Голодные игры: Пепел и сталь.

Утро в Тринадцатом всегда приходило без рассвета. Не светом — сигналом. Не птицами — щелчком вентиляции и ровным гулом, который жил в стенах, как кровь в трубах. В комнате было полутёмно, серо, слишком аккуратно — будто кто-то каждую ночь стирал с людей следы их же мыслей. Гейл проснулся резко, как от удара. Сначала — тело: сухость во рту, затёкшая шея, ладони, будто сжатые всю ночь. Потом — память, не спрашивая разрешения, подкинула обрывки, как осколки в ладонь. «Любой сбой — и амнистия трибутам отменена…» И почти сразу — другой голос, тише, но не менее острый. «Здесь всё, что ты делаешь — или против тебя, или за тебя. Стань незаменимым». Он лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как под рёбрами собирается знакомая тяжесть: злость, недосып, остаточный адреналин. Никакой нормальной жизни. Никакого «просто поспать». В Тринадцатом даже сон был по расписанию — и всё равно не работал. Где-то рядом шевельнулась ткань, тихо скрипнула койка внизу. Хейзел перевернулась на другой бок, чтобы не смотреть на него — или чтобы дать ему не смотреть на неё. В этом была старая привычка: не задавать лишних вопросов, если ответа всё равно нет. Он сел, свесил и несколько секунд просто сидел, собирая тело по частям. Потом встал. В коридоре у выхода из блока горел дежурный экран. Тусклый, равнодушный, как глаз без век. Гейл подошёл, протянул руку. Сканер коротко пискнул, считывая линии ладони, тепло кожи, пульс. Мгновение — и тонкий механизм зажужжал. На тыльной стороне руки проступили строки. Сначала бледно, почти невидимо — потом чётче, как свежая татуировка. Клетки. Время. Назначения. Чернила ложились ровно, без эмоций. Слова, которые решали, когда ты ешь, когда дышишь, когда имеешь право на лес — и когда у тебя это право забирают без объяснений. Гейл смотрел, как расписание печатывают прямо на коже, и чувствовал, как внутри поднимается что-то тёмное, горячее. Не только ненависть к Капитолию. Ненависть к самой идее, что его жизнь теперь не в голове и не в теле — а на ладони, которую можно проверить, стереть, переписать. Чужая разметка. Чужая линейка. Чужой контроль. Чернила холодили кожу, как клеймо, которому не дают зажить. И рядом с этой ненавистью — другой страх, более тихий, более мерзкий. Не за себя. За Хейзел. За Вика и Рори. За Китнисс — за то, что её уже привязали к трибуналу, как к столбу для плети, только теперь это называлось “условиями амнистии”. Он сжал пальцы в кулак так сильно, что ногти впились в кожу. Дрожь — мелкая, упрямая — прошла по суставам и ушла в плечи. Хочешь защищать своих — стань тем, без кого им не обойтись. Мысль пришла холодно, без красивых слов. Как решение, которое принимают не на совещании, а на грани, когда понимаешь: если сейчас сорвёшься — потеряешь всё. Он представил Койн, её ровный голос, её “пока это выгодно”. Представил, как легко она аннулирует “амнистию” одним приказом, если Китнисс даст слабину. И как легко найдёт причину для этого приказа — если захочет. Потом — неожиданно — вспомнил Эмили. Не её стальной тон в камере. Не то, как она давила охрану “протоколами”. А её злое подростковое “не затаскивай меня в подсобки”, и то, как в этой злости была усталость, и как в усталости — забота, которую она сама, кажется, ненавидела не меньше, чем он. Ему хотелось выругаться вслух. Потому что даже это стало частью его внутренней карты — её голос, её предупреждение, её странное, неудобное “я пытаюсь помочь”. Кровь ударила в голову, мир на секунду качнулся. Он вдохнул — и заставил себя выдохнуть медленно, как учат тех, кто не должен сорваться. Тринадцатый не прощал “эмоций”. Тринадцатый любил поводы. Гейл посмотрел на расписание ещё раз. Ровные строки. Тренировка. Дежурство. Питание. Контроль. И внутри, на фоне злости, словно нащупалось что-то твёрдое — не надежда. Решимость. Он не будет давать им поводов. Не сегодня. Не после 3908. Не после того, как Китнисс посадили на поводок. Не после того, как Мэтт закрывал дверь, прося не говорить ничего сестре, будто защищал её своим маленьким телом. Строго следовать режиму. Стать полезным. Стать незаменимым. Не ради Койн. Не ради Тринадцатого. Ради тех, кого он держит на плечах — даже когда плечи уже не выдерживают. Он огляделся тихо, чтобы не разбудить Хейзел окончательно. Движения были точные, сдержанные — как у человека, который учится быть безопасным. Не потому что стал мягче. Потому что понял: здесь за “горячо” платят чужие люди. В коридоре было холоднее. Свет — ровный. Пахло моющим раствором и железом. Редкие шаги отдавались гулко, будто дом был пустой, хотя в нём жило слишком много народу. Гейл остановился на секунду, глядя в длинный коридор, где каждая дверь выглядела одинаково. Он ненавидел этот коридор. Ненавидел то, что он стирает людей до одинаковых квадратов, как стирают имена на табличках. Но теперь у него была цель, и она звучала просто, как приказ самому себе: Не ломаться. Не давать поводов. Быть тем, кого нельзя выбросить без последствий. И Гейл двинулся вперёд — по расписанию, против своей природы, с этой новой внутренней задачей, которая была хуже любого приказа. Потому что это было его решение. Коридор у учебного блока жил особым шумом — не взрослым, не рабочим. Здесь звуки были резче, громче, беспорядочнее: хлопали двери, кто-то смеялся слишком громко, кто-то бежал, задевая локтями стены. Детский гул, в котором всегда слышится что-то опасное — потому что дети быстрее взрослых подхватывают жестокость и хуже понимают её цену. Гейл ждал у выхода, прислонившись плечом к стене. Он держался чуть в стороне — не над душой, не «надзирателем», а так, как держатся старшие, когда знают: если что — вмешаются, но сначала дают пройти самим. Рори и Вик вывалились первыми — раскрасневшиеся, возбуждённые, с тетрадями под подмышками, перебивая друг друга. — …и он реально думал, что сможет так просто… — …а потом мисс Лайм сказала, что это «не по программе», и всё… Они заметили Гейла почти одновременно. — Гейл! — Вик махнул рукой. — Ты видел, как… — Подожди, — перебил Рори и понизил голос, хотя вокруг было полно народу. — Слушай. Там опять… ну… этого. Гейл уже напрягся. Он знал этот тон. Тот, в котором «между делом» всегда скрывается что-то лишнее. — Кого «этого»? — спокойно спросил он. Рори пожал плечами: — Ну… капитолийского пацана. Который с нами живёт… у доктора. Слова упали ровно, но внутри Гейла что-то дёрнулось — коротко, как задетая струна. — Мэтта, — сказал он не вопросом. Вик кивнул, хмурясь: — Его опять дразнили. Говорят, что он… — он запнулся, бросил взгляд по сторонам. — Ну, что он шпион. И что его сестра… Он не договорил. И не надо было. Гейл выпрямился. Медленно. Так, что это движение почувствовалось кожей. — Где? — спросил он. — Там, — Рори мотнул головой в сторону дальнего