The Entanglement of Rival Wizards

ДОРОЖНОЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ:

Тролль на мосту Саут-Стрит. Путешественникам рекомендуется выбрать обходные маршруты, даже если они уверены, что смогут отгадать загадку тролля. На место направлен отряд искателей приключений. Ожидаемое время снятия тревоги: два с половиной часа.

      Обычно уведомление о том, что отряд искателей приключений так близко, заставило бы меня вытаскивать Орока из похмелья, чтобы мы вдвоём постояли в толпе зевак. На шкале практиков оборонительной магии на одном конце — такие отряды, а на другом — Арканные Силы; разница между тем, чтобы взрывным заклинанием перекрыть старые тоннели метро и выкурить орду нежити-пикси, и тем, чтобы тем же взрывом снести половину городка вместе с якобы складом яиц драконов. Дружелюбный «дворовый» отряд искателей приключений обычно — бодрое начало дня —       — за исключением того, что мост Саут-Стрит — это мой путь в кампус.       Я был готов к этому утру. До того как вчера вечером мы с Ороком наведались в Лабораторию Призыва, вся моя парадная одежда лежала в чехле, мессенджер-сумка стояла у ноутбука, рядом с распечатками моего грантового предложения и дорожным кейсом с компонентами — мой кожаный ремень, согласитесь, не особо парадный. Я заказал завтрак на доставку ни свет ни заря, вопреки заоблачным тарифам Ghostmates и привычке их духов-курьеров хлопать кухонными шкафчиками и греметь трубами. Мне оставалось только проснуться, в душ, схватить свои вещи и приехать в кампус не просто вовремя, а заранее, чтобы переодеться в кабинете ассистента, а не ехать в парадном в автобусе.       Но как там говорится? Когда смертные смеются, боги строят планы? Или наоборот. Видимо, прошлой ночью я хохотал слишком громко, играя в пьяный «Бласт-офф» с Ороком и Кресцентией, потому что сейчас, святой ужас, меня по полной имеют чьи-то божественные планы.       Моя парадная рубашка так и не попала в чехол. Чёрт, она даже из стиралки в сушилку не перекочевала, так что сейчас это жёсткая, заплесневелая тряпка, которая болтается в режиме быстрой сушки вместе с надеждами, молитвами и парой антистатиковых салфеток.       А мой заказанный кофе, в котором должен был быть дополнительный шот харизмы — да-да, понятно, эти «зелья» по факту сахарный сироп, но я не брезгую и плацебо, — имел дополнительный шот чего-то, но уж точно не харизмы. Меня вибрирует из кожи, пока я открываю приложение транспорта Филадельфии и проверяю альтернативные маршруты, и… стоп, у меня ногти чуть обломаны? Это вообще важно? Этот бранч ради объявления получателя гранта, но всё равно шанс познакомиться с университетскими шишками и выпускниками, которым приспичило явиться, и — чёрт. Надо взять визитки. Я успею их сделать? Есть ли заклинание для визиток? Я могу…       Что было в том кофе.       Я мечусь по комнате — от окна к двери — и рычу на телефон, пока грузится приложение.       Новый расчётный маршрут: сорок минут до кампуса.       Я закладывал пятнадцать — столько обычно и уходит.       Запихиваю телефон в мессенджер-сумку, хватаю чехол с одеждой и лечу в коридор. Ванная ещё открыта, пар после моего душа делает верхний этаж нашей двухуровневой квартиры душным. Грохочу вниз по лестнице, затёртый ковролин скользит после десятилетий жильцов, и я едва не подворачиваю лодыжку, спотыкаясь и скатываясь в гостиную.       — Мам, у меня не похмелье, клянусь.       Огромная туша Орока распластана на нашем диване: одна нога закинута на спинку, бутылка воды балансирует на лбу. Он всё ещё в вчерашней одежде, от которой всё вокруг слегка тянет гарью, телефон прижат к уху. Глаза зажмурены, хотя шторы наглухо задёрнуты и свет идёт только из нашей убогонькой кухоньки, где урчит сушилка, а пуговицы моей парадной рубашки звякают в барабане.       — Да, я умею держать удар, — говорит он в трубку. — Я не… Мам. Мам. Нет, я никому не бросал вызов. — Он трёт переносицу. — Да, Себ был со мной. И он тут ни при чём в том, что мне не хотелось никого бить.       Я пролетаю мимо, спотыкаясь о пару кед Converse — моих, ах, они мне нужны; натягиваю их на ходу и не останавливаюсь, — а у Орока глаза так и не открываются, он катает бутылку воды по лбу туда-сюда.       Церковь Урзота Щитоносного вся про силу и физическое могущество. Большая часть того, что я о ней слышал, — мамины речи про то, как истинные приверженцы Урзота не демонстрируют слабостей вроде алкогольного похмелья, или как они не скатываются в бессмысленную хлипкость академической стези вместо дела, где нужна грубая сила. Орок отвоевал себе послабления, сосредоточив учёбу на реликвиях Урзота и играя в команде по роуболлу. Несмотря на гордость за эти достижения и искреннюю любовь к сыну, его мама упорно видит во мне не более чем чёрную метку в его досье.       Мне бы отправить миссис Монро фото её мальчика во всём его «я умею держать удар» великолепии, а потом пояснить, что это я — тот, у кого нет похмелья, вопреки раздуваемой ею анти-Себастьянской пропаганде. Да, он выпил больше меня, но не суть.       Впрочем, отсутствие похмелья — единственное, что у меня сегодня в активе.       Сушилка тревожно дёргается, тряся всё на кухне, но цикл продолжается, и мой лихорадочный бег заканчивается у неё. Рубашка мне вообще нужна? Это настолько важно?       Если уйду прямо сейчас, успею в кампус. Примерно.       Я гляжу на свою заношенную футболку AC/DC и на миг думаю, что было бы весьма дерзко прийти в стиле «футболка под пиджаком», но потяну ли я такое?       Сомнение накрывает, точнее, догоняет, и я спотыкаюсь от того, с какой силой оно таранит мозг.       Знаете, кто потянул бы? Кто, вероятно, не опаздывает. Кто, скорее всего, уже в кампусе — отполированный и любезничающий с грантовым комитетом, ничуть не переживающий, что его планы после выпуска зависят от этого гранта, потому что если (когда) он его не возьмёт, у него всё равно будет тёплое местечко в одном из семейных бизнесов.       Хватаю недопитый кофе с прилавка — нет, ладно, переосмысливаю в последний момент и проверяю этикетку.       Шота харизмы, как я и подозревал, нет, зато к моему обычному фильтру добили квадрошот эспрессо. Меня отравили лишь кофеином и собственными неврозами.       Прекрасное, прекрасное утро. Всё норм. Всё под контролем.       Доберусь до кампуса, переоденусь на сверхсветовой и тихо просочусь, пока все набирают себе бранч. Ничего страшного. Решение о том, кто получает грант, уже принято; сомневаюсь, что комитет передумает из-за пары минут опоздания. Верно?       Я сверлю сушилку взглядом и всерьёз подумываю шарахнуть в неё огненным шаром.       — Да, я всё ещё хожу в церковь, — говорит за моей спиной Орок.       Я громко смеюсь.       Он отпускает бутылку, чтобы показать мне средний палец.       — Я знаю, — продолжает он матери в трубку. — Я всё ещё работаю с преподобным Дрегу. Да, мы встречаемся каждую неделю. Мам. Мам. Я не пришлю тебе свои отчёты по исследованиям. Тебе в них нечего будет читать! Там сплошные заклинания и уравнения, а не… да, я говорю с преподобным Дрегу и о душе тоже. Нет, я с тобой не грублю. Прости. Я сказал…       Ирония в том, что мама Орока толкает его проявлять силу, но его сила, направленная на то, чтобы постоять за себя, — не то, что она терпит.       Нет в мире звука слаще, чем противный писк нашей убогой сушилки.       