The Entanglement of Rival Wizards

      После моей презентации ничего больше не имеет значения.       Арасне пытается меня перехватить. Я пролетаю мимо, и она возмущённо фыркает. Я так же ловко обхожу Давьераса, Томпсона и Нарбета, пока не вырываюсь из банкетного зала и не несусь через Белланор-Холл, распахиваю заднюю дверь и уже тянусь к телефону.       Орок написал, что у Элетиора его нет.       Остаётся только одно место: «Блуминг-Гроув».       Я проверяю приложение общественного транспорта. Сейчас трафик небольшой, но всё равно показывает тридцать минут, и я рычу на экран, вприпрыжку мчась к остановке и прикидывая, потяну ли поездку через приложение—       — Мистер Уолш!       Я спотыкаюсь на тротуаре и отскакиваю от… Хордона?       Водителя Элетиора.       Лихорадочно оглядываюсь. Его машина у обочины, но Элетиора нигде, и я не успеваю задать ни одного вопроса, как Хордон уже распахивает для меня заднюю дверь.       — Он поехал навестить мать, — говорит Хордон.       — Он… прислал вас за мной?       Хордон поправляет полы пиджака, лицо неподвижно:       — Распоряжение мистера Тураэля было доставить его в «Блуминг-Гроув», несмотря на намеченную поездку на сегодняшнюю презентацию.       То есть… нет.       У меня взлетает бровь.       — Учитывая, что он изменил планы в отношении, насколько мне известно, крайне важного мероприятия, да ещё и выглядел… нетипично расстроенным, — продолжает Хордон, — я отвёз его в «Блуминг-Гроув» и досрочно вышел на перерыв.       Он чуть шире распахивает дверь.       Напряжение понемногу отпускает плечи, и я валюсь вперёд:       — Спасибо.       Он пожимает плечами — мол, входит в обязанности; будто не он только что сам по доброй воле заехал за мной.       — Стоять на месте!       Дверь Белланор-Холла распахивается в стену, и мы с Хордоном одновременно оборачиваемся: Арасне и семейство Тураэль указывают на нас пальцами, чуть запыхавшиеся; что для чопорных богачей равносильно полной растрёпанности.       — Мистер Уолш, — произносит Хордон. — Полагаю, нам следует поторопиться.       Я ныряю в машину.       Он спокойно обходится вокруг капота, пока Арасне со своей свитой несутся к нам.       — Пристегнитесь, мистер Уолш, — это единственное предупреждение, прежде чем он закладывает полный разворот на сто восемьдесят.       Шины визжат по асфальту, двигатель рычит, как зверюга в пещере, и где-то позади — или сбоку? нас крутит — Арасне орёт, что Хордон уволен.       — Эм, Хордон, кажется, вы только что лишились…       — Ремень, пожалуйста, — повторяет он, вылетая с парковки и мастерски вплетаясь в поток.       Щёлк — и я послушно пристёгиваюсь, не в силах стереть с лица ухмылку.       До «Блуминг-Гроув» мы добираемся меньше чем за двенадцать минут.       Хордон с визгом тормозов подлетает к главным дверям, и меня швыряет в ремень, когда он бьёт по тормозам.       — Желаете, чтобы я открыл дверь, сэр? — ровно интересуется он.       Я прилип к сиденью, одной рукой вцепившись в «ой-господи»-ручку над окном.       — Да не, мужик, — пищу я. — Я справлюсь.       — Как скажете, мистер Уолш.       — Вас уволили из-за нас.       Хордон смотрит на меня в зеркале:       — Я вожу семью Тураэль почти двадцать пять лет. А ваш мистер Тураэль?.. Полагаю, я всё равно возил бы его недолго. Самое время уйти на раннюю пенсию.       Я отдираю пальцы от ручки и тянусь вперёд, чтобы сжать его плечо.       — Спасибо.       — Я буду здесь, когда вы закончите.       Я выкарабкиваюсь из машины и двумя прыжками взлетаю по ступеням «Блуминг-Гроув». Главные двери выпускают порыв прохладного воздуха, и Нитроэль уже высунула руку из-за стойки, держа в ладони гостевой бейдж.       — Внутренний сад, — сообщает вместо приветствия. — Марта с утра пытается умаслить его чаем.       Я запинаюсь прямо у стойки и тянусь за бейджем.       Хордон. Нитроэль. Марта.       Интересно, понимает ли Тио, что он не так уж одинок, как ему казалось.       Как и я.       Перед глазами вспыхивает лицо отца. Его искренность.       Я мягко улыбаюсь:       — Спасибо, Нитроэль.       Она отвечает улыбкой:       — Не до конца понимаем, что там случилось, но… — отпускает бейдж в мою руку. — Убедись, что с ним всё в порядке, ладно?       Я прикалываю бейдж к вороту рубашки. Пиджак я сдёрнул ещё во время хордоновского «Форсажа» по Брод-стрит, и теперь запускаю пальцы в волосы — вероятно, дело уже безнадёжно.       — Обязательно, — обещаю.       «Блуминг-Гроув» этим утром тих. Я петляю по безупречным коридорам, киваю знакомым сотрудникам, паре постояльцев.       Во дворе — в весеннем цвету. Огромная ива господствует над пространством, клумбы обрамляют аллеи, в дальнем углу притулился пруд. Разбросаны кованые столики; за двумя из них кто-то сидит с гостями, но взгляд у меня сразу тянется к дереву, к любимому месту мамы Тио.       Она в инвалидном кресле, плед укрывает колени, голова запрокинута — она смотрит в крону. Тио рядом, спиной ко мне, локтем упёрся в подлокотник и подпёр челюсть, ноги расставлены, колено поддёргивается.       Ладони у меня вспотели, но я сжимаю пальцы до боли, разжимаю — и иду по газону.       Ветви шуршат, когда я их раздвигаю.       Тио вскидывает взгляд.       И вскакивает.       На нём те же джинсы и футболка, что были вчера; волосы собраны в пучок — не специально растрёпанный, а просто не мытые.       Все утренние уколы боли сходятся разом, и мне больше всего на свете хочется его обнять.       Его рот приоткрывается:       — Себастьян. Я могу…       — Секунду. Я к вашей маме.       Он застывает, ошарашенный.       Я опускаюсь на колено рядом с ней. Её взгляд скользит на меня и мимо.       — Здравствуйте, доктор Холмс, — говорю. — Хотел, чтобы вы первой узнали, как прошла сегодняшняя презентация.       Тио втягивает воздух.       — Всё было отлично, — сообщаю. — Наше исследование приняли на ура. Наше — потому что, несмотря на ошибочное решение вашего сына бросить всё, я всё равно указал его соавтором в статье. Вопросы из зала были разумные, ожидаемые, ничего не обесценило нашу работу, слава богам. Так что, когда наш текст полностью просмотрит Комитет по грантам на исследования Магеуса, ваш сын получит диплом — после того как решит вашу исследовательскую задачу. Этого в презентации не было, но он, вероятно, вам не говорил: мы нашли решение по его теме, потому что он охре… простите, ругаюсь… потому что он гениален, и я знаю, вы им гордитесь.       Я наконец поднимаю взгляд на Тио.       У него глаза блестят, грудь ходит частыми, осторожными рывками.       — Прости, что я сказал, будто ты как твоя семья, — говорю ему, всё ещё стоя на колене: так слова звучат как дар. — Спор вышел из-под контроля, но я отказываюсь принимать то, что ты, похоже, решил назначить себе покаянием.       — Это не покаяние, — хрупко отвечает он. — Ты был прав. Я мыслю как они. Я позволил им вылепить меня. Отдал им право выбирать столько элементов моей жизни, и какой бы ни была работа с этим дипломом, я буду как они, да? Буду работать в тех же отраслях, причинять людям тот же вред. Это единственный способ, который я придумал, чтобы остановить то, что увидел.       — Отказ не остановит этого, потому что ты не как они. — Я встаю. — Я вернул тебя в статью, потому что она наша — хочешь ты того или нет. Доктор Нарбeт ждёт, когда ты свяжешься с ним и отзовёшь заявление об отчислении, потому что все были до чёртиков разбиты… боги, простите. — Я киваю доктору Холмс. — Все были убиты тем, что ты так поступил. Ты не заслужил этого. Ты заслужил диплом, Тио. Ты пахал ради него, он твой, и это то, что твоя семья не сможет отнять или испортить. Не отказывайся от мощного инструмента в своём арсенале. Тебе не обязательно использовать его для чего-то, что сделает тебя похожим на них.       Я сокращаю расстояние между нами, наконец касаюсь его, беру его ладони и прижимаю к своей груди.       — Я знаю, ты очень долго один держал на себе их гнёт, — мой голос тихий, но уверенный, увереннее, чем я был когда-либо. — Лицом к лицу с такой угрозой, как семья Тураэль, страшно; поэтому многие из нас и обращаются к магии. Некоторые конфликты слишком велики, когда ты один. Но теперь ты не один. Потому что я…       — Прости, — перебивает меня Тио, высвобождая руки, чтобы обвить ими мою шею; большие пальцы ложатся мне на челюсть. — Прости за то, что я тебе сказал. Не должен был искать те имена без твоего согласия и уж точно не должен был бросать их тебе в лицо; и про Кэмп Меретил — тоже… Я не…       Я целую его. Пусть его извинение заполнит воздух между нашими губами, и он стонет в поцелуй — обречённый, полный раскаяния и нужды.       Поцелуй остаётся нежным, как бы ни разгоралось во мне тепло; одного ночи без него хватило, чтобы во мне проснулась жадность. Мы оба задыхаемся, когда наши лбы трутся друг о друга; и я вдруг думаю, позволит ли Хордон подвергнуть его ещё одному «Х-рейтинговому» испытанию заднее сиденье машины.       — Пусти меня внутрь, ладно? — шепчу в наше общее пространство. — Знаю, забавно это слышать от меня, но теперь и я буду пускать. Обещаю. Ты больше не несёшь всё это один — и я тоже.       Он кивает, его хватка на моей шее крепнет, удерживая меня в этой реальности.       — И ты будешь выпускаться, — говорю ему. — Ладно? Ты сделал всю работу. Это сделал ты, а не твоя семья, и чем бы ты ни занялся с этим дипломом, использовать его будешь ты. Не они. То, что у тебя есть навыки работать в их сферах, не значит, что ты обязан. Я помогу тебе разобраться, какую работу ты действительно хочешь. Но диплом возьми. Возьми эту ступеньку. Она твоя.       Тио передёргивается, срывается на хриплый вдох:       — Я так тебя люблю.       Я дёргаюсь назад.       Он качается, не отпуская меня.       — Сволочь, — огрызаюсь без малейшей злости. — Я хотел сказать это первым. Я почти сказал, но ты меня перебил.       Тио расплывается в улыбке — неторопливой, радостной; она накрывает меня, унимает последние остатки тревоги.       — Я выиграл, — объявляет он со слезами в глазах — и, не дав мне выдать больше, чем возмущённый фырк, снова целует, сгибая меня почти пополам; наши тела бьются друг о друга, и его язык захватывает мой рот.       Кто-то откашливается.       Мы медленно поворачиваемся к Марте. Руки у неё сложены на груди поверх медицинской формы, голова склонена в мягком укоре.       — Место для этого, мягко говоря, неподходящее, господа? — тихо журит она.       Я пытаюсь вывернуться из объятий Тио, но он держит, оставляя одну руку у меня на талии.       — Простите, — говорит он, не звуча при этом ни капли виноватым.       Я подталкиваю его локтем, и он утыкается лицом мне в шею, вдыхает, впитывает. Его довольный выдох расходится по моему телу рябью, заставляя шею изогнуться — кошачью, податливую.       Боги, этот мужчина.       Марта улыбается:       — Рада видеть, что вы разобрались. Но в главной столовой уже подают обед, и я уверена, ваша мама захочет успеть на кабачковые оладьи, пока они не закончились. — Она поковырялась в настройках кресла доктора Холмс и развернула его к двери. — Присоединитесь?       — Да, — говорю я, а Тио отлипает от моей шеи и смотрит на меня с такой обожательской нежностью, что у меня едва не подгибаются колени.       Значит, вот так оно и будет? Между нами больше нет ни единой преграды. Ничто не заслоняет ни нас, ни мир от полного натиска всего, что пылает в глазах Тио.       Марта уходит с мамой Тио, а мы ещё миг задерживаемся под плакучей ивой; ветер играет мелодию в ветвях и длинных листьях.       — Мы можем и не оставаться, — говорит он.       Я тереблю пятнышко на его футболке — прямо над грудной мышцей:       — Эй, я люблю кабачковые оладьи не меньше любого другого.       Его руки смыкаются у меня на талии, и мои глаза взлетают к его. Его запах окутывает меня — зелень, цветы и весна; живость, рост и жизнь.       — Я тоже тебя люблю, — говорю я.       Тио стонет, стукнувшись кончиком носа о мой:       — Поедим быстро.       — Но, Тио, — нарочно тяну я капризным тоном, — правильное пищеварение требует неторопливого, осознанного потребле…       — Себастьян.       Я вздрагиваю от его голоса.       — Ладно, — сдаюсь. — Поедим быстро.       Я прошу Хордона отвезти нас к моей квартире: почти уверен, что Арасне засела у Тио. Он, лавируя по улицам — на куда более спокойной скорости, — косится на телефон: экран завален её пропущенными звонками, сообщениями, голосовыми.       Тио вертит свой телефон, другой рукой обнимая мой бедро; я прижал его к себе, моя рука лежит у него на плечах.       — Мне, наверное, стоит ей перезвонить, — говорит он в ровное гудение машин.       — Зачем? — я накрываю его телефон ладонью и опускаю его ему на колени. — Ты всё равно выпускаешься. Можешь продолжить играть с ними, как раньше…       — Нет. — Тио тяжело обмякает на мне, лбом к моему, с закрытыми глазами. — С ними покончено. Это не изменилось. Я не могу больше позволять им думать, что мне всё ок с тем, кто они. Даже если это значит… — он выдыхает прерывисто. — Придётся перевезти маму. Придётся искать новое жильё.       Хордон поднял барьерное заклинание ещё до того, как мы вернулись в машину — я мысленно записал это как негласное разрешение; у Тио, впрочем, сил почти не осталось, и меня целиком устраивало держать его в объятиях.       Но в этой безнадёжности его слов я отстёгиваю ремень и перехожу к нему на колени — хочу занять весь его фокус и пробить пелену, в которую его затягивает. Его глаза распахиваются, ладони вцепляются мне в бёдра — вот оно, расширяются зрачки, внимание смещается.       — Вот это я и имел в виду, Тио, — говорю, заскальзывая пальцами под резинку его небрежного пучка. — Ты не один. Я помогу искать для твоей мамы другое место, чтобы было по карману. Или… чёрт, я в совершенстве знаю, как растягивать остатки еды на несколько дней, как перемещаться по городу без водителя, или… — я пожимаю плечами. — У меня есть жильё.       Его взгляд скользит по моему лицу, как будто запоминая; говорить не нужно — я вижу в нём тончайшие слои обожания и облегчения.       — Только если ты сделаешь кое-что для себя, — шепчет он.       — Я не то чтобы большой спец по удачным отношениям, но почти уверен там не обязательно добиваться идеального баланса…       — Позвони отцу, — говорит он.       Я откидываюсь, горло перехватывает.       Он тянется вслед, не давая разорвать контакт грудей.       — Двигай иск, — продолжает Тио; его губы касаются моих, будто близость смягчит удар слов. — Я знаю, это будет кошмар. Это вытянет наружу вещи, которые разнесут нас обоих. Но я буду рядом каждую секунду, в каждый момент, когда ты забираешь назад власть, которую моя семья у тебя украла.       