коридора, ведущего к выходу на спортивную площадку. — После занятий. Он всегда один выходит. Один. Это слово легло тяжело. Слишком знакомо. — Идём, — сказал Гейл. Не приказал. Просто сказал — и братья пошли рядом, сразу тише, будто сами поняли: дальше — не их разговор. Площадка перед учебным центром была залита ровным, холодным светом. Дети расходились группами, кто-то ждал взрослых, кто-то толкался, смеясь. И почти сразу Гейл увидел то, что искал — не глазами, а чем-то глубже. Мэтт стоял у стены, прижимая к груди учебник так, будто это был щит. Маленький — слишком маленький для серой формы, которая висела на нём чужой. Вокруг — трое мальчишек постарше: один дёргал его за рукав, второй перекрывал путь, третий смеялся, наклонившись слишком близко. — Чего молчишь, а? — бросил самый наглый. — Капитолийский крысёныш. — Думаешь, если твоя сестра тут важная, тебе всё можно? — добавил другой. — Шпион. Учебник дрогнул в руках Мэтта. Он не отвечал. Только сжал челюсть — так, как сжимают дети, когда знают: любое слово сделает хуже. Гейл остановился. Мир сузился до нескольких шагов, до расстояния между ним и этой сценой. Всё остальное — шум, свет, расписание, Тринадцатый — отступило. Он не видел в Мэтте «капитолийца». Не видел фамилии, происхождения, сестры. Перед ним был мальчик. Такой же, как Рори. Как Вик. Как любой ребёнок, которого загнали в угол и проверяют — сломается или нет. Гейл шагнул вперёд. — Отойди, — сказал он. Голос был спокойный. Ровный. Но в нём не было ни просьбы, ни сомнения. Мальчишки обернулись не сразу. Потом увидели его — и замерли. Кто-то узнал сразу. Кто-то — через секунду, когда взгляд, за осанку, за ту самую неподвижность, которая бывает у людей, переживших слишком много, чтобы суетиться. — Это чё… — начал один. Гейл сделал ещё шаг. Встал между ними и Мэттом — не заслоняя, а обозначая границу. — Он под моей защитой, — сказал он. Коротко. Без объяснений. — Ты чего, — огрызнулся тот же, самый смелый. — Мы просто играем… Гейл повернул к нему голову. Не резко. Медленно. Так, что мальчик вдруг понял: дальше слов будет меньше. — Трогаешь Мэтта — трогаешь меня, — продолжил Гейл. — И мою семью. Он наклонился чуть ближе и прижал ладонью плечо наглого к стене. Не ударил. Не сдавил до боли. Просто зафиксировал — достаточно, чтобы тот почувствовал разницу между игрой и реальностью. — А я не играю, — тихо добавил Гейл. В коридоре стало странно тихо. Даже чужие дети замедлились, чувствуя, что происходит что-то важное, но не решаясь вмешаться. Мальчишка сглотнул. Глаза метнулись в стороны — к друзьям, к выходу, к взрослым. — Мы… ладно, — буркнул он. — Пошли. Они отступили неровно, почти спотыкаясь. Один всё же бросил через плечо: — Он всё равно… Гейл посмотрел на него — просто посмотрел. Фраза умерла, не родившись. Когда они ушли, пространство словно вернуло воздух. Мэтт стоял неподвижно ещё секунду, потом опустил учебник. Руки у него дрожали — совсем чуть-чуть, как у тех, кто держался до последнего. — Ты в порядке? — спросил Гейл. Голос стал другим. Ниже. Теплее. Мэтт кивнул. Не сразу. — Да… — потом тихо добавил: — Спасибо. Он поднял глаза — в них было удивление и что-то ещё, осторожное, будто он не знал, можно ли этому верить. — Но… — Мэтт замялся, сжал край учебника. — Пожалуйста. Ей не говорите. Гейл понял сразу, о ком речь. — Эмили не надо, — выдохнул Мэтт, почти шёпотом. — Она… и так… Он не договорил. Но этого было достаточно. Гейл кивнул. — Не скажу, — пообещал он. Просто. Без условий. Мэтт выдохнул — так, будто с него сняли лишний груз. На секунду он стал снова просто ребёнком, которому позволили идти дальше. — Не стой здесь. Мэтт кивнул и шагнул ближе — осторожно, будто всё ещё ждал, что его сейчас вернут назад, передумают, скажут: ошибка. Гейл коротким жестом подозвал братьев. — Это Вик. Это Рори, — сказал он просто, без всякого вступления. — Мои родные братья. Вик тут же оживился. В нём ещё не поселилась та настороженность, которая приходит позже, вместе с пониманием, как легко люди делят мир на «своих» и «чужих». Он разглядывал Мэтта открыто — не оценивая, не примеряя ярлыков, а просто как нового человека. — Ты правда из Капитолия? — выпалил он и сразу же спохватился, бросив взгляд на Гейла, словно проверяя: можно? Рори едва заметно толкнул его локтем — не зло, а по-взрослому, копируя тот самый жест, которым Гейл иногда останавливал их обоих. — Вик, — коротко. Мэтт сглотнул. — Да… — тихо сказал он. — Я… да. Но мы там не все одинаковые. — Я знаю, — сказал Гейл. И этого оказалось достаточно. Для Вика — тем более. Если Гейл сказал «нормально», значит, так и есть. Он тут же шагнул ближе. — Пойдём к нам, — предложил он уже уверенно. — Мы обычно там сидим. У стены. Мэтт посмотрел на Гейла — тем самым взглядом, которым дети смотрят на взрослых, когда им нужно разрешение, но они не хотят выглядеть слабыми. Гейл кивнул. Рори шёл рядом, держась чуть позади. Спина выпрямлена, плечи напряжены — он всё чаще так делал: ловил Гейла взглядом и повторял его походку, паузы, саму манеру поведения. Как будто примерял на себя будущего себя. В столовой было шумно, но не так, как в коридорах. Здесь шум тянулся вязко, устало. Люди ели быстро, почти молча, будто выполняли задачу. Гейл провёл их к столу у стены — тому самому, где они всегда сидели. — Садись, — сказал он Мэтту, отодвигая стул. Это прозвучало не как приглашение. Как факт. Мэтт сел. Сначала осторожно, почти на краю, потом расслабился, когда Вик тут же заговорил: — А ты во что играешь? Мы иногда в «солдатиков». Ну… не здесь. В комнате. Глаза Мэтта вспыхнули — всего на секунду. Он полез в карман куртки и вытащил маленькую, потёртую фигурку — зелёного солдатика с облупившейся краской. — У меня есть, — сказал он. — Единственный. Я его… из дома взял… ну, по привычке… Слово «дом» он произнёс без уточнений. И никто не стал спрашивать. Вик наклонился ближе, почти нос к носу. — Крутой, — сказал он с уважением. — У нас раньше много было, самодельных. Мы делали линии фронта. Вот тут — лес, тут — шахта… — А здесь засада, — подхватил Рори, уже втягиваясь. — Если обойти справа… Они заговорили разом — о позициях, переходах, о том, кто за кого и где лучше держать оборону. Солдатики вдруг перестали быть игрушкой. Они стали картой мира, которая слишком рано оказалась настоящей. Гейл слушал краем уха. И ловил себя на ощущении, что стоит чуть в стороне — так же, как когда-то стоял его отец. Не вмешиваясь. Но присутствуя. Собирая. Держа. Он заметил Китнисс у раздачи. Она увидела их тоже. Взгляд задержался — сначала на Мэтте, потом на солдатике в его ладони, потом снова на Гейле. В её лице мелькнуло напряжение. Не злость. Не страх. Скорее — непонимание. Капитолийский мальчик. За их столом. Под защитой Гейла. Она сжала губы и отвела взгляд. Китнисс всегда тяжело