Кими ещё рано встречаться

Утро началось с того, что мир за окном ещё зевал, а Оскара с Максом уже ждали сектора. Машина медленно скользила по просыпающемуся городу: редкие автобусы, фуры, пара зазевавшихся таксистов. За стеклом — серый рассвет, подсвечивающий вывески заправок и придорожных кофеен, большинство из которых еще даже не готовились к открытию. В салоне было почти так же, как перед любым другим тестовым днём: на заднем сиденье лежала сумка с экипировкой, шлем в мягком чехле, папка с распечатанными программами сессий. Пустой стаканчик из-под кофе в подстаканнике. Из колонок негромко звучал сет хаус музыки, которую Макс не понимал от слова совсем, но всегда включал для сына. Оскар сидел на пассажирском, сдвинув сиденье назад до предела. Лоб почти касался холодного стекла, глаза были прикрыты — но он не спал, просто цеплялся за остатки ощущения, что он человек, а не часть программы. Макс вёл одной рукой, другой время от времени чертил в воздухе невидимую траекторию. — В первом повороте — поздний апекс, — задумчиво сказал он, не отрывая взгляда от дороги, но явно видя не её. — Если опять зайдёшь рано, тебя вынесет наружу. Ты сам это знаешь. — Мы ещё даже до трассы не доехали, — отозвался Оскар, приоткрывая один глаз. — Чемпионы всегда сосредоточены на своей цели, — автоматически ответил Макс. — Мотивационный инстаграм не думал завести? — Зевнул Оскар. Макс усмехнулся краем губ, но в остальном остался серьёзен. Он всегда гордился тем, как серьёзно Оскар относится к гонкам. Как не ищет отговорки, как проглатывает нагрузку, как не просит послаблений. Но каждый раз, когда он смотрел на списки юниоров, падавших по лестнице обратно вниз, одна и та же мысль возвращалась снова и снова: если не дать достаточно, мир заберёт шанс сам. Когда-то всё это казалось почти сказкой.

Маленький Оскар в забавном детском комбинезоне, бегающий по паддоку с картонным шлемом под мышкой.

Макс, который тащил его с собой куда только можно: на картодромы, в боксы, на тесты.

«Самый талантливый», — говорил он тогда, усаживая его в маленький карт.

«Мой маленький чемпион», — повторял, взъерошивая волосы после первых кругов.

Джордж в тех воспоминаниях тоже был — мягкий, аккуратный, но чуть в стороне.

Джордж придерживал термос с чаем, поправлял шарф, заботился о том, чтобы ребёнок не замёрз и не забыл поесть.

Пытался не лезть в то, что казалось «главным делом Макса и Оскара» — гонки, траектории, времена.

Он отступал, чтобы не мешать, и в итоге так и не занял в сердце Оскара отдельного, своего собственного места. Небольшой угол он там, конечно, занимал, но…

В памяти Оскара: «я и папа» почти всегда означало «я и Макс».

«Я и Джордж» оставалось чем-то редким, тёплым, но как будто факультативным.

Поэтому, когда позже, при делении, кто с кем остаётся, обоим показалось логичным, что Оскар будет с Максом.