Я царапаю ногтями ему кожу головы, запрокидываю ему голову и пожираю его. Поцелуй жестокий, и он окончательно взламывает оцепенение, в которое Тио был закутан, разбивает его в пыль.       Мы расходится на одном-единственном, остро режущем вдохе.       Я киваю.       Закрываю глаза.       Снова киваю — давая ему столько обещания, сколько могу.       Он снова бросается ко мне, голодный; язык сцепляется с моим, руки утаскивают меня тереться о него. Бёдра сами катятся, Тио хрипло срывается — щёлкает своим ремнём, уводит корпус вбок и валит меня на сиденье.       Машина покачивается на повороте, и, возможно, мы уже у моего дома, а возможно, до пробок ещё вечность, — но Тио отводит ткань, оставляет поцелуи и укусы, ползёт вниз, и время встаёт намертво.       Он расстёгивает мне ремень, распускает штаны, вытаскивает мой стоящий член — под мои тоскливые, срывающиеся хрипы на заднем сиденье.       Снизу он смотрит на меня — глаза у него грозовая чернота с собственными вспышками молнии, — и губы растягиваются, когда он опускает на меня рот.       Я упираюсь ладонями в дверь над головой и вскрикиваю, невольно поддаваясь бёдрами. Ни у кого из нас нет ни сил, ни воли растягивать это или вспоминать про дразнящее заклинание — не после всего. Тио отвечает на мой крик той самой яростью, от которой я схожу с ума: сосёт глубоко, проталкивая основание моего члена сквозь свой сжатый кулак, и проводит кольцами в губах по уздечке. Слюна стекает из уголков рта; наши всё более отчаянные стоны ищут друг друга наощупь, пока не сплетаются.       Ощущения взлетают стремительно, напором, шквалом; я кончаю, и он глотает — как всегда, не отступая сразу, и мне нравится, что я это уже знаю о нём. Что он задерживается в послесвечении, будто чувствует и моё: облизывает, прижимается — в этом есть почти благоговение, от которого мне хочется отшатнуться, но одновременно он заставляет меня верить, что я этого достоин.       Машина резко останавливается и переходит на «паркинг», пока Тио опять ползёт ко мне наверх. Он целует — солоновато-сладко, влажно; я тянусь к пряжке на его брюках, но он перехватывает мне запястье.       — Сейчас мы поднимемся к тебе, — сообщает он, — я наложу на тебя левитацию и буду трахать, пока ты не кончишь ещё раз.       Мне остаётся только застонать — как безнадёжно влюблённый, размазанный идиот.       Тио улыбается прямо в мой рот — медленный подъём губ, и он прекрасно знает, что это со мной делает, когда даёт ощутить свою улыбку.       — Ненавижу тебя, — выдёргиваю я жалобно, с мерзкой самоненавистью.       — Нет, — он отбрасывает мне с глаза прядь, перепутавшуюся с дужкой очков, — не ненавидишь, — смазливо-уверенной усмешкой.       И возразить мне нечем.       Потому что он прав.

      ОБЩЕКАМПУСНОЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ БЕЗОПАСНОСТИ: Все культисты, попытавшиеся захватить церемонию выпуска и превратить её в демонический призыв, задержаны. Церемония идёт по плану; для подстраховки на месте дежурят дополнительные отряды искателей приключений и введены меры, исключающие любые ритуальные песнопения и построение пентаграмм.

      Официальный представитель Храма Галаксриена Воссена принёс извинения, заявив, что культисты не «понимали, какие именно усилия требуются для успешного демонического воскрешения».

      Нас заверили несколько отрядов искателей приключений, а также Храм, что никому из присутствующих на выпуске не грозит реальная опасность явления Галаксриена Воссена, тем более что «сегодня вовсе не та дата, на которую пророчеством назначено его возвращение».

      Поздравляем выпускников!