пускала кого-то внутрь. Её круг был узким — и выживал именно потому, что был узким. Она не понимала, зачем Гейл расширяет его сейчас. Он поймал её взгляд ещё раз — коротко, почти извиняясь. Но объяснять не стал. Он и сам до конца не понимал. После еды Гейл сказал: — Пойдём. — Куда? — спросил Вик. — В госпиталь. Рори нахмурился: — Опять к нему? — Да, — ответил Гейл. — Есть один парень, который скучает. Познакомишься. Мэл лежал в той же палате. Гейл навещал его регулярно — почти машинально, как проверяют опору, чтобы убедиться, что она ещё держит. Это стало привычкой. — О, — сказал Мэл, когда они вошли. — Подкрепление. Он ухмыльнулся, увидев Мэтта. — Ты новенький? Не бойся. Я кусаюсь только по праздникам. И то — если разрешат. Он приподнял культю, пошевелил плечом: — Зато смотри — меньше грязи носить. Экономия. Мэтт сначала замер. Потом тихо фыркнул. А потом улыбнулся — по-настоящему. Впервые за долгое время. Они разговорились быстро. Мэл был слишком живым для человека без руки. Он шутил, рассказывал, как учится всё делать одной рукой, как медсёстры злятся, когда он сам снимает бинты. — У меня брат есть, — вдруг сказал Мэтт. — Сэм. Он всё время что-то разбирает. Потом собирает обратно. После… — он замолчал. — После казни родителей почти не говорит. Мэл кивнул. Без жалости. С пониманием. — Мои тоже погибли, — сказал он просто. — Иногда проще чинить вещи, чем говорить. Я тоже долго молчал, а потом пришел Гейл и стало лучше. Мэтт задумался. Потом вытащил солдатика. — Хочешь? — спросил он вдруг. — У меня всё равно один. А тебе… может, веселее будет. Мэл замер. Потом осторожно взял фигурку — как что-то важное. — Спасибо, — сказал он серьёзно. — Будет охранять палату. Когда они вышли, Мэтт шёл иначе. Спина ровнее. Шаг увереннее. Вечером Хейзел сама заметила: — Вик сегодня играл не один. Гейл поднял взгляд. — Мэтт заходил, — продолжила она. — Хороший мальчик. Тихий. Она помолчала, потом добавила мягко: — Хорошо, что дети не держатся только за своих. Ему сейчас нелегко. Как и вам. Гейл промолчал. — Приходите друг к другу играть и дальше, — сказала Хейзел обращаясь к Вику. — Дети лечат друг друга лучше, чем все врачи. Она сказала это спокойно, как факт. И этим фактом будто закрепила что-то важное. Столовая в этот час была шумной, но мёртвой. Шум лежал слоями, как пыль: звон ложек о металл, короткие смешки без продолжения, фразы, которые бросали и тут же забывали. Здесь ели не потому, что хотелось, а потому что было положено. Быстро. Без разговоров. С оглядкой, будто еду могли отнять обратно, если замешкаешься. Гейл сидел за длинным столом с парнями — перемешались Двенадцатый и Тринадцатый. Слева Грейсон, справа двое шахтёров, напротив — солдаты Тринадцатого, одинаково стриженые, одинаково напряжённые, будто даже за обедом ждали команды «лечь». — Слышали? — Грейсон наклонился вперёд, понизил голос, но так, чтобы всё равно услышали все. — Говорят, Мур работает над вакциной от бесплодия. Ложки зависли в воздухе. — Чего? — протянул шахтёр. — Я думал, это байки для успокоения. — Не байки, — Грейсон пожал плечами. — У меня знакомый в лаборатории. Говорит, проект реальный. Я вот думаю… — он усмехнулся, — записаться добровольцем. Солдаты Тринадцатого переглянулись. — Она капитолийка, — сказал один сухо. — Ага, — поддержал другой. — Кто знает, что она там намешает. Проснёшься — а у тебя сюрприз. Вообще не стоит. — Или яйца отвалятся, — хмыкнул третий. С их стороны прошёлся тяжёлый, уставший смех — такой, которым смеются не от веселья, а от безнадёжности. Парни из Двенадцатого подхватили иначе — с привычной злой иронией. — Да ладно, — фыркнул один. — Может, сделает из тебя суперсолдата. С членом по колено. — Будешь первым экспериментальным кроликом, — добавил второй. — В учебниках напишут: образец № 1, не повторять дома. Смех стал громче, живее. Гейл молчал. Ел. Слушал. Он складывал картину автоматически: вакцина — значит, правда. Недоверие Тринадцатого. Цинизм Двенадцатого. И Грейсон — не герой и не дурак. Просто человек, которому надоело жить в мире, где у него могут отнять даже будущее. В этот момент в столовую вошла Эмили. Поднос в руках, спина прямая, шаг ровный. Но усталость выдавала себя — в плечах, чуть опущенных, и во взгляде, который на секунду скользнул по залу, словно она прикидывала, хватит ли сил просто дойти до стола. Волосы собраны наспех, форма аккуратная, но без капитолийской вылизанности, за которую здесь так не любили «их». Гейл заметил, как головы повернулись почти синхронно. Грейсон вскочил так резко, что стул противно скрипнул. — Доктор Мур! — выпалил он и тут же поймал её поднос на полпути. — Простите… я слышал… ну… про вакцину. Я хотел спросить… можно ли… я хочу участвовать. Эмили остановилась. На долю секунды — просто девушка с подносом. Потом в лице что-то щёлкнуло, встало на место. — Поставьте, пожалуйста, — спокойно сказала она. — И присядьте. Такие разговоры лучше вести сидя. Она указала на стол рядом — не приглашая, а распределяя. Грейсон подчинился мгновенно. — Возраст? — начала она. — Двадцать шесть. — Хронические заболевания? — Если не считать жизнь — нет. — Облучение? — Было. — Семейные случаи бесплодия? — В Тринадцатом это уже почти традиция, — буркнул он. Она кивнула. Не улыбнулась. Задавала вопросы чётко, без лишних слов. Про риски говорила честно, про результат — осторожно, без обещаний. Это был разговор врача и пациента, а не женщины и мужчины. Весь стол Гейла смотрел. — К такой бы тоже добровольцем пошёл… — протянул кто-то из солдат Тринадцатого с кривой усмешкой. Гейл сжал челюсть. Промолчал. И тогда рядом с Эмили появился Сэм. Маленький, с подносом, который он нёс обеими руками, будто бронежилет. Поставил рядом с сестрой аккуратно, слишком аккуратно для шестилетнего. Потом повернулся к Грейсону. Посмотрел. Не испуганно. Не с любопытством. Как на угрозу. Он подошёл ближе — на расстояние, которое взрослым уже кажется неправильным. Сказал что-то тихо. Совсем тихо. Эмили тут же нахмурилась: — Сэм. Замолчи немедленно! Грейсон моргнул. Потом рассмеялся — громче, чем нужно. — Всё-всё, — сказал он, поднимаясь. — Понял. Капитолийские мелкие — кусачие, мать их… Он вернулся за стол, смеясь, но смех был дёрганый. Эмили наклонилась к Сэму, что-то строго прошептала, подтолкнула его в сторону. Сэм надулся. Подумал. Потом решительно развернулся и подошёл. Наклонился к Грейсону почти дружелюбно и сообщил, как прогноз погоды: — Лопоухий идиот, прости, что так обозвал. Но если ты ещё раз подойдёшь к моей сестре — я воткну тебе вилку в глаз. И тебе лучше не жаловаться Эмили, нытик. Тихо. Без злости. Как факт. Потом он развернулся и уже громко, на весь зал: — Я извинился! Я хороший мальчик! И гордо пошёл обратно. Эмили услышала только это. Устало улыбнулась, погладила его по голове, поправила