— Тебе не кажется, что наша жизнь стала немного монотонной? — вдруг сказал Оскар, глядя на полосы дороги. Макс пожал плечами. — А чего бы ты ещё хотел? У тебя есть всё самое лучшее, — искренне ответил он, смотря на Оскара через зеркало заднего вида. — Ты растёшь чемпионом. — Супер, — тихо сказал Оскар. — Приговор на успех. — Приговор на успех, — повторил Макс, как знакомую формулу. — Остальное — не важно. Оскар фыркнул и снова прикрыл глаза. Спорить с Максом до автодрома — значит приехать туда уже выжатым, а это считалось в их вселенной нерациональным распределением энергии. Через какое-то время город закончился. Асфальт стал чище, шире. Появились указатели на автодром. Машина свернула на знакомую подъездную дорогу. По обе стороны тянулись бетонные стены, шум ветра сменился гулом дальних моторов. Пит-лейн ещё был полупустым — пара грузовиков, несколько фургонов команд, механики, вытаскивающие тележки с инструментами, звук компрессора где-то дальше. Для кого-то это место было просто трассой для тестовых дней юниорских серий. Для Макса — всё тем же боевым полем, только в другом масштабе. Для Оскара — чем-то средним между карьерным лифтом и интернатом строгого режима. В боксе команды пахло свежей резиной и химией от тормозной жидкости. Флуоресцентный свет сверху делал всё ещё более собранным и нереальным. Машина стояла на козлах посреди ангара — чёрно-белая, с его фамилией на бортике. Низкий нос, аккуратные передние крылья, шины в тёплых покрышках. Оскар натягивал огнеупорное бельё, комбез, затягивал молнию до горла. Механики делали вид, что заняты делом, но каждый из них краем глаза отмечал, как он двигается: устал ли, нервничает ли, в каком он режиме. Макс стоял чуть в стороне, у выкатных столиков с ноутбуками. Экран светился уже знакомыми графиками, таблицами с программой сессии. Наушники лежали рядом, пока ещё не заняв своё место на голове. — Три круга — аут-лап плюс прогрев, — проговорил он, когда Оскар подошёл к нему, застёгивая перчатку. — Потом блок из шести быстрых. Работаем над входом в первый и выходом на заднюю прямую. — Понял, — кивнул Оскар, подбирая шлем. Он надел его, и мир вокруг стал чуть тише. Голоса превратились в глухие отзвуки, звуки инструментов — в фон. Остались только собственное дыхание и мысль о том, что сейчас придётся толкать границу ещё на пару миллиметров вперёд. Механики сняли машину с козел, выкатили на пит-лейн. Мотор заурчал, сначала лениво, потом набирая тон. Макс надел наушники, взял радио. — Радио чек, — сказал голос инженера. — Всё работает, — ответил Оскар. — Макс тоже на линии, — добавил инженер. — Не отвлекайся, услышишь его позже. — Как будто у меня есть выбор, — пробормотал Оскар, но кнопку уже отпустил. Он выехал на пит-лейн, дождался зелёного и выкатился на трассу. Первый круг действительно был разминочным: аккуратные торможения, проверка состояния машины, осторожный прогрев шин. На втором и третьем он начал входить в ритм: чуть позже тормозил в конце прямой, чуть смелее открывался на выходах. На экране перед Максом линии скорости и торможения складывались в знакомый рисунок. — В первом повороте поздний апекс, помни, — сказал он в эфир, стараясь не перегружать. — Не зажимай вход. — Принято, — ответил Оскар. В следующем круге он действительно чуть глубже зашёл в апекс, но на выходе всё равно перестраховался на долю секунды. На прямой это вылилось в две потерянные десятки. — Машина держит больше, — ровно сказал Макс. — Ты тоже. Не жмись. На атакующем круге, на быстром левом после прямой, Оскар взял чуть ближе к внутреннему поребрику, чем обычно. Колесо коротко чиркнуло, машину лёгким рывком перекинуло на внешнюю. Он поймал снос, поймал хвост, чуть шире вылетел на выходе, но остался в рамках траектории. Макс в этот момент сжал зубы так, будто это его самого дернуло. В памяти вспыхнул другой болид, другой год, другой голос в наушниках: «Я же говорил, ты не контролируешь заднюю ось!» Он вдохнул, уже готовый рявкнуть что-то подобное, и остановился. Проглотил фразу. Заменил её другой. — Хорошо поймал, — сказал он вместо этого, и сам удивился звуку своего голоса. — Но помни: лучше не доводить до такого. Ошибки отрабатываем на тестах, чтобы не допускать их в гонке. — Принял, — коротко бросил Оскар. Когда блок кругов закончился, он свернул в боксы. Машину подняли на домкраты, механик подкатил стремянку к кокпиту. Оскар вылез, стянул шлем, откинул балаклаву на плечи. Волосы прилипли ко лбу, в груди гулко билось сердце. Макс уже ждал его, но впервые за долгое время не с фразой «что это было», а с простой: — Неплохо, — сказал он. — Но надо смотреть. Внутри бокса стало теплее — не физически, а из-за количества тел, техники и эмоций, сосредоточенных на пару десятков квадратных метров. Оскар сидел на низком стуле, держал в руках бутылку с водой. Локти упирались в колени, плечи