The Entanglement of Rival Wizards

      Я нашёл кольцо в ящике для носков Элетиора.       Такое себе тайник; почти уверен, он хотел, чтобы я его нашёл. Это подтолкнуло меня проверить, где спрятал своё — под шаткой половицей перед нашим шкафом — и, как и следовало ожидать, наложенная мною охранная печать была взломана.       Итак.       Он знал, что я собираюсь сделать предложение.       Я знал, что он собирается сделать предложение.       Так началась маленькая войнушка: мы не признавались друг другу «я знаю, что ты затеял», продолжая делать ровно то же самое.       Будто мы смотрели слезливую романтическую комедию, и в момент, когда один персонаж делает предложение на фоне сверкающей Эйфелевой башни, Элетиор толкает меня локтем:       — Как тебе? Ты бы хотел что-то в таком духе?       Я решил, что он шутит. Пока на его телефоне, когда он показывал рецепт для ужина, не выскочила реклама поездки в Париж, и он не швырнул трубку через всю кухню так, что треснул чехол. Это не помешало мне заметить строку: «Завершить бронирование сейчас!»       Нет уж. Париж? Во-первых, мы это не потянем; во-вторых, только через мой труп он станет делать предложение так, будто приз в этих отношениях — я. Приз — он. Он — весь чёртов джекпот, и на одно колено встану я, признаюсь, как я люблю этого мужчину, и надену кольцо ему на палец.       Я начал изучать, как создать портальное карманное измерение. Небольшое и уютное, только для нас двоих, с зарослями, как в джунглях.       Но, видимо, оставил ноутбук открытым, потому что вскоре нам стали приходить письма, адресованные Элетиору, от пикси-небесных писцов с вопросом, не передумал ли он насчёт их услуги для признания.       Я подумал: да к чёрту. Хочет играть? Поиграем. И начал раскладывать по квартире буклеты про управляемые друидами люксы на кронах деревьев и их романтические пакеты.       На что Элетиор ответил вопросом, не страдаю ли я клаустрофобией — что? — и невзначай упомянул, что у коллеги помолвка прошла на подводной прогулке «Атлантис».       Не успел я оглянуться, как прошло семь месяцев, и я почти не думал о суде.       Ну ладно. Вру.       Но я не падал в привычную спираль — и, подозреваю, именно ради этого Элетиор и подталкивал наше соперничество: отвлечь меня.       А значит, тем важнее сделать предложение первым мне.       Не в Париже, не в карманном измерении и не в разухабистой поездке — слишком дорого. Не небесной надписью от пикси и не за романтическим ужином — слишком приторно.       Стоя у рабочего шкафа с компонентами и бездумно уставившись на банки с меловой пылью, я барабаню пальцами по полке и в сотый раз прокручиваю все свои планы. Снова.       Я знаю: после сегодняшнего наше перетягивание каната выйдет на финишную прямую, так что мне надо успеть сделать предложение до него. Насколько знаю, всё готово. Осталось дать отмашку.       Но не слишком ли очевидно? Слишком просто?       Я бьюсь лбом о полку.       Ничто его не достойно. Ничто ему не впору.       Телефон на столе вибрирует.       Я вздрагиваю, холодный пот ничуть не гасит лихорадочную энергию, что весь день жужжит во мне. И, хоть я мог бы пожаловаться, что звонок сбил меня с мысли, мыслей у меня и так нет — и это уже заразно: доказательство — мои двое лаборантов одновременно отскакивают от таблиц, в которые должны были вбивать данные, и принимаются действовать так, будто репетировали этот момент.       — Все, ЗАТКНУЛИСЬ! — визжит Олайра, и полдюжины перегороженных исследовательских зон в этом длинном лабе мгновенно замолкают.       Скогрин хватает мой вибрирующий телефон, подкатывает ко мне мой офисный стул и суёт мне и то и другое.       