волосы. — Молодец. Ешь, пока не остыло. За столом повисла пауза. — Это… нормально? — тихо спросил кто-то из Тринадцатого. — Мелкий психопат, — хмыкнул другой. И добавил с уважением: — Но перспективный. Гейл смотрел на Сэма. Потом на Эмили. Смешно — да. Но он видел слишком ясно: этот мальчик был диким, цепким, защищающим. И Эмили даже не подозревала, какая у неё под боком маленькая бомба с коротким фитилём. И где-то глубоко внутри у Гейла сложилась мысль — тихая, без громких слов: Это не те мягкие, шёлковые капитолийские дети с эфиров. Это… наши. Просто с другим акцентом. Тренировка выжала из него всё, что ещё оставалось после ночи, — и всё равно казалось: этого мало. Здесь «мало» было нормой. Пот на спине остывал быстро, воздух в зале пах железом, резиной и чужим терпением. Люди расходились по расписанию, по клеткам, по своим маленьким коридорам — как вода по желобам. Гейл вытер лицо рукавом и уже собирался уйти, когда услышал за спиной голос: — Хоторн. Не громко. Не командой. Но так, что остановиться было проще, чем сделать ещё шаг. Он обернулся. Боггс стоял у выхода из зала, прислонившись плечом к стене. На нём форма сидела так, будто он родился вместе с ней. Взгляд — спокойный, изучающий. Такой взгляд не горит, не искрит — он отмечает. — Да, сэр. Боггс кивнул на его руку — там ещё виднелись строки расписания, кое-где смазанные потом. — Всю неделю без пропусков, — сказал он. — На всех тренингах. На всех инструктажах. Приходишь вовремя. Уходишь последним. И, что удивительно… — угол его рта дёрнулся, — не споришь с распорядком. Гейл почувствовал, как внутри поднялась привычная волна — сказать что-нибудь колкое, сбросить напряжение словом. Но он проглотил её. Не потому что стал «лучше». Потому что в Тринадцатом каждое слово могло стать поводом. — Мне важно… быть полезным, — сказал он сдержанно. Боггс посмотрел чуть дольше, чем нужно. Не на лицо — куда-то глубже, туда, где у людей обычно прячется причина. — Полезным — это хорошее слово, — тихо сказал он. — Но ты не про «полезность» сейчас. Ты про выживание. Гейл не ответил. И это было тоже ответом. Боггс оттолкнулся от стены и сделал шаг ближе, так, будто сокращал расстояние не между телами, а между статусами. — Слушай внимательно, Хоторн. В тебе есть потенциал не только солдата, — он произнёс это спокойно, без комплимента, как факт. — Но и человека, который принимает решения. Гейл поднял глаза. В груди что-то сжалось — не радость. Осторожность. Как у зверя, которого позвали к руке: вдруг там капкан. — Решения? — переспросил он глухо. — Здесь решения уже приняли. Боггс усмехнулся почти незаметно. — Здесь решения принимают все. Просто не все понимают, что принимают их. Когда молчат — тоже принимают. Когда идут по коридору и делают вид, что ничего не видят — принимают. Гейл вспомнил Мэтта у стены. Вика и Рори. Хейзел, которая сказала «дети лечат». Сэма с его вилкой, как с оружием. И то, как он сам — без размышлений — встал между сестрой и "врагом". Ему это не понравилось. И понравилось одновременно. — Тебе не хватает одного, — продолжил Боггс. — Аналитики. Понимать не только «куда стрелять», но «зачем». Не только «кого прикрыть», но «что это изменит завтра». Гейл хотел сказать: я охотник, не штатный стратег. Хотел сказать: я знаю лес, а не карты. Но это застряло в горле. Потому что он слишком хорошо помнил, как легко Койн отнимает «завтра» одним предложением. Боггс достал из-под мышки тонкий свёрток — две книги, перевязанные грубой бечёвкой. Обложки были потёрты, углы сбиты, страницы — чуть волнистые, будто их когда-то прятали от воды и света. Книги в Тринадцатом выглядели почти неприлично. Как роскошь. Как вещь, которая пережила больше людей, чем должна была. — Возьми, — сказал Боггс и протянул их. Гейл не сразу понял, что это не проверка и не шутка. Протянул руку — осторожно, словно принимал не бумагу, а что-то хрупкое, опасное. — Это… мне? — Тебе, — подтвердил Боггс. — Прочитай. Не надо делать вид, что умнее, чем есть. И не надо делать вид, что глупее. Просто прочитай. Потом поговорим. Гейл опустил взгляд на обложки. На одной — выцветшее слово «Тактика». На другой — что-то про историю войн, про кампании. Сухие названия. Но от них шло тепло — не буквальное, а такое, как бывает от костра, если стоять рядом: обещание. Он сглотнул. — Зачем… вы мне это даёте? Боггс посмотрел прямо. — Потому что ты быстро учишься, — сказал он. — И потому что, когда ты злой, ты не дурак. Это редкое сочетание. Гейл усмехнулся коротко — почти против воли. — Спасибо, сэр. — Не за что, — отрезал Боггс, будто не любил благодарности. — И ещё. Ты можешь быть незаменимым здесь не кулаками, Хоторн. Кулаки есть у всех. Даже у шестилетних, — в его голосе мелькнуло что-то, похожее на знание чужой семейной истории, хотя он ничего не уточнил. — А голова… голова у людей иногда пустая. Заполняй. Он развернулся, собираясь уйти, но остановился на полшага. — И держись распорядка, — бросил через плечо. — Не потому что он святой. Потому что распорядок — это повод быть замеченным. А поводы здесь любят. И ушёл, растворившись в коридоре штаба так же ровно, как появлялся. Гейл остался стоять с книгами в руках. Они были тяжёлыми — не весом, смыслом. Он чувствовал, как бумага давит на ладони, как будто в этих страницах действительно лежало что-то, что можно использовать как оружие. Не против Капитолия. Против того, что было страшнее: против чужой власти над его жизнью. Он прижал книги к груди — неосознанно, по-старому. Как Мэтт прижимал учебник. Как Рори сжимал тетрадь, когда боялся показаться ребёнком. Стань незаменимым. Эмили сказала это, как диагноз. Боггс сейчас — как приказ. И где-то внутри, под слоем злости, усталости и привычной боли, впервые за долгое время вспыхнуло что-то тонкое, опасное. Не счастье. Опора. Если он станет важен на этом уровне — не просто руками, не просто телом, — тогда ни Койн, ни любой другой голос «сверху» не сможет так легко выбросить его. И вместе с ним — тех, кто держится за его спину. Гейл опустил взгляд на своё расписание на руке. Чернила уже начали бледнеть по краям. А книги — нет. Они были вещью, которая переживает приказы. Он вдохнул, выдохнул и двинулся дальше по коридору — по расписанию, но уже с другой тяжестью в руках. И с другой целью в голове. Эмили остановилась у самой границы леса — там, где бетонные ступени обрывались, а из земли начинались корни, выпирающие наружу, как костлявые пальцы. — Я останусь здесь, — сказала она сразу, будто поставила галочку в протоколе. — У меня работа. Вам лучше вдвоём. Ваша охота — ваши нервы. Китнисс не ответила. Только подтянула ремень и проверила колчан — привычное движение, точное, как вдох. Гейл тоже промолчал. Он уже знал эту схему: Эмили — у корней, Китнисс — в лесу, он — между ними, как клинок, которому