Я торжествующе чирикаю и открываю её. Рубашка сухая, без складок и без этого мерзкого запаха плесени.       Видите? Всё налаживается. Всё хорошо.       Узел в животе, не связанный с крепким кофе, стягивается туже.       Я бережно укладываю рубашку в чехол и перепроверяю, всё ли взял. Почему кажется, будто что-то забыл? Скорее всего, так и есть. Наверняка приеду на бранч и пойму, что забыл штаны, и придётся идти в серых трениках.       Но нет, штаны я упаковал. И обычный ремень тоже. Смотрите-ка, я почти взрослый.       Дрожащими руками я промахиваюсь молнией по чехлу и разворачиваюсь, чтобы залпом добить кофе — он мне реально, реально не нужен, — и тут же впечатываюсь в грудь Орока.       Он всё ещё на телефоне, но свободной рукой затягивает меня в жесточайшие объятия. От него несёт дымом, а бок рубашки хрустит — подпалило на «Бласт-офф».       Но я позволяю ему обнять себя. Всего на секунду.       — При всей моей признательности, — шепчу я, — ты меня сейчас пропитываешь вонищей.       Он сжимает меня сильнее, прежде чем отпустить и шлёпнуть по макушке.       — Удачи, — мягко говорит он. — Ты надвигаешься, чтобы надрать ему задницу. — Вздрагивает. — Нет, мам, я никому не собираюсь надрать задницу; это метафора. Я не…       Он вздыхает, и между нами глухо гудит материнское внушение за то, что он не принимает семейную религию путём случайного размозжения черепов.       Я усмехаюсь, Орок мне подмигивает, и гложущая тревога отступает настолько, что удаётся сделать ровный вдох.       Я попаду на бранч. Я возьму этот грант. Я сделаю финальный проект, закрою диплом и следующим летом выйду в Фонд Clawstar.       Всё будет нормально.       Я сгребаю остальное, а Орок опирается бедром о кухонную стойку.       — Нет, Себ со мной в церковь не ходит, — докладывает он и ухмыляется мне, как ябедничая. — Он всё ещё язычник.       Я беззвучно артикулирую:       — Мудак.       — Точно, он у нас тщедушный! — радостно вторит он в трубку. — Я же вчера так и сказал.       — Я ухожу, — слишком громко объявляю я, распахивая дверь. — Ты уже рассказал маме, что тебя выгнали из команды по роуболлу?       Глаза у Орока распахиваются за долю секунды до того, как из телефона взвизгивает материнское: «ЧТО?!»       Из команды его, разумеется, не выгоняли. Разводить срач — это мой язык любви.       Я сладко улыбаюсь, захлопывая дверь.

***

      Транспортные заклинания запрещены в пределах городской черты. Подковёрный политический ход транспортного управления, чтобы оставаться «незаменимыми»; но никогда в жизни я ещё не был так близок к тому, чтобы нарушить закон — и это при том, что вчерашний взлом с проникновением и ещё пара сомнительных эпизодов в моём прошлом уже в зачёте.       Перекинутый маршрут в кампус швыряет меня вначале на троллейбус, потом на два разных автобуса, и, поскольку перекрытый мост спутал планы не только мне, везде толкучка, а трафик ползёт, как улитка. К тому моменту, когда автобус гремит к моей остановке, каждый возможный «что может пойти не так» успевает прокрутиться у меня в голове по два круга, и лишь когда дварфийка с двумя детьми хмурится на меня, я понимаю, что бормочу вслух.       Бранч начался десять минут назад.       Я срываюсь в спринт через кампус. Пятничная суета гудит вокруг, пока я зигзагом пролетаю меж корпусов и через Квад — огромный травяной прямоугольник между несколькими самыми большими зданиями. На его южной стороне высится корпус Белланор, место, которое я за последние годы видел чаще собственной квартиры: здесь квартируют Кафедра Эвокации и Кафедра Призыва. Банкетный зал, где проходит бранч, — в глубине здания, на противоположном конце от моего кабинета ассистента. Я мог бы убить драгоценные минуты, мчась туда переодеваться, но знаю, что совсем недалеко от банкетного зала есть отличный туалет.       