Головы поочерёдно высовываются из-за перегородок. Посреди комнаты руководитель отдела, доктор Зиши Зуараши, появляется в дверях своего кабинета с осторожной улыбкой.       Внимание всей лаборатории Фонда Clawstar приковано ко мне.       А я таращусь на телефон в руке Скогрина; тревога во мне такая мощная, что, кажется, вот-вот собьёт к чёрту любые эксперименты вокруг.       На экране: ПАПА.       Элетиор хотел, чтобы мы оба сегодня взяли выходной. Но я зарубил это на корню: меня тошнило от одной мысли провести весь день, меряя шагами нашу крошечную квартиру. В итоге я именно этим и занимался, только вместо квартиры наматывал круги по своему тесному рабочему месту — и теперь телефон жужжит, а Элетиора рядом нет.       Нет, это даже к лучшему. Я не хочу, чтобы он был здесь. Я сказал отцу звонить мне, не Элетиору. Я хочу узнать новости первым.       Эта мысль отгребает достаточно тревоги: я вздрагиваю, втягиваю воздух и беру трубку.       Тишина — хоть иголку роняй — душит. Хочется зыркнуть на коллег за их любопытные рожи, но могу ли я их винить? Они прожили этот иск вместе со мной почти всё моё время в Clawstar — либо получая новости от меня, либо из кликбейтных статей.       БЫВШИЕ УЧАЩИЕСЯ КЭМПА МЕРЕТИЛ ПОДАЮТ В СУД ИЗ-ЗА «ЯКОБЫ» ПЛОХОГО ОБРАЩЕНИЯ       Я до сих пор не знаю, какое слово в том первом заголовке бесило меня сильнее: «якобы» или «плохого». Но прошло четыре года заголовков куда злее, четыре года качелей общественного мнения — «Они говорят правду?» «Или врут ради внимания?» — четыре года ожидания суда, а потом и самого суда, с бесконечным пережёвыванием каждой детали тех летних смен, что пытались меня сломать. Но я выжил.       Я выжил.       И этот звонок тоже переживу.       С комом в горле я отвечаю и прижимаю телефон к уху.       Скогрин и Олайра ворчат, явно недовольные, что я не включил громкую связь, но я отмахиваюсь — они меня игнорируют — и оседаю в кресло у стола.       — Привет, пап.       — Виновны.       Одно слово. Даже не поздоровался.       Одно слово — и я складываюсь пополам, локтем упираюсь в колено, закрываю лицо рукой, и это чудо, что телефон всё ещё прижат к уху.       — Что? — сиплю я, потому что мне нужно… это ведь не…       — Вынесли приговор, — говорит папа, и я слышу по голосу, что он улыбается. — Их признали виновными по тридцати четырём пунктам: небрежность, должностные нарушения, грубое злоупотребление магией… Хочешь, перечислю весь список?       Я смеюсь сквозь слёзы; глаза жжёт.       — Нет, не надо.       — Точно? Там ещё тот список, — он усмехается. — Я бы его даже в рамку… повесил у себя в кабинете…       — Себастьян! — мамин голос. Она перехватывает телефон. И рыдает. — О, милый, я так счастлива за тебя. За тебя и за Орока. О! Нужно позвонить Ороку! Мейсон, ты звонил Ороку?       — Я ещё…       — Позвони!       — Позвоню, но мы вообще-то сейчас говорим с твоим сыном.       Я улыбаюсь.       Потому что они подшучивают друг над другом — лёгкая, праздничная перепалка.       Потому что такими они были, когда я был ребёнком, до того как лагерь Меретил встал между нами, и всё, что я получал от них, — разочарование и стычки.       Я улыбаюсь, потому что после четырёх лет сомнений, стоит ли рвать наружу свою самую глубокую боль на весь свет, ответ у меня есть — но то, что сейчас стучит в моём теле, даже не об этом.       Лагерь Меретил и люди, руководившие проектом «уроборос», понесут ответственность за содеянное. Наш иск подтянул другие обвинения, и остальные напарники из нашей тренировочной группы — те, кто исчез, кто вылетел, — пришли со своими историями, своими доказательствами. С этим обвинительным приговором компенсации получим не только мы с Ороком; с этим приговором денег, которые лагерь Меретил будет нам всем должен, им не хватит, чтобы продолжать работу. Их закроют.       