всегда приходится выбирать, куда повернуться. Последнюю неделю Эмили делала ровно так: садилась «у корней», сводила цифры и пометки, а потом — будто выдернули шнур. Засыпала прямо в траве, подложив ладонь под щёку. Слишком тихая, слишком маленькая среди сырой зелени и грубых корней. И каждый раз Гейл ловил себя на мысли — мерзкой, неправильной: оленёнок. Не тот, что убежал. Тот, которого оставили. Он ненавидел эту мысль. — Два часа, — напомнил он коротко; это было не ей — себе. Расписание. Поводы. Койн. Боггс. Чернила на руке. — Они сказали: два часа. Эмили кивнула, не отрываясь от экрана. — Помню, — сказала она ровно. — Сигнал на рации проверен. Если что — я здесь. Если что. Гейл посмотрел на Китнисс. Она уже ступила в лес так, будто это не разрешение, а возвращение домой. И лес сразу ответил ей: запахом влажной земли, мягким шорохом листьев, дыханием, которое не пахло металлом и чистящим раствором. Её плечи — впервые за долгое время — переставали быть поднятыми, как у зверя в клетке. Она впитывала свободу жадно. Как будто можно было напиться ею впрок. Первые полчаса всё было как раньше: шаги, следы, тишина, в которой слышно каждую ветку. Китнисс двигалась быстро и точно, будто её тело помнило этот лес лучше, чем она сама. Гейл несколько раз проверил время. Сначала — автоматически. Потом — слишком часто. Как будто минуты были не цифрами, а натянутой петлёй на чужой шее. — Нам пора возвращаться, — сказал он, когда стрелки подползли к отметке, за которой начинаются «вопросы». Китнисс не обернулась. — Ещё рано. — Не рано. — Он не повысил голос. Не нужно было. — Два часа. Она остановилась у поваленного ствола и посмотрела на него — тем взглядом, в котором всегда было больше, чем в словах. Не «ты прав» и не «ты ошибаешься». А: ты снова встаёшь между мной и воздухом. — Мы здесь, а не в их бетоне, — сказала она тихо. — Здесь не они решают. Гейл почувствовал, как в груди шевельнулось согласие. Лес всегда решал сам. Лес был честным: либо ты видишь — либо умираешь. Либо ты слышишь — либо тебя слышат. Но поверх этого согласия лёг другой слой — холодный, тяжелее любой формы. Голос Койн: любой сбой. Тон Боггса: поводы. Голос Эмили: здесь всё — или против тебя, или за тебя. — Китнисс, — начал он мягче, чем хотел, — если мы опоздаем… — Я уже достаточно наказана, — перебила она. И в этой фразе не было подросткового упрямства. Это было глубже — как кость, которая давно неправильно срослась. Её всю жизнь превращали в деталь: сначала Капитолий, потом Тринадцатый, потом снова кто-то — только под другими словами. Она подняла подбородок. — Играми. Плен у Сноу. Сойкой. Всем этим. Они не смеют… — Они смеют, — сказал Гейл. Она моргнула — будто не ожидала услышать это от него. От того, кто всегда был «против». Кто шёл рядом, когда нужно было идти против. И вот теперь он говорил ей то, что говорят люди, привыкшие к клетке. Он ненавидел себя за это — и всё равно не мог остановиться. — Ещё один заяц, — упрямо сказала она. — И пойдём. Гейл снова посмотрел на время. Минуты уже были не минутами. Они были выговором. Они были лишним вниманием. Они были шансом для Койн затянуть петлю — не на Китнисс. На тех, кто менее важен. На нём. На Хейзел. На Вике. На Рори. На Эмили, которая сидит у корней с планшетом и ждёт их. Он сделал шаг ближе. — Китнисс, — теперь уже жёстче, — нам пора. Сейчас. Она отвернулась так, будто он стал не человеком, а раздражающим шумом. И это ударило сильнее, чем он ожидал. Не потому что она обязана была слушаться. Китнисс никогда никому не принадлежала. Даже себе — иногда. А потому что раньше между ними были вещи без слов: её ладонь на его рукаве, когда скользко; его плечо между ней и опасностью; её шаг ближе, когда в кустах хрустело. Сейчас этого не было. Сейчас он был напарником. Функцией. Дежурным рядом. — Ты меня не слышишь, — сказал он. — Я слышу, — бросила она. — Я просто… выбираю. И это «выбираю» прозвучало так, будто она выбрала не лес. Она выбрала его отсутствие. Гейл почувствовал, как внутри поднимается злость — не на неё, нет. На то, как быстро его место рядом с ней превращается в пустоту. Как легко он снова становится фоном. Он сжал челюсть. Вдохнул. Выдохнул. Не давать поводов. Он не будет умолять. Не будет спорить. Он просто сделает то, что должен. — Хорошо, — сказал он ровно. — Тогда я пошёл. И, не дожидаясь ответа, повернул к пути назад — быстрым шагом. Без демонстрации. Без хлопка дверью. Просто так, как уходят люди, которые уже поняли: их не остановят. Позади послышались шаги. Китнисс догнала его не сразу, но догнала. Молчала. Лес снова поглотил их двоих — только теперь между ними было расстояние, которого раньше не существовало. Когда серый бетон показался сквозь ветви, напряжение не отпустило — оно стало другим. Более острым. Потому что теперь оставалась Эмили. У корней она лежала на боку, как и всегда. Планшет прижат к груди, стилус — в пальцах, будто она уснула посреди мысли. Волосы растрепались, тонкая прядь прилипла к щеке. Отрубилась, — подумал Гейл — и тут же поймал тот самый внутренний щелчок. Неправильно оставлять её одну. И следом — как оправдание, как нож по бумаге:Она капитолийка. Ресурс. Она справится. Но взгляд всё равно пробежал по земле вокруг — автоматически. Откуда могут подойти звери. Где лучше разложить ветви, чтобы чужой след был виден. Где бы он поставил ловушку, если бы хотел, чтобы никто не подошёл слишком близко. Мысль мелькнула и исчезла, оставив неприятное послевкусие: он уже планировал её безопасность, хотя не хотел этого признавать. Китнисс прошла мимо Эмили к воротам, не оглядываясь. Как будто Эмили не существовало. Как будто и он — тоже. Гейл задержался. Подошёл к Эмили и наклонился. — Мур, — сказал он тихо. Потом чуть громче: — Эмили. Она пошевелилась не сразу. Веки дрогнули, дыхание сбилось. Она подняла голову, как человек, которого вытащили из глубины. — Мы уже… — начала она сонно и тут же собралась, будто надела маску. — Вы вернулись. Как охота? Раздражение поднялось привычно. Эти вопросы. Эта вежливость. Эта ровность — словно она не лежала на земле, а сидела в лаборатории за стеклом. Он хотел сказать: не твоё дело. Хотел сказать: мы задержались из-за неё. Хотел сказать: перестань говорить так, будто всё нормально. Но вместо этого резко схватил её за локоть и поднял — быстрее, чем нужно. Не грубо по намерению — грубо по исполнению. — Вставай. Мы задержались. Идём. Эмили покачнулась, но удержалась. Не возмутилась. Не вырвалась. Только перехватила планшет и кивнула так, будто это было нормально — когда тебя поднимают не словами, а рукой. — Поняла, — спокойно сказала она. И всё равно, как по привычке заглядывает в лицо и пробегает глазами по телу: — Вы в порядке? Никто не поранился? Гейл скривился, не отвечая. Уже развернулся, чтобы идти первым — по привычке, по злости, по инстинкту. Но остановился, словно споткнулся о собственную мысль, и коротким, нетерпеливым движением толкнул Мур вперёд — не грубо, а так, как подталкивают того, кто мешкается у края. Сам остался сзади. И сразу поймал себя на этом — на старом охотничьем правиле: держать слабого впереди в поле зрения, а опасность — за спиной, на себе. Чтобы, если что, первый удар пришёлся ему. Чтобы лес сначала встретил его, а не её. Не потому что Эмили. Потому что сам факт: он заботится. Как будто лес выбирает маленьких. Как будто она — маленькая. И хрупкая. И не справится. Зубы неприятно хрустнули от злости. Он шёл последним, чуть отстав, чтобы видеть её целиком — как движется, куда ставит ногу, не цепляется ли за корень, не теряет ли темп. Он держал её в поле зрения не как «контроль», а как тревогу, от которой хочется избавиться, но не получается. Тревога цеплялась за ребро, как заноза: тихая, упрямая, раздражающая. Эмили шагала быстро, не отставая, и всё равно в ней было что-то… слишком не для этого места. Не потому что капитолийка. Потому что тело у неё не училось лесу так, как у них. Потому что взгляд сползал к земле, а не скользил по ветвям. Потому что руки — для приборов, не для лука. Потому что плечи — узкие, а лес любит проверять узкие плечи на прочность. — Спасибо, что разбудили, — сказала она тихо, когда бетон уже был совсем близко. — Я… иногда выключаюсь. Неделя выдалась. Гейл буркнул что-то неопределённое — даже не слово. И тут же поймал себя на том, что слушает её голос так, будто это сигнал: нормально ли она дышит, не дрожит ли, не сбилась ли. Злился и на это тоже. Китнисс уже стояла у входа, спиной к ним. Будто ждала не их, а сам факт: время соблюдено. Не из заботы. Из упрямства. Из своего внутреннего «я никому не должна», которое она теперь носила как броню. Гейл посмотрел на её затылок — знакомый силуэт, который раньше был домом, а теперь становился стеной. Стеной без дверей. И вдруг понял: единственное, что сегодня не оттолкнуло его, не заставило почувствовать себя лишним, — это Эмили с её ровным «вы в порядке?» и её странной привычкой быть рядом так, будто это просто работа, просто дежурство, просто ещё один пункт списка. Никаких требований. Никаких ловушек. Только вопрос про рану, который всегда звучит одинаково. Это было неправильно. Это было неудобно. И почему-то — легче, чем должно быть. Он сжал пальцы, чувствуя под кожей остатки чернил расписания, и двинулся к воротам последним. Гейл начал носить книги Боггса так, будто это был новый вид оружия. Тонкие, потрёпанные, с запахом старой бумаги и чьих-то пальцев, они не помещались в карман, и он постоянно ловил на себе взгляды — как будто он таскал не учебники, а взрывчатку. В Тринадцатом бумага была почти святыней. Её берегли сильнее еды, потому что еду можно было выдать ещё раз, а мысли — нет. Он читал везде, где находил две минуты тишины: на лавке у тренировочного зала, прислонившись к холодной стене коридора штаба, даже в столовой, пока ложка сама делала своё, а голова — другое. Сначала было тяжело. Слова казались сухими, чужими — про линии, построения, «потери» и «выгоды», будто речь шла о деревьях, а не о людях. Но потом он поймал себя на странном: мозг цеплялся. Начинал раскладывать. Искать «зачем», а не только «куда». И вместе с этим — как будто уходила часть внутреннего шума. Не исчезала. Не растворялась, как в сказках. Но становилась тише. Он заметил это не по «чувствам» — он давно им не доверял. По телу. Руки перестали сжиматься в кулаки без причины. Ночью он всё ещё просыпался резко, с комком в горле, будто кто-то схватил за шею, но теперь — реже. Он перестал вздрагивать на каждый металлический щелчок. Перестал проваливаться в ту пустоту, где перед глазами вдруг вспыхивали старые картины: огонь, дым, чьи-то крики, знакомый запах горелой ткани… и ощущение, что ты снова там, снова не успел. Теперь у него был порядок. Клетка — да. Но клетка с правилами, которые можно использовать. Расписание на руке. Тренировки. Книги. Чёткие шаги. Если он держал голову занятой — она меньше лезла туда, куда не надо. Меньше вытаскивала Двенадцатый — шахты, голод, лицо отца, которое он всё никак не мог вспомнить целиком, только отдельными обрывками. Меньше подсовывала Китнисс — то её затылок, то её глаза, то, что она сказала в лесу: «Я выбираю». Меньше — и это раздражало и радовало одновременно — появлялась Эмили. Он ловил себя на том, что в тишине она всплывала как помеха. Голос. Взгляд. Её «вы в порядке?» будто было штампом, а оставляло след. И ему хотелось выругаться, когда он понимал: она каким-то образом поселилась в его голове, как заноза, которую не видно, но она ноет. Книги помогали. Они вытесняли её. Это было… облегчением. И одновременно — тревожным вопросом: что она вообще там делает? Он не отвечал себе. Не сейчас. Потому что если начать отвечать — можно снова потерять контроль. А контроль был единственным, что здесь стоило что-то. Китнисс распадалась иначе. Не так, как он — не вспышками и внутренним огнём, который приходится удерживать зубами. Она распадалась тихо. По кускам. По минутам. Он начал замечать её в коридорах — не там, где она должна быть, а там, где она просто… была. Стояла, прислонившись к стене, будто слушала бетон. Шла, не глядя на браслет, на расписание на коже, на таблички. Могла пройти мимо поворота и не остановиться. Могла свернуть в пустой переход и исчезнуть. Иногда он видел её издалека — как силуэт между одинаковыми дверями — и в груди поднималось что-то знакомое: раздражение, тревога, бессилие. Она не приходила вовремя на общие занятия. То «терялась» на инструктаже. То её не было на медицинском контроле. То на собрании, где она должна была сидеть рядом с ним — потому что так хотел штаб, потому что так было «правильно», потому что так проще держать её как символ на поводке — рядом с поводырём. Она не была рядом. И это было хуже, чем когда она рядом и молчит. Потому что рядом — хотя бы можно видеть, дышит ли, держится ли. А когда её нет — в голове сразу появляются сценарии. Те самые, которые мозг подсовывает, когда ему нужно «подготовиться» к худшему, чтобы потом не было больно. И каждый сценарий — про то, как ты снова не успел. Прим и миссис Эвердин почти всё время торчали в госпитале. Там было слишком много больных, слишком много перевязок, слишком много людей, которые нуждались в руках, умеющих не дрожать. И Прим была там нужна. Мама — в прачечной. Они уходили с утра и возвращались поздно, истощённые, как после шахты. Некому было держать Китнисс за локоть. Некому было говорить ей: «Поешь», «поспи», «иди туда». И Китнисс — та, которая всегда была сама себе — теперь оставалась одна на один со своими коридорами. Иногда Гейлу приходилось искать её перед совещаниями. Это звучало глупо — искать