Повернётся ли удача так, что там никого не будет и он не окажется, скажем, битком набит членами грантового комитета, застёгивающими ширинки у писсуаров?       Я бросаю кости и иду к туалету при банкетном зале; резиновые подошвы моих Converse визжат по плитке, пока я скольжу по коридору. В конце — люди в костюмах и красивых платьях снуют вброд из зала и обратно. Слышен только гомон разговоров и звяканье приборов, никаких официальных объявлений — ладно, время у меня есть.       Но я захлёбываюсь воздухом, а перекафеиненное сердце изо всех сил пытается пробить себе выход из грудной клетки; отчасти я задаюсь вопросом, почему ни разу не согласился на предложения Орока, цитата, «взять меня в оборот и привести в форму». Я жалобно визжу лёгкими и вваливаюсь в туалет у коридора —       — только чтобы боги разыграли свою последнюю партию за мой счёт.       Элетиор у раковины, моет руки.       Он поднимает глаза, когда я не слишком грациозно влетаю внутрь, прижимая к груди чехол с одеждой и мессенджер-сумку.       Он не в спортивных штанах и футболке.       Он — живая реклама того, почему костюмы должны быть сшиты по фигуре. Длинные волосы зачёсаны набок, на нём чёрный костюм с чёрной рубашкой и галстуком, туфли отполированы до блеска —       Чёрт меня дери.       Я забыл туфли.       Мой взгляд сам падает на ободранные синие Converse, прежде чем я заставляю себя встретиться с глазами Элетиора, чувствуя, как на коже подсыхает пот, как пушатся волосы и как молотит пульс в запястьях и горле.       Я оглядываюсь, отчаянно надеясь, что здесь есть кто-то ещё, кто стал бы барьером, — но нет. Мы одни.       Элетиор окидывает меня быстрым взглядом с головы до ног и приходит к тому же выводу, к которому пришёл бы я на его месте: мне крышка.       Самодовольная улыбка разворачивается на его лице.       Он спокойно вытирает руки, выбрасывает бумажное полотенце и приваливается к раковине.       — А я-то подумал, что ты впервые за всю академическую карьеру принял умное решение и решил пропустить бранч. Должен признать: явиться так, словно только что выполз из постели? Гораздо лучше. Для меня. Для тебя? — он цокает языком.       — Я не «выполз из постели». Не у всех из нас есть шофёры, чтобы возить нас по городу.       — Верно. Но у всех нас, по крайней мере, есть будильники, не так ли? — его улыбка язвительна. — Кто-то сочтёт твоё опоздание доказательством, что ты не воспринимаешь программу всерьёз, Себастьян. А другие, вроде грантового комитета, знают: ты уже доказал это в десятикратном размере.       Челюсть сводит. Вчерашняя стычка всё ещё болит, а всё, во что я влетал этим утром, капало на неё, как уксус — медленными каплями, — так что сил отмахнуться от его атак, пущенных с меткостью лучника, не осталось. Особенно когда он выглядит так, будто только что сошёл с рекламного щита духов: каждое его слово от этого будто тяжелее, приговор звучит, и я по всем пунктам «не дотягиваю».       Он вылизан и безупречен, собран и упорядочен.       Почему бы ему и не получить грант вместо меня?       Узел в животе — каменный. Занимает внутри всё свободное место.       Он не важен. Ничто из этого не важно, помнишь? Это лишь шум. Доберись до бранча. Возьми грант. Уткни его самодовольную физиономию в это.       Я перехватываю чехол и косясь смотрю на кабинки, но в голову тут же лезет картинка, как я макну рукав рубашки в унитаз, так что переодеваться придётся здесь, снаружи.       