были всё ещё чуть подняты — организм не успел переключиться в «обычный» режим. Макс рядом раскрыл ноутбук, подключился к системе команды. На экране вспыхнули знакомые окна: скорость, тормоз, газ, обороты, руление. За его спиной инженер бросил короткий взгляд, убедился, что Макс справится сам, и тактично отошёл к другим данным. — Смотри, — Макс повернул экран к Оскару. — Вот здесь — круг, который ты считаешь хорошим. Он подсветил одну линию. — А вот — круг, который я бы хотел видеть. Вторая линия легла поверх первой, чуть смещаясь именно там, где Максу хотелось. Позже тормоз, чуть смелее газ на выходе, более плавный разворот руля. — Класс, — хрипло сказал Оскар. — Соревноваться с версией себя из параллельной вселенной, которая никогда не косячит… — Нужно больше практиковаться, — серьёзно ответил Макс. — Потому что пока выигрывает Оскар из параллельной Вселенной, а я бы хотел, чтобы выигрывал тот, что стоит перед мной. — Звучит как отличная мотивационная речь, — заметил Оскар, — если забыть, что ты ещё и мой папа. Макс не улыбнулся. Внутри у него что-то сдвинулось — смесь гордости за то, что сын не теряется в иронии, и неприятного укола от того, насколько метко эта ирония попадает. «Отец просто говорил “плохо”, — мелькнуло в голове. — Я хотя бы показываю, почему плохо. Это уже прогресс». Он прокрутил участок трека ещё раз. — Вот здесь у тебя две десятые, — сказал он. — Ты раньше отпускаешь газ, чем надо. Машина выдержит, ты это знаешь. — Я вижу эти две десятые, — тихо сказал Оскар. — Я их чувствую, правда. Но если я буду думать о них каждую секунду, нам придётся добавлять психотерапевта в ежемесячные расходы. — Психотерапевт — не худшая инвестиция, — без тени шутки ответил Макс. — Если ты хочешь стать чемпионом. Оскар пару секунд просто смотрел на него, потом покачал головой. — Вот теперь всё это точно звучит как что-то нездоровое, — сказал он. Сухо, без истерики. От этого звучало только честнее. Макс почувствовал, как привычные фразы подступают к горлу: «не ной», «все через это проходят», «хочешь быть как все — иди в университет». Он почти остановил их. — Хочешь отдыхать — катайся для удовольствия, — всё же сорвалось с губ. — Хочешь побеждать — забудь слово «устал». Фраза повисла между ними, как плохо повешенный баннер — тяжело, перекосившись. Оскар опустил взгляд на свои перчатки. Он слышал такое не впервые. Иногда это пролетало сквозь него, не цепляясь. Сегодня легло поверх недосыпа, утреннего холода, прыжка по поребрику и того, как Макс смотрел на экран. — Понял, — сказал он, не поднимая головы. — Забуду. Без вызова, без обиды. Просто ровно. И от этого Максу стало неприятно холодно. К обеду одна сессия сменилась другой, шум на пит-лейне стал плотнее. В боксе стало чуть свободнее — часть людей ушла в другую сторону гаража, кто-то возился с тележками, кто-то обсуждал настройки. Оскар застёгивал рюкзак у выхода, уже в обычной толстовке. Комбинезон аккуратно висел на крючке. Макс закрыл ноутбук, кабель аккуратно обвил вокруг адаптера. На лице застыло сосредоточенное ничего. — Знаешь… — сказал Оскар, так и не глядя на него, — иногда кажется, что ты тренируешь не меня, а своего внутреннего маленького Макса. Фраза врезалась в него без предупреждения. — Что? — спросил он, хотя услышал отчётливо. Оскар всё-таки поднял глаза. — Ты не хочешь, чтобы я повторял твои ошибки. Я это понимаю, — сказал он. — Но иногда есть ощущение, что я повторяю не твои ошибки, а твоё детство. Шум трассы снаружи внезапно стал слишком громким. Или, наоборот, слишком далёким — Макс перестал его слышать. В голове вспыхнули чужие коробки, чужие гаражи, тот же свет сверху, только другой голос. Жёсткий, не знающий слова «прости». «Это плохо». «Ты не стараешься». «Если хочешь быть как все — убирайся с трассы». Он сжал пальцы на крышке ноутбука так, что побелели костяшки. — Я… — он проглотил первое, что хотел сказать на автомате, — я не хочу, чтобы ты проходил через подобное. Но почему же звучит так, будто я тащу его туда своими же руками..? — думал Макс. — Иногда кажется, что я как раз через это и прохожу, — сказал Оскар тихо. — Только вместо криков у борта у меня ты с телеметрией. Он не повышал голос. И, казалось, от этого было даже больнее. Макс закрыл глаза на секунду. Внутри боролись два человека: тот, который был уверен, что без жёсткости не бывает успеха, и тот, который когда-то, ещё будучи совсем молодым, обещал себе, что его собственные дети никогда не будут расти под криками. — Я перегнул, — выдохнул он. Слово «извини» буквально пришлось проталкивать. — Извини. Оскар ничего не ответил, избегая зрительного контакта с Максом. — Я не умею хотеть наполовину, — продолжил Макс, глядя в сторону. — Ни для себя, ни для тебя. Но это моя проблема. В целом, ты уже взрослый и не обязан жить, как я хочу. — Я знаю, — сказал Оскар. — Дело