Сойку-пересмешницу, символ революции, девчонку, чьё лицо висело на стендах. Но именно так это и выглядело: он бегал по одинаковым секторам, спрашивал у дежурных, заглядывал в пустые классы, проверял спортзал, медблок, переходы к складам. Она исчезала. Не как человек, который прячется специально. А как человек, который перестал держать нить. И каждый раз, когда он находил её, он чувствовал не облегчение — злость. Потому что облегчение здесь опасно. Оно делает мягким. А мягких здесь ломают. Однажды он нашёл её у технического коридора — в том самом месте, где воздух всегда пах проводкой и сыростью, где стены были ближе, а свет — хуже. Она стояла, уставившись куда-то в бетон, будто ждала, что он начнёт говорить с ней первым. Будто ей всё равно. Гейл остановился в паре шагов. — Китнисс, — сказал он тихо. Не так, как зовут на охоту. Так, как зовут, чтобы убедиться: ты здесь. Она чуть повернула голову. Взгляд был мутный — не от усталости, а от чего-то глубже. От пустоты. Гейл заставил себя говорить спокойно. Мягко. Как будто это может сработать. — Тебе надо быть на блоке три-четыре. Через десять минут собрание. Если ты не придёшь… Он не успел закончить. — Если я не приду — что? — Китнисс резко повернулась к нему. В голосе вспыхнула злость, но она была не огнём, а осколками. — Ты теперь их сторож? Гейл почувствовал, как внутри у него что-то дёрнулось. Он не хотел быть сторожем. Не хотел быть тем, кто тянет её за поводок. Он хотел быть тем, рядом с кем она дышит. Но это уже было не про «хочу». Это было про «надо». — Я пытаюсь… — начал он, и сам услышал, как это звучит жалко. Китнисс шагнула ближе и ткнула пальцем ему в грудь — не сильно, но достаточно, чтобы обозначить границу. — Хватит смотреть на мою руку, — прошипела она. — Я сама разберусь. Её взгляд метнулся к его руке, к коже, где иногда всё ещё проступали смазанные строки расписания — будто она ненавидела сам факт, что он принимает это. И тут же оттолкнула эту мысль, как отталкивают грязь. — Ты думаешь, они меня тронут? — добавила она тихо, почти насмешливо. — Им нужна Сойка. Не я. Картинка. Голос. Лицо. Гейл понял, что она говорит то, что он сам думал — только она говорила это вслух, и от этого становилось хуже. — Они могут тронуть не тебя, — сказал он. Глухо. — Они могут тронуть тех, кто рядом. Китнисс замерла. На секунду в её лице мелькнуло что-то живое — не злость. Боль. И сразу же исчезло, будто она сама себе запретила. — Это не моя проблема, — бросила она. И он услышал, что это ложь. Ложь, которой она пытается выжить. Она развернулась резко, как всегда, когда чувствовала, что её загоняют в угол. — Отстань, Гейл. И пошла — не туда, куда нужно. А куда ей хотелось. В сторону выхода, в сторону темноты коридора. Гейл сделал шаг следом — и остановился. Потому что у него не было рычагов. Он мог схватить её за руку — и получить взрыв. Мог настоять — и стать врагом. Мог оставить — и дать Койн повод. Повод, который сработает не на Китнисс, а на тех, на ком легче. И он стоял, глядя ей в спину, и впервые ясно почувствовал, насколько много ответственности оказалось на нём — и насколько мало у него права что-то изменить. А ещё — насколько одиноко стало в этой системе. Потому что раньше, когда мир ломался, у него хотя бы была Китнисс — как точка, как «мы». А теперь «мы» расползалось, и оставалось только «я должен». И где-то на краю мысли — как всегда не вовремя — всплыло ровное, чужое, раздражающее: «Вы в порядке? Никто не поранился?» Он сжал зубы так, что заболели виски. И пошёл искать Китнисс снова. После отбоя Тринадцатый становился другим. Не тише — глуше. Как будто бетон втягивал в себя звуки, оставляя только шорохи: далёкий скрип вентиляции, редкие шаги дежурных, приглушённый кашель за стеной. Свет в блоке был полутёмный, экономный, рассчитанный не на уют, а на контроль. Гейл уже лежал, не спал. Книга Боггса была отложена на край стола, раскрытая, но взгляд скользил мимо строк. Он считал дыхание — своё, Хейзел, детей. Это стало привычкой: убеждаться, что все здесь. Все живы. Тихий стук. Не уверенный. Не требовательный. Такой, каким стучат, когда заранее готовы услышать «нет». Хейзел приподнялась первой. — Кто там? — шёпотом. Пауза. Потом голос — слишком тихий, чтобы быть уверенным: — Это… я. Простите. Гейл уже знал, кто стоит за дверью, ещё до того, как Хейзел поднялась и сделала шаг. Внутри всё напряглось, собралось в одну точку. Импульс был мгновенный и злой: захлопнуть. Не впускать. Не тащить сюда чужое. Это наш блок. Наша семья. Наш воздух. Дверь открылась. На пороге стояла Эмили. Бледная, почти прозрачная. Глаза красноватые, под ними — тени, которые не замажешь никаким «режимом». Волосы выбились из причёски, пряди прилипли к вискам. В руках — Дэниэль, плачущий навзрыд, захлёбывающийся, весь красный, горячий, маленький. Она говорила сразу — не глядя на Гейла. Как будто его не было. Как будто смотреть на него — слишком опасно. — Он накормлен, — быстро, сбивчиво. — Сухой. Лиана уже несколько раз его прикладывала… он всё равно плачет. Я… я боюсь идти в медблок. Если подумают, что я не справляюсь… могут… Голос дрогнул. Слово «могут» повисло в воздухе тяжёлым комком. Не надо было уточнять — здесь все знали, что значит «могут». Забрать. Переселить. Разделить. Хейзел не дала паузе затянуться. — Пойдём, — сказала она спокойно, уже протягивая руки. Не спрашивая. Не обсуждая. И этим «пойдём» будто сразу поставила всё на место. Гейл сжал челюсть. Он не хотел идти с Эмили. Не хотел, чтобы её страхи, её дети, её дрожащие руки заполняли их ночь, их блок, их и без того хрупкий порядок. Но он и не собирался оставлять Хейзел одну с плачущим ребёнком. И — что раздражало сильнее всего — он чувствовал знакомую потребность видеть всё самому. Держать ситуацию в поле зрения. Контролировать. Хейзел уже шла по коридору, уверенно, не оглядываясь. Эмили поспешно следовала за ней, прижимая к себе Дэниэля, будто боялась, что его могут отнять прямо по дороге. Гейл шёл последним — не из вежливости, а по привычке. Закрывать спину. Комната Эмили была ещё меньше, чем он ожидал. Две узкие кровати, придвинутые вплотную к стене. Стол, заваленный тетрадями, деталями, какими-то разобранными устройствами. Ящики под кроватями. Одежда аккуратно сложена, но всё — впритык, без воздуха. Порядок здесь держался не на пространстве, а на постоянном усилии. Как будто стоило одному предмету сдвинуться — и всё посыплется. Сэм сидел на кровати, уже не спал. Спина прямая, взгляд острый. Он мгновенно оценил обстановку: сестра — на грани, младший — орёт, Хейзел — чужая, но уверенная и знакомая. И Гейл. На Гейла он посмотрел дольше. Не с любопытством — с настороженностью. Как смотрят звери, когда в нору заходит кто-то слишком большой. Мэтт проснулся от плача. Приподнялся на локте, глаза ещё