Голодные игры: Пепел и сталь.

Лаборатория у Битти не была похожа на лабораторию в привычном смысле. Скорее — мастерская из проводов, экранов и привычки делать невозможное будничным. Здесь не объясняли — здесь делали. Гул аппаратуры стоял ровным фоном, короткие команды Битти он бросал себе под нос, а запах перегретого пластика въедался в одежду так же, как в Тринадцатом въедалось всё: режим, дисциплина, чужие решения. Гейл стоял у стены, скрестив руки. Не для удобства — чтобы не вмешиваться. Здесь он был лишним: не механик, не оператор, не тот, кто разговаривает с линиями связи. Но Битти настоял, чтобы он был рядом. Зачем — не объяснил. Гейлу это не нравилось. На соседнем столе Эмили работала с пробирками. Именно работала — не суетилась. Движения точные, экономные, будто она вычёркивала всё лишнее, включая собственную усталость. На белой поверхности — формулы, короткие пометки карандашом, стекло, слишком чистое для мира, который они собирались взломать. — Это будущая граната? — спросил Гейл, не отрывая взгляда от её рук. — Это усыпляющий газ, — ответила Эмили, не поднимая головы. — Не граната. Формулировка важна. Уголок его рта дёрнулся. — Газ не обидится, если я назову его гранатой? Она подняла голову резко — как будто звук ударил по нерву. Взгляд усталый, раздражённый. — Если хочешь шутить — шути, — сказала она. — Только так, чтобы я не уронила колбу. И… — она кивнула на стол, — не дыши сюда. Это готовые образцы. Сдуешь — уснём все. Она договорила — и на долю секунды губы у неё дрогнули, будто она сама услышала: прозвучало почти нормально. Почти по-человечески. Следом это же лицо будто одёрнуло себя: взгляд ушёл в стекло, плечи стали жёстче. Она наклонилась к колбе слишком резко — и край пробирки коротко звякнул о штатив. Неловкий звук. Ненужный. Слишком громкий в этой комнате. Эмили мгновенно сжала пальцы так, что побелели костяшки, фиксируя, словно можно было задавить звук обратно. — Чёрт… — выдохнула она тихо, не глядя ни на кого. И тут же проглотила слово, будто оно тоже было ошибкой. Гейл не улыбнулся. Он смотрел на её пальцы. На то, как они почти не дрожат. На то, как она держится на одном лишь усилии — как будто если отпустит, то рассыпется прямо здесь, на белой поверхности, на чистом стекле. И внутри у него поднялась тяжёлая, злая мысль: человек, который вчера падал от крови, не должен выглядеть так собрано. Битти сидел за основной панелью, как перед шахматной доской, где соперник — Капитолий. Он почти не моргал. По экранам бежали строки: частоты, адреса, окна доступа. Битти не выглядел напряжённым. Он был оживленный — так выглядят люди, которые наконец делают то, ради чего вообще выжили. — Они усилили защиту, — сказал он тихо. — Но это ожидаемо. Они не оставляют дверь приоткрытой, если знают, что ты рядом. — Значит, выбьем, — коротко сказал Гейл. Битти даже не повернул голову. — Не выбьем. Вклинимся. Тихо. Как гости, которых не ждали… и которым лучше бы не открывать, — добавил он, и в этой сухости прозвучало что-то похожее на удовольствие. Он нажал несколько клавиш и замер, будто прислушиваясь не к звуку — к сопротивлению. Тишина Тринадцатого была особенной. Рабочей. Давящей. Здесь даже воздух казался частью протокола. Битти резко поднял голову. — Есть. Одно слово — и в нём был азарт. — Сюда. Быстро. Эмили подошла первой, вытерев пальцы о салфетку. Гейл встал рядом — не вплотную, но так, чтобы видеть экран и, если понадобится, закрыть собой. Экран мигнул. Сначала — гимн. Гейл ненавидел музыку Капитолия. У гимна была особенность: он