Похоже, Элетиор читает мои мысли. Его улыбка становится хитрее, и он не двигается с места, откинувшись на раковину и скрестив щиколотки так, что штанина приподнимается и над низким носком мелькает полоска кожи.       — Начало презентации через… — он смотрит на часы, которые, вероятно, стоят больше моей годовой аренды, — семь минут.       Он вскидывает на меня глаза: насмешливые, вызывающие.       Мне кажется, что трескается коренной зуб.       — Уйдёшь?       С нарочитой обстоятельностью он поворачивается к зеркалу и проводит пальцем по брови.       — Не думаю. Туалет ведь общественный, не так ли?       Игра в «кто струсит первым».       Нахуй его. Нахуй это утро. Нахуй всё.       Я закидываю чехол с одеждой на дверь одной из кабинок и плюхаю мессенджер-сумку на раковину рядом с ним.       Его взгляд в зеркале вспыхивает и встречается с моим. Секунду, слишком долгую, мы смотрим друг на друга — вызов густой, как июльская духота.       Не тот день, дружок, чтобы со мной связываться.       Та часть меня, из-за которой Орок всегда боится, что я её выпущу, взрывается из души, как бешеная собака, оскалившись; и прежде чем я успеваю что-то обдумать, я скидываю пиджак, снимаю очки, хватаю подол футболки и стягиваю её через голову.       Наши взгляды размыкаются. В тот миг, когда ткань скользит по лицу, я возвращаю очки — и снова его вижу.       Тишина меж нами выгибается дугой. Разница между «ну давай, подходи» и чем-то, что берёт узел в животе, поливает его керосином и чиркает спичкой по моим нервным окончаниям, чтобы поджечь.       Огонь вспыхивает, высвечивая один-единственный факт:       Я полуголый перед ним.       Элетиор дважды быстро моргает.       По коже бегут мурашки холода, я вздрагиваю, хоть в туалете тепло — конец ноября всё-таки.       Элетиор переводит взгляд обратно на своё отражение.       — Шикарно, — говорит он, но выходит хрипло.       — Я и не притворялся, — огрызаюсь я.       Тянусь развязать шнурок на трениках, и он кашляет — рвано, скомкано.       — Ради богов, — сипит Элетиор и почти бегом идёт к двери.       Я должен бы почувствовать удовлетворение от победы в этой игре. Но что-то вновь съезжает с оси — он снова встряхивает меня; меня утомило, как он раскачивает мой мир; мне осточертело это соперничество; с меня хватит.       — Зачем ты здесь? — рявкаю я, когда он тянется к ручке. — С какого перепугу тебе упёрся этот грант? Что ты с ним сделаешь такого, чего твоя семья всё равно не смогла бы оплатить?       — Дело не только в финансировании, — произносит он в сторону двери. — У этого гранта есть вес.       Пламя захватывает меня. Ярость, месяцы натуги — всё прожигает изнутри, и рот говорит сам, минуя мозг.       — То есть для тебя это только престиж? Боги, так ещё хуже. Даже если ты возьмёшь грант, все мы, кто живёт в реальном мире, будем знать, что ты его не заслужил; ты получишь его из-за своей фамилии. Ты ни на что сам не способен, напыщенный придурок.       Плечи у него каменеют под пиджаком, сидящим на нём, будто литой, как жидкость.        Участок шеи вспыхивает цветом — алый поднимается по боку лица.       Он медленно разворачивается ко мне. Шерсть на загривке будто встаёт дыбом — звериным нутром чую хищника рядом.       Его тяжёлый взгляд скользит вниз по моему телу, и на этот раз я вздрагиваю от обнажённости.       — Зато обо мне будут знать, — говорит он, возвращая глаза к моим. В них больше нет вызова. Только мучительная ненависть. — А ты так и останешься инфантильным долбоёбом, который сдохнет в безвестности, потому что тебе нечего по-настоящему дать этому миру.       Уверенность, с которой он это произносит, вышибает из меня воздух.       Туалет гулко откликается хлопком двери за его спиной.

