка второкурсников воскресила мужика, а мне нужно было поговорить с четырьмя людьми и угадать, кто из них и был тем самым воскресшим трупом. Что-то про правдоподобие, про то, насколько хорошо они исправили разложение, и так далее.       Но намёк Орока до меня доходит, я наклоняю подбородок и многозначительно выгибаю брови.       — Ты подумал, что я обменял сексуальные услуги на мертвецa?       — Будто ты не творил и безрассудней. — Его обвинение остаётся. Усиливается. — Ты в последнее время… слетаешь с катушек.       Я трезвею, мгновенно подтягиваясь под его тон.       — Ничего подобного.       Орок выразительно косится мне за плечо.       Стен царапает костлявым пальцем по маркерной доске, проводя линии поверх записей. Тем временем с его таза вниз, к ступням, сыплются кусочки… чего-то.       Это безобидно.       Завтра всё будет нормально.       И всё же желудок тяжелее свинца.       Перед глазами — только грантовый комитет. Как же отчаянно мне нужны эти деньги, чтобы дописать диплом и не потерять оффер от Фонда Clawstar.       Заклинания в экспериментальном режиме обходятся недёшево, особенно если учитывать требование к чистоте и стабильности компонентов. А тут семья Элетиора Тураэля оплатила полную реконструкцию лаборатории, когда он ещё был на бакалавриате.       Какое именно крыло состояния Тураэлей платило — их производство магического оружия? Пакет патентов, которые они монополизируют на разработки заклинаний? Учебный лагерь Арканных Сил, который они курируют?       Я выдыхаю так глубоко, что сводит бока.       — Я не зайду слишком далеко, — говорю я Ороку.       Звучит, конечно, дико убедительно.       — Элетиор это заслужил. Не готов тянуть срок — не совершай военных преступлений.       — Не думаю, что Элетиор совершал какие-то реальные военные преступления.       — Откуда тебе знать? А если и нет — за него семья успела.       Смех Орока безрадостен.       — И мы должны отвечать за то, что творят наши семьи?       Даже в этом мутном лунном свете я понимаю, что румянец, разогревший моё бледное лицо, заметен. Не совсем смущение; скорее стыд от того, что меня поймали на слове.       — Не притаскивай логику в мою вражду, — бурчу я и кидаю в Стена ещё одно сохранное заклятие, чтобы у бедняги был шанс продержаться до утра.       Орок заламывает меня в захват за шею, едва не срывая очки, и чмокает в тот блондинистый бардак, который я называю причёской.       К несчастью, Ник воспринимает это как нападение, потому что по тому, как Орок орёт и отдёргивает ногу в сторону, я догадываюсь: Ник снова его укусил.

***

      Орок таскает меня по куче вечеринок. К моменту, когда двое его товарищей по команде пишут ему про четвёртую, на которую мы вползаем — ну, он вползает; я держу деликатное опьянение из-за завтрашней церемонии по гранту, — он решает войти в дом с ревом:       — Чувствуй жало! Чувствуй жало!       В обычном состоянии Орок собирает друзей и знакомых, как золотистый ретривер. Добавьте к этому, что он смертоносный защитный танк в университетской команде по роуболлу, — и все подхватывают скандирование, пока первый этаж, похоже, дома братства не захлёстывает волна школьного духа; нам на ходу жмут пятёрки и окликают, пока мы пробираемся внутрь.       Двое ороковых тиммейтов стоят в столовой, что отходит от главного холла. Формально, как аспиранты, никто из них уже не должен играть — участие в колледжном роуболле ограничено четырьмя годами; но всем игрокам за последние полтора года дали особое разрешение продлить срок из-за особенно жёсткого инцидента, когда всё поле утянуло в портальное измерение. К счастью, всех игроков и болельщиков, кто оказался на стадионе, вернули, но на то, чтобы собрать обратно различные части поля, ушло время.       