делал воздух плотнее, как бетон. Как приказ стоять смирно и благодарить за цепи. Появился герб. Потом — лицо. Сноу. Спокойный. Уверенный. С той улыбкой, за которой всегда стояла смерть. Белая роза в лацкане резала глаз — слишком чистая, слишком белая для человека, который сжёг его дистрикт. Тело среагировало раньше головы. У Гейла резко свело живот, будто кто-то ударил изнутри. Под рёбрами поднялась тошнота — не от слабости, от ярости, от памяти. В ладонях выступил пот, пальцы сжались сами собой — на мгновение ему показалось, что он снова держит лук, натягивает тетиву, и сейчас, сейчас… Запах перегретого пластика вдруг стал запахом палёной ткани. Слишком знакомым. Реальным до боли. Гейл моргнул — один раз — и увидел не экран, а белый свет… Ноготь врезался в ладонь. Боль вернула стены. Пульс ударил в виски. Глухо. Тупо. Как в закрытую дверь. В горле пересохло, как перед дымом и пеплом. Сердце ударило один раз слишком сильно, будто проверяя: жив? Он поймал себя на том, что не дышит. Втянул воздух рывком — зло, больно, будто после удара. Сразу сжал челюсть: лишний звук здесь считался слабостью. Не сейчас. Не здесь. Камера отъехала. Сбоку, на фоне карты Панема, появился Пит. Высокий стул. Ноги на перекладине. Стопа протеза выстукивала рваный, нервный ритм, будто тело не соглашалось с тем, что говорит рот. Пот пробивался сквозь грим. Взгляд — злой и рассеянный одновременно, как у человека, которого держат на нитях и иногда дёргают. У Гейла внутри что-то холодно схлопнулось. Предатель. Слово было простым. Лёгким. И от этого — особенно грязным. Оно упало внутрь, как кусок металла, и не тонуло. Не жалость. Не сочувствие. Чёткое понимание, как ломают людей — и как они потом говорят чужими нужными словами. И как Капитолий делает из этого шоу. Пит говорил вычищенным голосом. Про плотину. Про поезд. Про зернохранилище. Про «ущерб инфраструктуре». Картинки сменяли друг друга, как доказательства на суде, где приговор уже подписан — и апелляций не существует. И всё это — «вина мятежников». Злость в Гейле не вспыхнула. Она легла слоями. Тяжёлыми. Холодными. Опасными. Как пепел. Эмили стояла рядом, неподвижно. Лицо ровное — слишком ровное. Но глаза выдавали её с головой. Она смотрела не как зритель. Как врач, которому показывают пациента и говорят: смотри, что мы с ним сделали. — Это пытки, — сказала она внезапно. Тихо. Резко. И в конце — сорвалась на вдохе, будто сама себя укусила за язык. Гейл повернул к ней голову. Она не смотрела на него. Только на Пита — как будто пыталась разглядеть, где кончается человек и начинается механизм. — Не вспышка жестокости, — продолжила она, и голос дрогнул, и в этой дрожи было не «слабость», а злость. — Это… системно. Они не просто причиняют боль. Они… — она запнулась, подбирая слово, — они проводят деперсонализацию. Ломают идентичность. И делают это публично, чтобы закрепить эффект через наблюдение. Коллективное… — она снова сглотнула, и на секунду у неё дрогнула нижняя губа, — внушение. Её пальцы, всё это время безукоризненно спокойные, сжались в кулак у бедра — и тут же разжались, будто она испугалась собственного жеста. Затем, будто сама на себя разозлилась за этот испуг, она коротко — слишком резко — потёрла ладонью переносицу, оставив на коже тонкий след от перчатки. — Чёрт… — вырвалось у неё почти шёпотом, по-настоящему. — Простите. Последнее слово прозвучало нелепо: будто она извинилась не перед ними, а перед собой за то, что дала эмоции выскочить наружу. Слова повисли тяжело. У Гейла дёрнулась челюсть. Мышца ходила сама — так было всегда, когда он удерживал удар. Внутри что-то шевельнулось: не мысль, а рефлекс — шагнуть, ударить, разбить, чтобы прекратить. Экран. Чтобы Сноу услышал хоть что-то, кроме собственного голоса. Битти только кивнул — коротко, деловито. — Именно поэтому мы держим окно. Сейчас. Картинка дёрнулась. На секунду эфир будто задержал дыхание. И — Китнисс. Развалины пекарни. Плоский серый свет. Профиль. Та самая линия челюсти. Та самая злость, которая всегда была живее страха. В комнате что-то рвануло. Техник выругался и засмеялся — сразу, одним звуком. Кто-то хлопнул ладонью по столу. Битти резко выдохнул и усмехнулся — коротко, почти по-детски, как человек, который впервые за долгое время выиграл у системы. — Получилось. Держим. Гейл не улыбнулся. Он посмотрел на Эмили. Её словно ударили под дых. Она даже не моргнула — просто замерла, будто тело не сразу поняло, что можно двигаться. Не Китнисс — сам факт. Они пробились. Они это сделали. И снова — Пит. Он тоже видел Китнисс. Это было видно по тому, как у него на секунду сломался взгляд — как будто в него вернули что-то настоящее, а потом тут же начали вырывать обратно. Растерянность — мгновение, не больше. Потом снова маска. Снова чужой голос. Битти не дал эфиру собраться. Ролик с Финником врезался в трансляцию. Потом ещё один. И ещё. Капитолийская картинка сыпалась кусками, как плохо склеенная ткань, которую дёргают за нитки. — Поздно… — пробормотал Битти, и пальцы его летали, как у музыканта. — Уже поздно. Гейл почувствовал короткое, грязное удовлетворение. И страх. Потому что Капитолий всегда отвечает огнём. Не словами. Не угрозами. Огнём. Сноу появился снова. Студия кипела. Он говорил о «провокации», о «порядке», о «справедливости» — голос ровный, уверенный, как у человека, который заранее знает, что ему поверят. Сноу не оправдывался. Он подготавливал аудиторию. Укладывал ей в рот нужные слова, чтобы потом можно было проглотить кровь и назвать её «необходимостью». Потом Сноу повернулся к Питу. — Хочешь сказать что-нибудь Китнисс? Пит напрягся. Лицо стало каменным — не от контроля. От того, что контроль рвался, как тонкая кожа на ожоге. — Китнисс… Голос сорвался, дыхание стало рваным — слишком живым для Капитолия. — Подумай… — он задыхался. — Что останется?.. Никто не будет в безопасности… ни там… ни здесь… А вы… в Тринадцатом… У Гейла по позвоночнику прошёл холод. — …не доживёте до завтрашнего утра! За кадром — крик: — Выключай! Картинка дёрнулась. Битти добавил хаоса — снова и снова врубал фото Китнисс у госпиталя. Вбивал изображение в эфир, как гвоздь в дерево. Между вставками — студия. Падение камеры. Белый кафель. Топот сапог. Глухой удар. И кровь. Слишком яркая. Слишком настоящая. Гейл почувствовал, как у него в животе переворачивается что-то горячее и мерзкое. Пульс ударил в виски. Мир на секунду стал узким — только белый кафель и красное. И ещё — звук, которого не было в трансляции, но который мозг дорисовал сам: треск огня где-то совсем рядом, сухой и злой. Он моргнул — и снова увидел плитку. Снова красное. Снова чужая кровь. Эмили дёрнулась, как от выстрела. — Нет… нет, — выдохнула она, и это было не слово — звук. Она резко развернулась к Гейлу и вцепилась в его комбинезон, как будто он — единственное, что не рухнет. Пальцы дрожали, не слушались, хват был слишком сильный для человека, который только что держал себя из последних сил. — Они ударят по Тринадцатому, — выпалила она. — Он… — она сбилась, и глаза метнулись к экрану, будто там всё ещё была кровь. — Пит предупредил нас. Нам