Всё кончено.       Но на этом я не зацикливаюсь.       Отец снова берёт телефон.       — На выходных приедем праздновать, Себастьян. Люблю тебя.       И это тоже не то, на чём я зацикливаюсь — хотя отношения и с отцом, и с матерью теперь совсем другие, я не узнаю нас по сравнению с теми людьми, что почти не разговаривали шесть лет. Я даже с братьями и сёстрами помирился.       Нет, то, из-за чего я всё ещё сгорблен, пальцы в волосах, — это подтверждение, что теперь я могу это сделать.       — Праздновать будем не только это, — говорю я.       На слове «праздновать» мои коллеги из «Клоустар» срываются на пронзительный радостный визг.       Папа хмыкает в трубку:       — Будем, да? Собираешься сделать предложение этому парню?       Где-то за ним мама визжит. Она обожает Тио, особенно с тех пор как он сменил сферу и они сблизились на почве взлётов и падений сестринского дела. Папа любит его не меньше, и сначала я думал, что его расположение — это попытка загладить вину, чтобы заслужить моё прощение; но они и правда ладят, и, думаю, ещё и потому, что папа понял: после того, как родная семья обошлась с Тио как дерьмо, ему нужна семья.       Улыбка расползается ещё шире, и я смеюсь, почти распадаясь от того, как уходит давление — от свободы.       Я почти уверен, что Тио тоже ждал, чтобы сделать предложение после приговора.       Не поэтому ли я не хотел быть с ним сегодня и попросил, чтобы сначала позвонил отец?       Абсолютно, блядь, точно.       Я вскакиваю с кресла. Олайра и Скогрин ликуют вместе со всеми, и в лаборатории гул — разговоры, возбуждение; я устроил импровизированную вечеринку.       Моя начальница кивает мне из-за перегородки лаборатории, считывая невысказанный вопрос на моём лице: можно я свалю пораньше?       — Да, пап, — вытираю влажную щёку рукавом. — Я прямо сейчас еду делать этому парню предложение.       

***

      Папа кладёт трубку, пообещав пока не посвящать Тио и сказав, что позвонит Ороку. Мы и так собирались собраться сегодня вечером — вне зависимости от вердикта: я, Тио и Орок. Он всего пару месяцев как вернулся в Филадельфию после того, как «Адские Псы» увели его у «Химер» из Вегаса, и то, что он снова в одном городе со мной, особенно в такой день, почти заставляет поверить, что боги вроде его хоть немного о нас заботятся.       Но праздновать — вечером. Дам себе прочувствовать этот вердикт, когда увижу Орока лично, и мы оба сможем выдохнуть.       А сейчас у меня есть парень, которого нужно превратить в жениха.       Окрылённый — такой лёгкий, что мог бы долететь до другой части города на одном счастье, — я запрыгиваю в автобус и пишу сообщникам (паре коллег Тио) по Операции «Предложение», даю отмашку запускать всё в действие. В ответ прилетают большие пальцы вверх, а я, как дурак, улыбаюсь в экран со слезами на глазах. На меня бросают пару странных взглядов за то, что я то шмыгаю, то смеюсь без причины, но эй, мы и не такое в автобусах видали.       Это случается. Реально случается. После месяцев, что мы мучили друг друга планами роскошных предложений, я наконец увижу его палец с моим кольцом.       Уверенность держится до тех пор, пока не остаётся две остановки до работы Тио — и он пишет.              Тио       Ты получил известие от своего отца?       Ничего подозрительного: он знает, какой сегодня день.       Подозрительно — подмигивающий смайлик, который прилетает следом.       