Казалось бы, после такого роуболл запретит межпространственные заклинания, но неееет, какая же это радость — безопасный спорт?       Иво — танк, как и Орок, но низкий и коренастый, дварф, с ежиком и тёмной бородой. Кресцентия — разбойник в команде, человек, с неон-розовыми волосами и странноватым артовым вайбом, сейчас в своей пурпурно-золотой майке.       Орок обнимает меня за талию и наклоняется, чтобы упереть подбородок мне в плечо — вечно тактильный пьяница.       Я киваю на майку Кресцентии. Орок раскачивается вместе с движением.       — Это помогает тебе сегодня кого-нибудь снимать?       Кресцентия ухмыляется и выпячивает грудь.       — Не знаю. А тебе как кажется?       Иво толкает его локтем.       — Его бойфренд вот тут.       Орок отскакивает от меня в ту же секунду, как я мрачно косясь на него.       — Перестань уже обниматься со мной на людях, — говорю я.       Иво пожимает плечами.       — Кресцентия перегнул палку, но…       — Мы не вместе, — обрываю я. — Кресцентия, можешь спокойно флиртовать.       Орок стонет:       — Только, пожалуйста, не замути ни с кем из моей команды.       Кресцентия окидывает меня взглядом и отпивает пива.       — Знаешь, пас. От тебя вечно прет вайб «слишком много хлопот».       Мой возмущённый писк тонет в музыке, орущей из кухни.       — Огромное тебе спасибо, пошел ты нахрен, я вообще ни разу не «проблемный».       — Э-э, — Орок качает ладонью: так-сяк.       Я бью его в живот. Он даже не дёргается.       Иво показывает пальцем то на Орока, то на меня:       — Стопе. Вы постоянно висите друг на друге — и вы серьёзно хотите сказать, что не трахаетесь? Серьёзно? — Он смотрит на Орока. — Ты вообще в курсе, сколько моих друзей просили у меня твой номер? А я их всякий раз отшиваю: мол, сорян, он считай женат.       — Значит, два «маскулинных» человека не могут позволить себе тактильность, если они не встречаются, — говорю я, — а вот две «фемининные» — легко, будут обнимашными подружками, да? Неандертальцы.       Я позволяю себе ещё один дринк и хватаю красный стакан со стола в столовой. Пахнет дешёвой водкой и гренадином, но я осушаю, морщась от привкуса сиропа от кашля.       Орок ладонью упирается мне в висок и отпихивает так, чтобы я стоял между Кресцентией и Иво, а не рядом с ним:       — В последний раз наша со зависимость перекрывает мне кислород. Ты у меня анти-вингмен.       — Бёдровуман, — не задумываясь, парирую я.       Орок пытается свирепо на меня посмотреть, но наполовину смеётся и не может стоять ровно, покачиваясь:       — Держись от меня подальше до конца ночи. Я не собираюсь идти домой один.       — Верно, не собираешься. Мы живём вместе.       Он замечает мой пустой стакан и ахает так, будто пол разошёлся трещиной:       — Плохо. Исправлю.       Он выхватывает стакан и мчится прочь — толпа послушно расходится перед его внушительной фигурой, — и я, честно говоря, не уверен, куда он собрался, учитывая, что стол с выпивкой прямо здесь, уставлен       десятками вариантов алкоголя. И ещё немалым числом бутылочек с зельями с этикетками вроде: ПО-НАСТОЯЩЕМУ ВЫРУБАЕТ — БЕЗ ПОХМЕЛЬЯ, ГАРАНТИЯ! и СЖИЖЕННЫЕ ВОЛШЕБНЫЕ ГРИБЫ: СО ВКУСОМ ПИЦЦЫ С АНАНАСАМИ.       Я морщу нос.       Боги, надеюсь, я выпил всё-таки дешёвую водку.       Кресцентия делает ещё глоток пива. Я ловлю взглядом его губы на горлышке бутылки, и моя реакция вступает в конфликт с просьбой Орока не спать с его тиммейтами. Он серьёзно просил? Стоит ли доказывать Кресцентии, что я вовсе не «слишком много хлопот»?       