нужно сейчас. Прямо сейчас. Койн. Тревога. Шлюзы. Секции ниже. Медблок… — она проглотила воздух, как будто он кончился. — Сейчас! Её трясло. По-настоящему. От паники. От адреналина. От того, что мозг уже всё просчитал и понял: времени нет. Битти поднялся и встал рядом — не напротив неё, а чуть сбоку, как подпись под её словами. — Она права, — сказал он. — Это логично. И… да, Пит мог попытаться предупредить. Возможно — ценой жизни. У Гейла перехватило дыхание. Сноу. Кость в горле. Он не позволил себе подумать о Пите дольше секунды. Слишком легко было уйти в это — и потерять главное. Эмили сжала ткань сильнее, будто проверяла: он настоящий? — Мы засветились, — сказала она уже тише, глухо. — Мы влезли им в эфир. Он ответит. Он всегда отвечает… Гейл схватил её за плечи. Сильно. Жёстко. Как солдат хватает солдата, который начинает терять опору. — Смотри на меня. Эмили дёрнулась, задыхаясь. — Дыши. Сейчас. — Я… я дышу… — Нет, — отрезал он. — Со мной. Сейчас. Вдох — раз. Выдох — два. Давай. Она ненавидела этот тон. Это было видно по глазам — мокрым, злым, униженным телом, которое предавало, сотрясаясь в спазме. Но она послушалась. Битти уже вызывал Койн, пальцы на панели отбивали быстрый ритм. — Президент Койн, это Битти. Было прямое предупреждение. Нужны меры немедленно. Мы не знаем, что именно… но знаем, что будет быстро. Гейл держал Эмили, пока дрожь не начала уходить. Он чувствовал это под пальцами — как отступает волна, оставляя после себя пустоту. — Он уже действует, — сказал он ей тихо, ближе, почти в ухо, чтобы это было только для неё. — Ты не обязана разваливаться, чтобы это было правдой. Эмили закрыла глаза. На секунду. Не облегчение, принятие. — Он всё равно ударит, — сказала она тише. И в этой тишине была не «холодность». Был страх, который она пыталась одеть в слова. — Даже если мы готовы. Гейл проглотил сухость во рту. Сжал челюсть так, что заболели зубы. — Пусть попробует, — ответил он. Это было не бахвальство. Это было обещание самому себе. И осознание. Сегодня ночью Тринадцатый может стать следующей дырой на карте — как его дом. Сирены ударили не сразу. Сначала — короткий щелчок в динамиках, будто система вдохнула. Потом — короткое объявление Койн. И сразу — вой сирены. Гейл узнал этот звук мгновенно. Не памятью — телом. Он был низкий, вязкий, проходил сквозь кости, заставляя вибрировать зубы и сводить желудок. Такой звук не предупреждал. Он приказывал. Эвакуация. Не учения. Гейл уже проходил это. И Эмили — тоже. И всё равно тело сделало своё: на мгновение у него сжались пальцы так, будто он держит не воздух, а ремень оружия. Горло стянуло сухо, неприятно — как перед дымом. Внутри, где-то под рёбрами, коротко дёрнулось: не страх, а резкий укол ожидания удара. Он проглотил его вместе со слюной и заставил себя моргнуть — один раз, ровно, как по команде. Он увидел, как плечи Эмили напряглись ещё до того, как загорелись жёлтые индикаторы на стенах. Как она машинально шагнула к выходу — туда, где по протоколу начинался маршрут вниз. В Тринадцатом никто не кричал. Люди поднимались и шли — быстро, чётко, без суеты. Потоки стекались в коридоры, как вода в заранее проложенные русла. Никто не толкался. Никто не звал детей — их уже вели. Даже лица были одинаковые: собранные, пустые, как у людей, которые давно знают, что паника — роскошь, за которую здесь наказывают. Гейл поймал себя на том, что дышит ровно. Слишком ровно. Ровное дыхание — и пустая голова. Пустая голова — и вспышка, когда всё возвращается разом. Он не дал себе провалиться. Сжал