Я выпрямляюсь, рабочие хаки соскальзывают с пластиковой лавки автобуса, и я сверлю взглядом этот смайлик.       Почему… почему он подмигивает, задавая такой вопрос?       Папа обещал не звонить Тио. Мог ли Тио узнать иначе? Мои коллеги-то в курсе. Может, Скогрин ему написал? Вот же гад…       Пока автобус довозит меня до остановки, папа не отвечает на моё обвинительное сообщение — как и никто из «Клоустара». Даже Орок молчит, хотя я знаю, что он сегодня буквально прирос к телефону.       Я прищуриваюсь. Подозрение — горячее и настойчивое.       Чёртов подмигивающий смайлик.       Я поджимаю губы и проверяю, на месте ли кольцо в моей сумке.       Сегодня Тио получит предложение, хоть посреди улицы.       Бодрым шагом пролетаю квартал от остановки до работы Тио, кручусь пальцами с коробочкой в переднем кармане сумки. Город дышит позднелетним жаром, как духовка; миражи колышутся в воздухе, на мне выступает пот, и тут меня окатывает блаженной прохладой кондиционера, когда я ныряю в «Харбор».       Орок потратил часть своих роуболльных денег, чтобы мы могли оставить маму Тио в «Блуминг-Гроув» на несколько месяцев после выпуска, но брать деньги у друга Тио было так же тяжело, как у своей семьи. С помощью доктора Хроска мы нашли «Харбор», и хоть в чём-то это совсем не «Блуминг-Гроув» — комнатные растения в палату доктора Холмс мы носим сами (ужас!) — персонал здесь столь же заботлив. Доктора Холмс приняли как родную мать, а Тио — с той же любовью: сначала устроили на административную должность, потом подбодрили пойти учиться на медбрата.       На аттестации после того, как Тио поступил в медшколу, я прямо сказал доктору Зуарэши, почему внезапно уткнулся в исцеляющие заклинания. Этому теперь учится и мой парень; если я могу придумать новые хилинг-спеллы или упростить старые, чтобы облегчить ему жизнь — я это сделаю.       Дежурная на ресепшене говорит по телефону, но, завидев меня, возбуждённо машет и прикрывает трубку ладонью:       — Всё готово, — шепчет. — Он сейчас на обходе, можете тихонько подниматься.       Я сияю, расписываясь в журнале.       — Вы лучшая. Пришлёте его минут через десять?       Она подпрыгивает на месте, вприсядку пританцовывая:       — Это так волную… Да, сэр, я на линии, — возвращается в разговор, но успевает одарить меня последней широкой улыбкой.       Как только я проскальзываю в лифт, выкапываю из сумки компоненты — недостающие детали, чтобы запустить всё, что запланировал.       На крышу лифт не ездит, но я поднимаюсь на самый верх, иду в лестничный пролёт и добираю оставшиеся два пролёта пешком.       Пока тянусь к двери, я уже дрожу с головы до пят; каждый толчок этой дрожи встряхивает во мне нужду, ту самую нужду, которую я изо всех сил давил весь этот суд.       Я хочу быть помолвлен с Тио.       Я хочу выйти за него замуж.       Я хочу наше «навсегда» — и хочу, чтобы оно началось сейчас.       Дверь бесшумно распахивается, и я выхожу наружу.       Полуденное солнце высоко и ярко в безоблачном небе — сочный фон к городскому пейзажу вокруг крыши. По идее меня должны бы атаковать гудки машин, крики прохожих и привычный филадельфийский хаос, но здесь… тихо. Это один из моих заклинаний — звукопоглощающий пузырь; и играет музыка. Это тоже я собирался включить.       Но я ещё не активировал эти чары.       Я замираю, придерживая дверь, и хмурюсь.       По краю тянется невысокая кирпичная стенка; лежаки для посетителей отодвинуты, а на их месте — плед для пикника.       Которого в моём плане не было.       Красно-белая клетка заставлена едой; по запаху — та самая паста с вялеными томатами и сливками, которая неизменно помогает Тио затащить меня в постель. Рядом с вазой распустившихся алых роз прислонена бутылка шампанского.       