***

      — Мистер Уолш, где вы прячетесь?       Профессор Томпсон хлопает меня по плечу, пока я сажусь рядом с ним. Я незаметно запихиваю чехол с одеждой и сумку под стол — вместе со своими ногами в кедах Converse. К счастью, остальные за нашим столом заняты беседой: непринуждённо болтают и щиплют кусочки киша и мини-выпечки.       Широкий банкетный зал с одной стороны сплошь в окнах: яркий утренний свет заливает полдюжины круглых столов с скатертями и цветами, а от буфетных столов по краю зала тянет сиропом и беконом. Большинство гостей — выпускники и преподаватели Департамента магеус-исследований, но я сразу вычленяю других соискателей. Нас всего четверо. По словам моего научного руководителя, фавориты — Элетиор и я.       Из-за часто ярко выраженной конкуренции в нашей области комитет сообщил лишь минимум деталей по каждому проекту. Я понятия не имею, на что именно рассчитывают другие соискатели; знаю только, что тема Элетиора наделала в отборочной комиссии шума — как и моя.       Взгляд цепляется за него: он сидит за одним из столов поближе к трибуне, мило улыбается сидящему с ним мужчине.       Я поворачиваюсь обратно к Томпсону.       — Простите, сэр. Я…       К трибуне выходит доктор Давьерас. Он входит в университетское правление и возглавляет отборочный комитет — и он с Кафедры Призыва, но я стараюсь не придавать этому значения.       Он поправляет микрофон.       — Спасибо всем, кто пришёл, — говорит он, и гул разговора стихает.       Томпсон приподнимает бровь.       — Не переживайте, — шепчет. — Мы сделали всё, что могли.       Он не только профессор, у которого я ассистент, но и тот, кто рекомендовал меня на этот грант и помог вылизать заявку.       Я ёрзаю на стуле и жалею, что не успел схватить питьё. В горле наждак. В туалете я сделал всё, что мог, но, наверное, всё равно выгляжу так, будто меня по дороге в кампус накрыло ураганом.       — Нам приятно представить очередной Грант на исследования Магеуса, — говорит Давьерас. — Из года в год нас поражает качество получаемых заявок. Этот год не стал исключением. Планку студентов Университета Лесиара по-прежнему задают те, кто учится на программах Магеуса.       Колено прыгает. Я сжимаю кулаки, прикусываю язык.       Это происходит. Слишком рано и слишком медленно одновременно, и я всё ещё ощущаю, как пугающая доза кофеина бушует в сосудах.       — В особенности комитет хотел бы отметить два проекта.       Дышать невозможно. Больше никогда. Здесь покоится Себастьян Уолш; задохнулся на бранче.       — Первый — от Элетиора Тураэля—       Тьфу.       — …аспирант Кафедры Призыва, который планирует использовать свою степень, чтобы продолжить важную работу, которую его семья ведёт в нашей стране и по всему миру в сфере магической обороны.       Магическая оборона. Ага. Такая уж безобидная.       — Проект мистера Тураэля предполагает изучение ограничений энергосвязи между призывателем и призванным предметом.       Я не смотрю на Элетиора. Мельком чувствую его взгляд, но продолжаю держать фокус на ведущем.       Томпсон подталкивает мой ботинок, чтобы я перестал трясти ногой.       — Наш второй примечательный соискатель, — говорит Давьерас, перекладывая бумаги на трибуне. — Себастьян Уолш, аспирант Кафедры Эвокации…       Во рту привкус крови. Я выдёргиваю зубы из собственного языка.       — …который планирует использовать свою степень, чтобы внести вклад в разработку заклинаний в некоммерческом секторе. Предлагаемый мистером Уолшем проект посвящён ограничению энергии, извлекаемой из компонентов при произнесении заклинаний.       Давьерас поднимает взгляд на зал.       — В этом году комитет столкнулся с любопытной задачей, — говорит он. — Оба наших фаворита исследуют связь и контроль энергии в процессе колдовства.       Я едва удерживаюсь, чтобы не фыркнуть. Этот парень что, с Кресцентией советовался?       — Как вам известно, — продолжает Давьерас, — между Кафедрой Призыва и Кафедрой Эвокации всегда существовало дружеское соперничество. И поначалу решение комитета ложилось вдоль этой линии. Что поддержать: эвокацию или призыв? Но вопрос шире, чем разделение по кафедрам. Преимущества поиска способов ограничивать и контролировать энергию в заклинаниях показались важными не только отборочному комитету, но и университетскому правлению. Наше решение свелось к тому, что наилучшим образом послужит магическому сообществу в целом.       