челюсть, почувствовал зубами собственный пульс. Он шагнул к Эмили и положил ладонь ей на локоть — не грубо, не нежно. Как на учениях. Как ставят метку: ты со мной. — Пошли, — сказал он. Голос пришлось поднять, но не до крика — сирена и так вырывала слова изо рта. — Жёлтая зона. Потом ниже. Эмили резко дёрнулась. — Нет! Он не сразу понял, что она сказала именно это: вой резал звук, но он прочитал по её губам, по шее, натянутой как струна. — Мне нужно в лабораторию! Потом в медблок, — выкрикнула она почти ему в ухо. — Не жди меня! И рванула в сторону — против потока, как против реки. У Гейла внутри щёлкнуло. Он догнал её в два шага, перехватил за предплечье. Перед глазами всплыли люди, которые бежали не туда и сгорели. — Ты слышала сигнал! — рявкнул он. — Все вниз. Сейчас! Она обернулась — глаза горят, лицо злое, упрямое, совсем не «доктор Мур из эфира». Дышала быстро, рвано, но держалась так, будто держит зубами целый мир. — Мне плевать! — закричала она. — В лаборатории осталась разработка. Не газ — вакцина. Для Тринадцатого. Если удар, если утечка, если… — она захлебнулась воздухом, слова стали слишком быстрыми, как будто мозг не успевал за языком, — доступ только у меня! Я одна знаю, где контейнер и как его закрыть! Гейл потянул её к лестнице. Уже жёстче. Уже не «как на учениях». — Это не обсуждается! — крикнул он. — Ты не пойдёшь против тревоги! — Отпусти! — она ударила его кулаком в грудь — не сильно, но яростно, как бьют не человека, а стену. — Ты не понимаешь! Если мы потеряем это, у нас не будет второго шанса! Поток обходил их, не задерживаясь. Люди текли вниз — дисциплина сильнее частного взрыва. Кто-то из охраны кинул на них взгляд — короткий, металлический: разберись или получишь рапорт. По протоколу Гейл должен был передать её ближайшему офицеру и идти вниз. Он это знал. Очень чётко знал. Сирена выла, будто подтверждая каждую строчку инструкции. И вместе с этой ясностью, почти механической, в голове у него сложилась сухая формула — такая, как складываются приказы: маршрут вниз — сохранность личного состава — выполнение задачи. Только вот задача у Эмили была своя. И эта формула трещала по швам, потому что в ней не было слова «она». Эмили держалась за свою мысль — за «вакцина», за «Тринадцатый», — так, как держатся за поручень на лестнице, когда всё остальное под ногами едет. И Гейл увидел это ясно: у неё дрожат пальцы — не от слабости, от напряжения. Она не просит. Она требует. И за этим требованием не гордыня — страх, что всё, что она делала, сейчас превратится в бесполезный пепел. И ещё — другое: злость. Не на него даже — на саму систему, на то, что её снова ставят в положение «выбирай, кого бросить». Эта злость делала её резкой, упрямой, почти несправедливой. Живой. Внутри у него поднялось холодное спокойствие. Которое появлялось, когда решено — и дальше уже не выбирают, дальше делают. Он сделал выбор. Осознанно. Не потому что не подумал. Не потому что «не успел». Потому что он не верил протоколам, которые спасают схему, а людей оставляют под завалами. — К чёрту, — сказал он сквозь зубы. И резко развернул её не вниз — обратно, в коридор, ведущий против потока. — Веди. Эмили замерла на долю секунды, будто не поверила, что он согласился. — Ты… — начала она. — Быстро, — перебил он. — Пока нас не заметили окончательно. Она сорвалась с места первой. Гейл пошёл за ней — против людской реки, чувствуя, как тело само перестраивается: взгляд узкий, слух цепкий, дыхание короткое. Мир сжался до коридора и её спины впереди. До одной задачи: успеть. Сирены давили на перепонки так, что казалось — сейчас лопнет что-то внутри. Свет мигал. Металлические двери начали закрываться секциями — глухо, тяжело, как крышки гробов. На стыке коридоров его на секунду резануло вспышкой: перед глазами мелькнуло не желтое мигание, а белый свет — слишком яркий, неправильный. Он качнул головой, как будто можно было вытряхнуть картинку наружу, и вцепился взглядом в Эмили, в её шаг, в её плечи. Сейчас — только маршрут. Сейчас — только она впереди. — Где?! — крикнул он. — Третий коридор, налево! — отозвалась она, не оборачиваясь. — Ещё… ещё чуть! Быстрее! Он уже слышал в голове голос Койн — не словами, а ощущением: как на коже проступает чужой контроль, как петля затягивается вокруг запястья, утяжеляя телебраслет. Нарушение протокола. Самовольное отклонение маршрута. Риск. И поверх этого — ещё одна, почти математическая мысль, сухая, как выстрел: если удар придёт раньше — мы оба умрем; если успеем — спасём больше, чем себя. И впервые за долгое время ему было всё равно. Пусть. Если Тринадцатый выстоит, отчёты ничего не значат. Если нет — тем более. Эмили сорвалась с места, как только они выскочили из коридора — не оглядываясь, будто знала дорогу наизусть. Медицинский блок с ограниченным доступом был уже наполовину закрыт: тяжёлая дверь сползала вниз, секция уходила в изоляцию. — Эмили! — крикнул Гейл, но она уже проскользнула внутрь, в последний зазор, прежде чем металл сомкнулся с глухим лязгом. Он остался снаружи. Сирена продолжала выть, но здесь, у медблока, к ней примешивались другие звуки: команды, короткие выкрики, стук каталок. Транспортировка больных шла полным ходом. Людей вели быстро, аккуратно, без лишних слов — тела на каталках, лица серые, глаза широко раскрытые, как у тех, кто ещё не понял, что именно происходит, но уже понял, что времени нет. Гейл стоял у стены, прижав ладонь к холодному металлу. Дышал через нос, считая вдохи — не потому что боялся задохнуться, а чтобы не сорваться. Здесь нельзя было кричать. Здесь любое лишнее движение превращалось в проблему. Он поймал себя на том, что слушает не сирену — паузы между ней. Как будто в этих паузах может проскочить что-то важнее. Тишина, которой не было. Глухой удар. Второй. Гейл сильнее прижал ладонь к металлу, почувствовал холод до кости и вернул себя обратно. Дверь снова открылась рывком. Эмили вышла быстро, с кейсом. Рукава закатаны, на пальцах — свежие следы антисептика, резкий запах которого перебивал всё остальное. — Пошли, — сказал Гейл и шагнул к ней, схватив за запястье. Она дёрнулась, резко, почти болезненно. — Нет. — Ты сделала, что хотела, — процедил он. — Теперь вниз. — Там люди, — бросила она и попыталась вырваться. — Я нужна здесь. Он сжал хватку сильнее. — Эмили. — Отпусти, Хоторн! — она вывернула руку и ударила его локтем — не в полную силу, но с намерением. — Я не пойду в укрытие, пока… — Пока что? — он наклонился к ней, почти вплотную, перекрывая сирену своим голосом. — Пока не убедишься, что можешь спасти всех? Она открыла рот — и не нашла слов. Не потому что не знала, что сказать. Потому что знала слишком много сразу. И тут их буквально снесло потоком. Каталка пронеслась мимо, кто-то крикнул «осторожно!», кто-то споткнулся, удержался. Воздух был плотный от запахов — йод, кровь, металл, страх. — Доктор! — раздался голос, высокий, срывающийся. К ним бежала молодая медсестра — слишком тонкая, слишком бледная, глаза огромные, как у ребёнка. Она почти налетела на Эмили, вцепилась в её рукав обеими руками. — Доктор Мур! — закричала