И вот у этих роз сейчас на корточках сам Тио — колдует над ними, бормочет себе под нос, подравнивая один цветок, чтобы лежал симметрично с остальными. Он ещё не заметил меня.       Этот засранец крадёт моё предложение.       Я ухмыляюсь.       Неудача для него: я отлично знаю своего будущего жениха и ожидал чего-то подобного.       Я ещё секунду держу дверь открытой, наблюдая.       На нём тёмно-синие скрабы — значит, он буквально недавно сюда взлетел; или просто знает, что в скрабах он мне особенно нравится. Длинные волосы заплетены в косу и скручены в пучок у затылка, чёрные линии татуировок пересекают шею и руки, пока он старательно поправляет вазу.       На внутренней стороне его левого запястья — свежая татуировка. Одна из наших рун, что не даёт магу выжимать компоненты до дна. Не магическая татуировка, просто рисунок.       Он сделал её для меня.       Широкоугольный объектив этого дня резко сужается, оставляя за кадром вердикт, иск, гонку «кто первым».       Сердце распухает, и я позволяю двери глухо захлопнуться за спиной.       Тио вскакивает на ноги. Улыбается, у глаз поднимаются уголки — и мне хочется захихикать от радости, что у него до сих пор такое лицо, когда он видит меня.       Я пересекаю крышу, оглядываю его подготовку и одобрительно свищу:       — Ну ни фига себе. Кто бы это ни сделал… — я указываю на ухо, на отсутствие городского шума, и на музыку. — Очень способный волшебник. Какой романтичный антураж.       Улыбка у Тио не меркнет, но он склоняет голову:       — Я… да. Я, вообще-то, довольно способный волшебник.       Эм.       — Что? Это сделал я. Я поставил эти чары.       Он фыркает:       — Я знаю, когда колдую. Это я всё устроил пару минут назад.       О боги. Он не стянул мои заклинания; мы просто подумали об одном и том же?       Ну, отчасти. Игра ещё не окончена.       Моя улыбка делается хищной, Тио чуть растерян, но тоже улыбается.       — И зачем, ох, зачем ты так старался? — спрашиваю я нарочито наивно, распахнув глаза.       Он хватает меня за рубашку и притягивает к себе, утопив меня в своём запахе — в нём самом — и прикусывает мои губы:       — Зачем, говоришь? Шалунишка.       — Шалунишка? Это ты про себя, да? Потому что ты никак не мог знать, что нам есть что праздновать, я же велел отцу не звонить тебе с новостями. Как бы ты там ни «узнал» — это нечестно и не считается.       — Кроме того, — Тио упирает палец мне в подбородок, — это я попросил твоего отца позвонить мне первым.       Я мрачно на него смотрю:       — Нет, не ты.       — Он рассказал мне о вердикте два часа назад. А тебе когда звонил?       — Я… — прикидываю. — Чтоб меня демоны…       Тио сияет, самодовольно упиваясь победой, и я позволяю ему это.       Мне нравится, когда он счастлив.       — Ты сговариваешься с моим отцом за моей спиной, — я просовываю большие пальцы под его рубашку, жаждя контакта кожи. — Что, честно, логично, потому что я сговаривался с твоими коллегами за твоей.       Голова Тио дёргается, по нему прокатывается волна удивления.       Я активирую последнее заклинание.       Вокруг нас вспыхивают десятки парящих огоньков — нежные световые всполохи заполняют воздух. Я сделал их зелёными и зачаровал принимать форму плетей плюща, так что на этой крыше мы оказываемся в своём собственном тайном фейском саду.       Тио смотрит на них, и мерцающий свет отражается у него в глазах, усиливая его восхищение.       Но он резко опускает взгляд — удивление смешивается с любовью, надеждой, обещанием.       