Хотя если я всё же попробую с ним замутить, пусть и на одну ночь, не начнёт ли Орок снова обвинять меня, что я скатываюсь в безрассудство? У меня бывали случайные связи без его осуждения, так что, возможно, дело было именно в том, что он подумал — я привязал это к услуге.       Слишком много мысленных кульбитов ради оргазма, в котором я даже не уверен—       Меня швыряет в Кресцению, и он, вскрикнув от удивления, распластывается о стену.       Я разворачиваюсь к Ороку и удерживаю его.       — Чувак, что за—       — Нам надо уходить, — говорит он, почти утыкаясь лицом в моё. — Себ. Нам нужно уйти.       — Тебя не было две секунды. Никак ты не мог так напортачить, чтобы—       — Элетиор здесь.       Я сильнее сжимаю ткань его футболки. Перекидываю взгляд через его плечо, прочёсывая вечеринку.       Вокруг нас толпа, все уже далеко за гранью опьянения: руки мелькают в воздухе, головы мотает в такт музыке или откидывает назад в смехе.       У стены, разделяющей столовую и кухню, облокотившись, стоит фигура. Элетиор Тураэль — весь из длины и роста: длинные чёрные волосы, с одной стороны выбритые; длинные, тонкие, полуэльфийские уши; длинные конечности под чёрной футболкой и чёрными штанами; тяжёлые ботинки — будто он приехал сюда на мотоцикле, хотя, да щас. Тураэлю позволено играть в крутость: чёрные татуировки, тянущиеся по шее и рукам, резко контрастируют с бледной кожей; но чтобы быть по-настоящему крутым, пришлось бы опуститься на такой уровень маргинальности, на который он не способен.       Он слушает, что там бормочет кто-то из его компании, тянется за напитком на столике за спиной — и его взгляд сцепляется с моим.       Узнавание меняет выражение Элетиора. Сводит его гримасой отвращения.       И без того дробный пульс уходит в ультразвук. Я уже не слышу его гула в ушах.       — Себ, — умоляет Орок. — Нам надо уходить. А вдруг он знает, что мы были в его лаборатории? О боги.       — Эй. — Я отрываю взгляд от Элетиора, будто всплываю из-под воды: звук снова бьёт, движение ускоряется, — беру лицо Орока в ладони, чтобы его налитые кровью глаза сфокусировались на мне. — Ты всегда становишься сверхпараноиком, когда пьёшь. Мы в порядке.       Иво хлопает Орока по плечу:       — Может, пока без крепкого. И перестань делать всё, что велит этот придурок.       Кресцентия наклоняет бутылку в сторону Иво.       — Под это я выпью. Из-за чего вообще ваша вражда? Эвокация и призыв — по сути одно и то же.       Мои ладони всё ещё на лице Орока, так что когда мы оба поворачиваемся к нему выглядит это более чем нелепо.       Есть немало заклинаний, доступных всем магам. Но на верхних уровнях всё распадается на жёсткие классы: эвокация использует магическую энергию, чтобы создавать неодушевлённые вещи, например магический огонь. А призыв тратит магическую энергию, чтобы притянуть к колдуну неодушевлённое дерьмо, откуда бы оно ни пришло; никакого сотворения, ничего нового — просто нечто готовое, принадлежавшее кому-то другому, и бац.       — Эвокация творит из магической энергии. Творит. Как… как… Мы — художники, — я отпускаю Орока, указываю на Кресцентию, который уже, кажется, жалеет, что вообще заговорил, да ещё и почти трезвый. — А маги призыва — воры…       — Забавно. О том же хотел сказать и я.       Слова произнесены ровно настолько громко, чтобы перекрыть музыку, но сам голос — грозовая туча, и он врезается в мои нервы так, будто каждую застукало грозой врасплох.       Мы оборачиваемся.       