мутные ото сна — и вдруг оживился, увидев Гейла. — Гейл… — прошептал он и махнул рукой, будто боялся, что тот исчезнет, если не подать знак. Дэниэль плакал, захлёбываясь. Лицо красное, губы дрожат, тело выгибается от боли. Хейзел забрала его почти автоматически. Проверила лоб, пелёнку, положение головы. Движения — спокойные, уверенные, без суеты. Как у человека, который через это проходил и знает: паника — худший помощник. — Так, — тихо сказала она. — Скорее всего, животик. Газики. Больно ему. Эмили смотрела на неё так, будто перед ней разворачивалась инструкция по выживанию. — Смотри, — продолжила Хейзел. — Кладёшь на живот. Вот так. Не бойся. Рукой — по спине, медленно. И круги по животику. Не дави. Эмили повторяла всё точно, но пальцы дрожали. Она боялась сделать больно. Боялась ошибиться. Боялась, что если сейчас не получится — это будет ещё одно доказательство, что она «не справляется». И вдруг — громкий, почти неприличный звук. Дэниэль «пукнул». Плач оборвался так резко, будто его выключили. Ребёнок всхлипнул, глубоко вздохнул — и затих. На секунду в комнате стало удивительно тихо. Потом Сэм фыркнул — тихо, не удержавшись. Мэтт улыбнулся широко, по-настоящему. Эмили замерла. На её лице проступило резкое, почти детское облегчение — и сразу за ним страх. — А если… — выдохнула она. — А если в следующий раз не получится? Хейзел поправила одеяло, проверила малыша ещё раз. — Получится, — сказала она просто. — А если нет — позовёшь. Для этого мы и живём рядом. Пока Хейзел объясняла ещё пару вещей, Мэтт, обрадованный присутствием Гейла, повернулся к Эмили — быстро, будто боялся снова замкнуться. — Эм… — начал он. — Гейл познакомил меня с Рори и Виком. Мы играли в солдатиков. Строили линии фронта… Эмили замерла. — И… — Мэтт продолжал, всё быстрее. — В госпитале у меня теперь друг. Мэл. У него нет руки, но он весёлый. Мы каждый день к нему ходим. Он запнулся, потом добавил тише: — А Сэм… он опять ни с кем не играл. Разбирал лампу. Сэм фыркнул, не отрицая. Эмили медленно подняла взгляд на Гейла. В этом взгляде было всё сразу: шок, растерянность, благодарность — и страх. Страх от осознания, что кто-то чужой вошёл в жизнь её братьев слишком глубоко. Что этот кто-то — Гейл. Человек, который, по её логике, должен её ненавидеть. А значит — и их. Она ничего не сказала. Хейзел, уловив напряжение, тут же его разрядила: — Я всегда рада, если мои мальчики будут играть с Мэттом и Сэмом, — сказала она спокойно, по-хозяйски. — Детям лучше быть вместе, чем по углам. Потом повернулась к Гейлу и, не давая ему даже вдохнуть для возражения, подтолкнула к выходу. — Всё. Иди. Мне ещё к утру вставать. Девочке надо хоть час поспать. Тебе тоже. Я, как закончу, приду. Гейл хотел возразить. Хотел остаться. Хотел убедиться, что всё под контролем. Но он вышел. В коридоре было холодно и пусто. Дверь за его спиной закрылась тихо. Он остался стоять, прислонившись к стене, и вдруг понял: внутри у него не злость. Внутри — путаница. Потому что он не хотел, чтобы Эмили становилась частью их мира. И потому что она уже ею стала. Коридор показался короче обычного. Или тише. Гейл не мог сказать точно — он двигался на автомате, с той пустотой в голове, которая приходит после слишком долгого напряжения. Когда дверь закрылась за ними, звук защёлки вышел резче, чем он хотел. Внутри было полутемно. Дети уже спали — Вик раскинулся поперёк кровати в обнимку с Пози, Рори лежал на боку, поджав колени, как всегда, когда засыпал быстро и без снов. Воздух был густой, тёплый, домашний — пах одеялами, мылом, чем-то простым и безопасным. Тем, что нельзя было вынести в коридоры Тринадцатого. Гейл выдохнул — резко, почти зло. Провёл рукой по лицу, будто хотел стереть с него чужие образы. Хейзел аккуратно поправила одеяло Рори, задержалась на секунду, проверяя, дышит ли он ровно. Потом повернулась к Гейлу. Он не смотрел на неё, сказал в пространство — низко, сдавленно: — Зачем ты ей помогаешь? Пауза. Короткая. Тяжёлая. — Она из Капитолия. В этих словах было слишком много всего сразу. Не вопрос — упрёк. Ревность к тому, как легко мать отдала своё внимание другой. Старая, въевшаяся ненависть, вбитая годами — к тем, кто смотрел на них сверху. И боль от того, что «враг» вдруг оказался внутри — в их ночи, в их тесноте, в заботе Хейзел. Хейзел не вздохнула. Не пожала плечами. Просто села на край кровати, тихо, чтобы не разбудить детей. — Потому что у неё трое детей и работа, от которой зависят жизни, — сказала она спокойно. — Как у меня когда-то: четверо детей и стирка. Я знаю, что это за страх — не справиться. Гейл дёрнул плечом, но не перебил. — Потому что мы сейчас все в одной лодке, нравится тебе это или нет, — продолжила Хейзел. — Вода вокруг холодная. И если кто-то начинает тонуть, лодка всё равно качнётся. Даже если ты думаешь, что тебя это не касается. Он сжал челюсть. Глаза упёрлись в стену. — Потому что ей шестнадцать, Гейл, — добавила она мягче. — В шестнадцать я только училась отстирывать уголь из одежды и не плакать при родном отце перед Жатвой. А не спасать раненых и укачивать младенцев по ночам. Эти слова задели глубже, чем он ожидал. Он помнил, что делал в шестнадцать. Помнил, что тогда уже слишком многое было не по возрасту. Он стал отцом для братьев, кормильцем для семьи. Хейзел посмотрела на него внимательно — не оценивая, не защищаясь. — Я вижу не её маску, — сказала она. — Я вижу девочку, которая держится изо всех сил. Которая не даёт себе развалиться, потому что если она развалится — развалятся ещё трое. Тишина повисла плотная, как одеяло. И почти с усмешкой — лёгкой, усталой, но доброй — Хейзел добавила: — И потому что ты сам ей помогаешь. Даже если не хочешь себе в этом признаться. Гейл резко повернулся. — Я помогаю её братьям, — отрезал он. Голос стал жёстким, почти грубым. — Потому что они дети. Всё. Он не стал ждать ответа. Снял рубашку, бросил её на спинку стула, лёг на кровать и демонстративно отвернулся к стене. Спина напряжена, плечи сведены, будто он готовился к удару даже во сне. Хейзел посмотрела на него ещё мгновение. Потом тихо встала, погасила свет и легла на своё место. В темноте Гейл долго не закрывал глаза. Слова матери не уходили. Они не спорили с ним — они просто оставались. И где-то глубоко, под злостью и усталостью, что-то медленно, неприятно смещалось. Он этого не признавал. Но и вытеснить уже не мог. _________ Сцену с лесом удалить или оставить? В 10 главе была похожая сцена, но я хотела сделать контраст в отношениях между Китнисс и Гейлом. В 10 главе они оба бунтари, не думают о расписании, живут хаотично, наслаждаются лесом. В 11 главе уже Гейл чувствует нависшую над ними угрозу. И невольно становится тем, кто заставляет Китнисс снова следовать правилам. Хотела показать эгоцентризм Китнисс. Жду вашего мнения!