Мы застываем на долю мгновения, всматриваясь друг в друга, впитывая момент, предвкушая.       Первым двигается он — отступает на шаг и вытаскивает из кармана коробочку для кольца.       У меня учащается пульс при одном виде, и мне почти неловко его останавливать.       Почти.       Он был со мной в каждую долбаную минуту этого иска. Пока дело двигалось к процессу, пока я давал показания и потом днями был практически в ступоре. Он был рядом, пока одновременно тянул учёбу на медбрата и работу здесь. Он был рядом, даже когда его семья пыталась надавить на него из-за того, что делал я. Он был рядом.       Он начинает опускаться на одно колено—       И взмывает вверх с вскриком.       Тио разворачивается, потирая щиколотку, и хмурится на пикниковый плед.       — Что за…?       Пока он снова поворачивается ко мне, я уже стою на одном колене, с собственной открытой коробочкой.       — Тио, — говорю я, сам удивляясь, что вообще могу говорить под напором этой силы; счастье давит, как плотина, будто пытается вытолкнуть вопрос слишком рано.       Его губы приоткрываются.       Но он не останавливает меня. Не пытается перехватить инициативу.       Он просто смотрит на меня сверху вниз, и глаза у него увлажняются.       — Я люблю тебя, — наконец-то могу сказать ему. — Я любил тебя, даже когда думал, что ненавижу. Я любил тебя, пока мы учились опираться друг на друга. Я любил тебя, даже не понимая, почему ты любишь меня. Каждый день возможность любить тебя остаётся величайшей честью в моей жизни. Ты женишься на мне?       Тио срывается на смешок-выдох, его с трудом удерживаемое самообладание грозит опрокинуть его набок.       — Малыш.       — А? — я морщу нос в улыбке.       — Это было… — Он вновь косится за спину.       Тарелка пасты в сливочно-пармезановом соусе исчезает — кусок за невидимым куском.       — Ник, — догадывается Тио, и Ник довольно урчит.       С тяжёлым вдохом Тио возвращает взгляд ко мне, проводит языком по внутренней стороне щеки. Он раздражён, но глаза искрятся — и не только от изумрудных огней, танцующих вокруг.       — Так это «да»? — подталкиваю я.       Он раскрывает свою коробочку и показывает серебряное кольцо.       — Конечно, «да». Я хочу жениться на тебе уже много лет. Поэтому и сказал твоему отцу, когда начался этот процесс, что независимо от исхода он должен сначала сообщить вердикт мне.       Мой мозг проскакивает мимо его «да».       — Ты планировал это с самого начала иска? Четыре года?       Он кивает.       Жар расползается по груди, поднимается к лицу.       — Почему… — язык становится слишком большим для рта, горло перехватывает. — Почему ты ждал?       То есть как он вообще выдержал ждать; я-то мучился всего пару месяцев — и то было пыткой.       Выражение у Тио смягчается, становится невыразимо нежным.       — Какой бы ни был вердикт, я хотел, чтобы суд остался позади — чтобы считать это чистым листом. Хотел планировать с тобой будущее, и чтобы у тебя тоже было это будущее — незапятнанное.       Я захлопываю коробочку и вскакиваю на ноги.       Тио отшатывается от неожиданности, но я хватаю его за ворот скрабов и притягиваю к себе.       — Делай предложение, — говорю. — Я хочу, чтобы это сделал ты.       — Но ты—       — Я знаю. Но я хочу, чтобы это сделал и ты. — Я прижимаюсь к его губам. — Попроси меня, Тураэль.       Он заводит ладонь мне за шею, и радость играет у него на губах.       — Выйдешь за меня? — шепчет он.       Я киваю в поцелуе, улыбаясь. Мы оба улыбаемся так широко, что у меня будто сводит лицо, но я позволяю этому.       Я больше не хочу оглядываться назад. Теперь я хочу — и могу — смотреть вперёд.       И впереди меня — только он.