Сердце уходит в пятки, будто вся грудная клетка превратилась в зыбучий песок.       Послужит магическому сообществу.       Семья Тураэль — одна из голов элитного магического сообщества. Они выберут Элетиора, да?       Накрывает волной — реальность, что придётся искать финансирование где-то ещё. Если я хочу выпуститься. Если хочу удержать интерес Clawstar. Если хочу доводить заклинания до тех, кому они нужны. Да, можно метаться в поисках иных источников, взять ещё один кредит, почему бы и нет? Но это время. Время, которого у меня вряд ли хватит, чтобы стартовать в следующем семестре.       Но… Я мог бы позвонить отцу.       Я выпрямляюсь. Да чёрта с два я сломаюсь. Да чёрта с два покажу слабость. Всё кончается, когда кончается, боги свидетели.       — Учитывая потенциальные выгоды исследования ограничений энергии в заклинаниях, — говорит Давьерас, — и важность междисциплинарного взаимодействия, комитет решил предоставить отдельное лабораторное пространство, а также увеличить финансирование гранта…       Я подаюсь на край стула. Что? Отдельная лаборатория? И — больше денег?       — …в формате совместной работы — сразу Элетиору Тураэлю и Себастьяну Уолшу.       Всё внутри застывает. Быстросохнущий цемент.       Зал на миг замирает. Затем проходят шёпоты — ничего негативного, в основном любопытство и интерес.       Томпсон трясёт меня за локоть, его лицо расплывается в радости.       — От мистера Тураэля и мистера Уолша ожидается, что они в полной мере воспользуются этими ресурсами, — говорит нам Давьерас, — не только исследуя свои проекты, но и выявляя пересечения призыва и эвокации в вопросе ограничения энергии заклинаний. Весной они совместно представят свои результаты. Единый проект между этими кафедрами — признак роста нашего сообщества, и мы, отборочный комитет, с нетерпением ждём, что мистер Тураэль и мистер Уолш смогут сделать вместе.       Вместе.       Совместно.       Коллаборация.       О. Мои. Боги.       Зал взрывается аплодисментами, и Томпсон толкает меня локтем.       Ещё раз.       В третий раз.       — Поднимайся туда, — шипит он, и я двигаюсь на автопилоте.       Я встаю. Люди хлопают.       Через зал поднимается и Элетиор. Все остальные остаются сидеть, так что смотреть получается только на него, пока мы вдвоём сходимся к трибуне.       Лицо у него непроницаемое — пока наши взгляды не встречаются.       Та ярость, что он показывал в туалете, вспыхивает снова, как лесной пожар, вырывающийся из-под контроля.       Я слишком прочно застрял в шоке и могу лишь таращиться на него.       Всегда предполагался один получатель гранта. Или я, или Элетиор — и это хотя бы одному из нас навсегда заткнуло бы рот.       Мы подходим к трибуне, и Давьерас ставит нас по разные стороны от себя. Аплодисменты не смолкают, фотограф делает снимки нас троих.       Я приказываю себе улыбнуться.       Нет, не выходит.       — Э… сэр… — начинаю я, горло всё ещё наждачное, выходит хрипло.       Давьерас сжимает мне плечо. Крепко.       — Я знаю, это нетрадиционно, — говорит он сквозь уголок рта.       Элетиор тоже слышит, мельком бросает на меня ещё один ледяной взгляд.       Давьерас перехватывает его и вздыхает.       — В нашем сообществе нет места детским конфликтам, мальчики. — Он улыбается мне, потом Элетиору, и щёлкают новые кадры. — Вы будете работать вместе. В рамках гранта у вас будут ежемесячные встречи со мной и вашими научными руководителями, чтобы мы были уверены в прогрессе. Мне не терпится услышать, как вы возьметесь за эту задачу. Это большая честь и свидетельство того, насколько мы верим в каждого из вас.       Я ожидал почувствовать одно из двух: восторг или ярость. А что делать с… онемением — не знаю.       Я получил грант. Получил финансирование — даже больше. И отдельную лабораторию. Я смогу сделать проект и выпуститься. Моё будущее кладут мне в руки.       Только вот всё это я получу, работая бок о бок с Элетиором Тураэлем.