даже не в этом… Просто иногда хочется, чтобы ты хотел не только идеальные круги. Но и того, чтобы я высыпался..? Макс хрипло усмехнулся. — Завтра можешь поспать на полчаса дольше, — сказал он. — Внесём грандиозные изменения в программу. — Это что сейчас было? — приподнял бровь Оскар. — Бета-тест эмпатии? — Но сегодня вечером всё равно посмотри ещё пару on-board’ов с первым поворотом, — быстро добавил Макс, прячась в привычное. — Всё, успокоил, — вздохнул Оскар. — Страшно стало на секунду — вдруг ты сломался. Макс усмехнулся — устало, но по-настоящему. Они вышли из бокса вместе. На пит-лейне было шумно, кто-то выкатывал следующую машину, кто-то тащил колёса, кто-то спорил с инженером. Макс чуть замедлил шаг, подстраиваясь под Оскара. Это была мелочь, которую никто вокруг не заметил, но Оскар почувствовал — так же ясно, как чувствовал снос на выходе из поворота. Вечером дом снова казался странной смесью гонок с чем-то домашним. Оскар устроился на диване, в футболке и шортах, с пакетом льда на колене. На телевизоре шёл реплей какой-то старой гонки; сам он уткнулся в ноутбук, где на экране мигали знакомые камеры: on-board’ы, замедления, графики. Сказать, что он отдыхал, было сложно, но по сравнению с днём это действительно был облегчённый режим. Макс возился на кухне. Сковородка шипела, пахло приправами и курицей — его фирменное блюдо из оперы «едим не ради удовольствия, а ради результата», хотя в тайне он внимательно следил, чтобы сыну это всё хоть чуть-чуть нравилось. — Завтра приедет Кими, — сказал он, помешивая содержимое сковороды. — В первой половине дня у вас будет совместная сессия на симуляторе, потом — на трек. — Наконец-то будет кому отвлекать тебя разговорами, — хмыкнул Оскар. — Попробуешь объяснить ему, как не терять время на выходе? — Командная работа, замаскированная под «семейный день», — задумчиво кивая, протянул Оскар. — Понял. Он сказал это с привычным сарказмом, но внутри ему стало чуть легче. Рядом с Кими он чувствовал себя частью семьи, а не деталью чужого грандиозного плана. Кими умел смеяться, задавать глупые вопросы так, что они не раздражали Макса, задавать не глупые вопросы и вообще — напоминать, что жизнь не заканчивается на клетчатом флаге. Макс выключил плиту, разложил еду по тарелкам, поставил одну перед сыном. — Ты сегодня хорошо отработал, — сказал он неожиданно без привычного «но». Оскар поднял взгляд. — Без «но»? — осторожно уточнил он. — Без «но», — кивнул Макс. — Просто хорошо. Оскар кивнул и взял вилку. «Иногда даже этих двух слов хватает, чтобы выдержать все остальные», — подумал он. Макс тем временем взял телефон, мельком просмотрел уведомления. — Кстати, — произнёс он вроде бы между делом, — из команды написали. На следующей тестовой сессии к нам присоединится ещё один парень. Говорят, подает большие надежды. — Ещё один мученик для “Школы чемпионов имени Макса Верстаппена”? — лениво отозвался Оскар. — Ещё один шанс сделать из кого-то чемпиона, — сказал Макс. Он думал о шансах, секундах и таблицах результатов. Оскар кивнул, делая вид, что продолжает смотреть гонку. На самом деле он уже тянулся к телефону. Экран мягко подсветил лицо. В списке чатов один из самых верхних был подписан просто: «Папа Д.». Он пару секунд смотрел на пустое поле ввода, потом набрал: Ты в эти выходные в городе? Три точки набора появились почти сразу. Да. Что такое? Оскар слегка скривился — он почти слышал этот осторожный, мягкий тон. Тон человека, который очень старается не сказать лишнего. Просто подумал… может, я приеду? Если вы не заняты… Он едва заметно поморщился от собственных слов. Когда-то, в детстве, всё распределилось само: Макс и Оскар — там, где шумно, пахнет бензином и победами. Джордж и Кими — там, где чай, тепло и комфорт. Тогда это казалось логичным, почти удобным. Никто не подумал, что логика иногда строит между людьми такие стены, которые потом не знает, как перелезть ни одна из сторон. Ответ пришёл быстро: У меня всегда есть время для тебя. Могу забрать в пятницу после тренировок. Окей? Оскар поймал себя на том, что слегка улыбается. Окей. Только не говори Максу, что это я тебя попросил. Пауза. Потом: Хорошо, я скажу ему, что это я решил тебя забрать на выходные. Оскар на секунду задержал палец над клавиатурой. Написать «я скучаю» казалось слишком странным — будто они никогда не были достаточно близки, чтобы это звучало естественно. Он стёр несколько вариантов и в итоге отправил простое: Спасибо. И свернул чат. Телевизор показывал очередной обгон. На кухне звякнула посуда — Макс убирал тарелки, не замечая, что в этом доме только что незаметно согласовали ещё один маленький трансфер: из мира, где тебя двигают вперёд сектора и графики, в мир, где по утрам наливают чай и говорят, что ты хороший просто потому, что ты существуешь, а не только тогда, когда выигрываешь чемпионат.