она. — Там… там Прим! Она… она убежала наверх! Гейл почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Не сжалось — именно оборвалось, как трос под нагрузкой. — Что? — переспросил он, и голос прозвучал чужим. Медсестра всхлипнула. — Кот… — выдавила она. — за котом. Прим побежала за ним. Наверх. В старые уровни, там ещё не закрыли… Я кричала, но она не услышала… Гейл перестал слышать сирену. Перестал слышать вообще всё, кроме одного слова. Прим. В груди стало пусто и холодно, будто туда вкачали лёд. Перед глазами вспыхнуло сразу несколько картин — Прим, маленькая, с котом на руках; Прим, бледная, но упрямая; Прим, которая всегда думает сначала о других, а потом уже о себе. Безрассудство. Чистое. Смертельное. Как у Китнисс. — Чёрт, — выдохнул он, и это было не ругательство, а диагноз. Он повернулся к Эмили резко, почти грубо. — В укрытие, — сказал он. — Сейчас. — Гейл, там больные, — начала она, и он увидел, как в ней борется всё сразу: ответственность, страх, злость, привычка не отступать. — Я сказал — в укрытие, — повторил он жёстче. — Ты сделала всё, что могла. Дальше — не твоя отвественность. — Это всегда моя отвественность, — вырвалось у неё. — Нет, — он шагнул ближе. — Сейчас — нет. Он посмотрел ей в глаза — прямо, без попытки смягчить. — Я иду за Прим. Слова упали между ними тяжело. И вот здесь — на короткую, почти незаметную долю — Он замер на полвдоха. Пальцы сами сжались в кулак — и отпустили. Как будто тело на секунду проверило: бежать? — и только потом дало команду мышцам. В этом миге у него успела отозваться вина — тупая, мгновенная: Прим. Почему я не держал её рядом, почему я не смотрел, почему она вообще… Он задавил это сразу. Сейчас не время. Эмили замерла. Он видел, как она собирается сказать «я с тобой», «это опасно», «мы можем разделиться». Но она посмотрела на его лицо — и поняла. Поняла по напряжённой линии челюсти, по тому, как он держится, будто если сейчас остановится, развалится прямо здесь, посреди коридора. — Хорошо, — сказала она тихо. Она повернулась к медсестре. — Уводи всех вниз, — сказала она быстро, уже снова собранная. — По списку. Никого не оставляйте. Я догоню. Потом снова посмотрела на Гейла. Он уже разворачивался. — Будь аккуратен, — сказала она. Не «вернись». Не «я боюсь». Именно так — как говорят человеку, который всё равно пойдёт. Гейл кивнул. Один раз. Резко. — Иди вниз, — бросил он. — И не геройствуй. — Слышала от тебя уже сегодня, — отозвалась она слабо, почти с тенью усмешки. Он не ответил. Он уже бежал. Вверх. Против всех сигналов, всех стрелок, всех инструкций. Лестница была пустой — люди ушли вниз, как им и было велено. Шаги Гейла гулко отдавались в металле, дыхание сбивалось, но тело работало, как в лесу: быстро, точно, без лишних мыслей. Прим. Это имя било в висках сильнее сирены. Он был в ярости. Не на Капитолий — это было потом. Не на Койн. Даже не на войну. На глупость. На ту самую, от которой умирают лучшие. — Держись, — выдохнул он в пустоту, не зная, кому именно говорит. — Только держись. Гейл нашёл их не сразу. Сначала — пустой коридор. Потом ещё один.