К Элетиору.       Орок ругается, Кресцентия допивает остатки пива, а Иво закатывает глаза и ныряет за спину Элетиора, исчезая в глубине дома.       Я отмечаю это вскользь — всё внимание туннелем уходит на Элетиора; примитивная часть моего обезьяньего мозга орёт: угроза, угроза, угроза.       Элетиор смотрит на меня плоско и холодно.       Я отвечаю уверенной ухмылкой.       — Чем могу помочь?       Он чуть склоняет голову; его тёмные волосы ловят жёлтый свет блеском. Облако одеколона с нотами цветочного ветивера накрывает меня — настолько плотное, что лишь через миг становится ясно, что пахнет он.       — Хотя «вор» — неверное слово, — продолжает он, словно я не говорил. — Как зовут человека, который вламывается и что-то оставляет?       Моя ухмылка ширится — скорее обнажаются зубы, чем появляется улыбка.       — Санта-Клаус.       У Элетиора дёргается челюсть.       — Сегодня вечером мне звонили из университетской охраны, — говорит он. Голос ровный, несмотря на гул музыки; мне приходится смотреть на его рот, чтобы ловить слова. В нижней губе у него пирсинг «снейк байт». — Видимо, кто-то оставил в моём боксе кости, кожу и тарахтящий череп. Это вы хотите, чтобы я поблагодарил Санта-Клауса?       Значит, нашедшим был не он? Чёрт.       Тянет проверить время, но я сдерживаюсь; по моим прикидкам, Стен продержался едва четыре часа, прежде чем сохранные чары слетели. Дважды чёрт.       — Ничего себе, — говорю я. — Должно быть, ты очень плохо себя вёл, раз Санта оставил тебе такое.       Элетиор цокает языком.       — Тебе повезло, что ничего важного не пострадало.       — Минутку. — Я изображаю изумлённый вздох. — Ты меня в чём-то обвиняешь? Я всю ночь тусуюсь. Эти ребята подтвердят.       Орок покачивается и пожимает плечами. Отличная поддержка, дружище.       На выручку прыгает Кресцентия.       Он швыряет пустую бутылку на стол и сверлит Элетиора взглядом:       — Чертовски лицемерно являться сюда и бросаться голословными обвинениями, когда вина вашей семейки в парочке мерзких преступлений уже доказана.       О. Может, после этого нам стоит замутить.       Кресцентия однажды пропустил вечеринку — улетала в Вашингтон лоббировать перемирие после того, как где-то на Среднем Западе открылся очередной портал на Демонический План. Арканные Силы всегда отвечают на такое агрессивным контрударом, пока демоны или огненные элементали не просочились, но столь яростное уничтожение портала наносит окрестностям неисчислимый урон.       И кто поставляет львиную долю всего, что идёт на эти контрудары? У кого монополия на магическое оружие, смертоносные заклинания и даже специальную подготовку этих солдат?       У семьи Тураэль.       Но Элетиор игнорирует праведный запал Кресцентии — весь его фокус на мне.       Оттого, как самодовольно он выглядит, по позвоночнику пробегает ледяная дрожь.       — Я ни в чём и никого не обвинял, — говорит он мне. — Я точно знаю, что это не ты залез в мою лабораторию. Хочешь узнать, почему я так уверен? Почему я не назвал твоё имя охраннику, который мне звонил?       Его слова поднимают в моей голове другие голоса, разрастаются, накладываются, превращаясь в какофонию.              Это всё, на что ты способен?       Жалок.       Это на тебя потратили впустую.       Я отталкиваю Орока, и он меня отпускает. Не знаю почему. Может, он чувствует, как во мне падает жёсткость.       — Я с радостью оставлю тебя в покое после завтра, — говорю я Элетиору. — Мне отдадут этот грант, и я больше никогда не буду думать ни о тебе, ни о твоей семейке.       — О, малыш, — ласково протягивает он. — Мы оба знаем, что каждое слово здесь — ложь.       Я отворачиваюсь, меня заливает красным; вспышки чего-то скользят по рукам, ползут по телу — чёрт.       Кожа слишком тесная, грудь болит; пытаюсь расстегнуть воротник — и вспоминаю, что на мне футболка, остаётся лишь беспомощно тянуть хлопок, который будто душит.       Я спотыкаюсь о коврик в холле, дёргаю входную дверь и вываливаюсь в ночь.       Осенний холод вонзается в лёгкие. Пахнет мокрой листвой. Угасающей, плесневелой гнилью — но утешающе, с обещанием перемен времени года, значит, и ты можешь меняться вместе с ним.       За мной выходит Орок. Кресцентия — тоже. Но это Орок хватает меня за руку и дёргает, чтобы остановить, и я разворачиваюсь на него.       Он понимает. Понимает мгновенно — и отпускает.       — Разожми руки, Себ, — говорит он.       Я подчиняюсь, разминаю пальцы — и это чушь. Ничего не даёт. Несколько терапевтов приучали меня к таким упражнениям: в приступе злости сосредотачивайся на расслаблении напряжённых мышц; дыши глубже; возвращайся в тело, — но эти техники лишь злят ещё больше от самой необходимости успокаиваться.       Я не хочу успокаиваться.       Я не хочу отпускать.       Никому больше не пришлось успокаиваться, так почему я должен?       — Чёртов Тураэль, — говорит Кресцентия. — А? Богатый на кровавые деньги крысюк.       Это, вопреки всему, меня смешит. Настоящий смех, а не тот горький, резкий смешок, что выдавил из меня Элетиор.       Я срываю очки, протираю их и снова водружаю на место.       Кресцентия оборачивается к Ороку.       — Как думаешь, Себ вытянет пару раундов «Бласт-офф»?       Он не успевает ответить. Я стону, запрокинув голову, — почти неприлично.       — Боги, да.       «Бласт-офф» — тренировочная игра по роуболлу, на которую Орок каждые пару недель ворчит. Там стоит машина, плюющаяся огнём, и единственный способ её выключить — разогнать пламя до заданной температуры, что для магов означает одно великолепно разрушительное, взрывное заклинание: огненный шар.       С головой всё ещё запрокинутой я превращаю стон в тревожное повизгивание.       — Погодите. Вы хотите, чтобы я «без защиты», а потом «залпом шарахнул» вместе с вами?       Я растягиваю дурацкую улыбку в сторону Орока и Кресцентии.       Они переглядываются с видом людей, повидавших всё.       Орок поднимает запястье без часов.       — Ты провёл почти полчаса рядом с моими тиммейтами и не сделал ни одной шутки про роуболл. Я прям горжусь.       — Оу, милый, твоё одобрение для меня всё.       Орок опускает руку и хмурится на меня.       — Но ты точно в состоянии играть?       В его вопросе слишком много невысказанного.       Я киваю.       — Закончить вечер, что-нибудь хорошенько спалив? Именно то, что надо.       И в моём ответе — тоже.       Мелочи. Держись за мелочи. Делай вид и ещё немного делай вид — глядишь, однажды делать вид уже не придётся.       Орок выдыхает. Но всё же улыбается.       — Ладно. Пойдём жечь.       Кресцентия радостно вопит.       Мы разворачиваемся и, лавируя меж припаркованных машин, переходим дорогу и направляемся в кампус.       Даже с этим кратким всплеском эмоций, похоже, только у меня немногочисленный алкоголь уже сгорел в крови — или, может, Орок с Кресцентией выпили куда больше. Орок всё кренится вправо, пока я не пристраиваюсь под его руку, ведя его к полю для роуболла, а Кресцентия впереди пританцовывает и хихикает, икнув.       Разыграть — хороший способ сжечь стресс.       Ходить по вечеринкам — плохой способ сжечь стресс.       А вот реально что-нибудь сжечь? Лучший способ сжечь стресс.