***

В другой квартире в это же время телефон мягко завибрировал на столе. Джордж как раз допивал вечерний чай, лениво листая новости, делая вид, что не ждёт ровным счётом ничего. Он посмотрел на экран — уведомление от Оскара. Чат, который долгое время оставался почти пустым, состоящим из редких сухих сообщений наподобие «я доехал» или «поздравляю с подиумом», вдруг пополнился несколькими строками, которые начинались не с «извини, что поздно пишу», а с «может, я приеду». Он перечитал переписку ещё раз. «У меня всегда есть время на тебя» — ответил он почти автоматически, но сердце слегка сжалось. Когда-то ему казалось, что он делает правильно: не влезает между Максом и его «любимым чемпионом», не пытается тянуть одеяло на себя. «Оскар — твой, — говорил он себе. — Я не хочу, чтобы наш сын видел, как мы ругаемся насчет его воспитания». А потом появился Кими — маленький, тёплый, вечно прицепившийся к Джорджу. И всё как-то само сложилось: Макс с Оскаром, он с Кими. Только теперь, глядя на короткое «спасибо» внизу экрана, Джордж понимал, что тогда отступил не только от конфликта, но и от собственного старшего сына. Он провёл пальцем по экрану, думая, стоит ли дописать ещё что-нибудь. Что-нибудь живое, глупое, вроде «я соскучился», или хотя бы «я буду рад тебя видеть, правда». Вместо этого он только заблокировал телефон. Не от холодности — от страха. Он не знал, имеет ли право быть навязчивым, когда столько лет сам не делал шаг вперед. Но внутри, под всеми осторожностями, тихо шевельнулось что-то очень простое: радость от того, что Оскар написал первым. И робкая надежда, что, может быть, на этот раз он не упустит момент. Он ещё не знал, как именно разговаривать с взрослым сыном, с которым когда-то не сумел стать по-настоящему близким. Но теперь, впервые за долгое время, ему казалось, что у него снова есть шанс хотя бы попробовать.