Свет мигал лениво, будто и он устал спускаться вниз. Он услышал шорох. Не крик. Не шаги. Тихое, упрямое копошение — звук, от которого у него внутри что-то дёрнулось ещё до того, как разум успел понять. — Прим, — сказал он. Не громко. Слишком ровно. Она вздрогнула и обернулась. Кот у неё на руках дёрнулся, зашипел, но тут же снова вцепился в нее, как в спасательный круг. — Я… он… — начала она, и голос дрогнул, — он остался здесь один, я подумала… Гейл смотрел на неё несколько секунд, не двигаясь. В груди всё сжалось так резко, что на миг он перестал чувствовать ноги. Перед глазами вспыхнула картинка — слишком быстрая, слишком знакомая: огонь, крики, дым, маленькое тело, которое не успели вытащить. Запах гари будто снова ударил в нос — резкий, фантомный. Он резко моргнул и стиснул зубы, заставляя видение распасться. — Засунь кота в коробку, — сказал он спокойно. — Сейчас же. Этот спокойный тон был хуже крика. Прим замолчала. Послушно опустилась на колени, нашла старую коробку и засунула туда кота. Руки у неё тряслись. — Я же … — начал он и оборвал себя. Нет. Не сейчас. Он шагнул в отсек миссис Эвердин и схватил первую попавшуюся коробку с лекарствами. Даже не проверял, что именно — просто закинул под руку. Потом развернулся к шкафу Китнисс, сорвал с крючка охотничью сумку и начал закидывать туда вещи не глядя: куртка, бинты, фляга, что-то тёплое, что-то острое. Всё. Любая мелочь могла стать разницей между «успели» и «нет». — Ты идёшь за мной, — сказал он Прим всё тем же ровным голосом. — Ни шага в сторону. Ни слова. Поняла? Она кивнула. Они пошли вниз. Этаж за этажом. Пролёт за пролётом. Людей уже не было. Сирены здесь звучали глуше, но от этого — хуже: вой резонировал в костях, в зубах, в груди. Каждая вибрация отдавалась где-то глубоко, заставляя желудок сжиматься. Ноги гудели. Пот стекал по спине — холодный, липкий. Он ловил себя на том, что считает шаги автоматически, как считал их в лесу, когда нужно было не думать. На одном из пролётов он увидел кровь. Сначала — небольшое пятно на полу. Потом — смазанный след на перилах. Он замедлился. Сердце ударило резко, слишком сильно, будто кто-то дёрнул за спуск. В ушах зашумело. Воздух стал колючим. — Стой, — сказал он Прим и поднял руку. И увидел Эмили. Она сидела на ступенях, сползшая к стене. Халат был заляпан кровью — тёмной, густой. Нос кровоточил, кровь стекала по губам. В руках — кейс, вцепилась в него так, будто это единственное, что держит её в сознании. Глаза полузакрыты, дыхание рваное, с паузами, которые были слишком длинными. На секунду мир сузился до этого пролёта. Он отвечал за неё. И провалился. Снова. Мысль была короткой и тяжёлой, как удар в грудь. — Эмили, — сказал он. Она слабо пошевелилась. — Хоторн… — выдохнула она, и голос был хриплым, будто каждое слово царапало изнутри. Он оказался рядом. Опустился на колено, провёл ладонью по её щеке — быстро, почти грубо, проверяя. Тёплая. Живая. Пульс под пальцами неровный, но есть. — Ты с ума сошла?! — сказал он сквозь зубы. — Ты вообще понимаешь, что творишь?! Голос оставался ровным — и от этого в нём было что-то пугающее. — Я… — она попыталась выпрямиться и тут же застонала. — Я шла последней… проверяла секцию… там могли остаться дети… они прячутся, когда боятся… Из носа снова закапала кровь, и она машинально прижала тыльную сторону ладони, не выпуская кейс. — Кто тебя туда отправил?! — резко перебил он. — Кто?! Она мотнула головой. — Никто. Я сама… Они закрывали уровни… я отстала… — дыхание сбилось. — Я знала, что не успеваю… но … вдруг дети… Гейл стиснул челюсть так, что заболели зубы. — Тебе запрещены нагрузки, — сказал он. — Запрещены, чёрт тебя возьми. Ты это знаешь лучше меня. — Знаю… — выдохнула она. — Но это… не удар. Это давление. Резкое. Сосуды… — она сглотнула. — Пройдёт. — Пройдёт, — повторил он жёстко. — Если ты доживёшь до койки. Он подхватил её одним движением, закинул себе за спину. Поддержал под колени, перехватил крепче. Кейс она всё равно не выпустила — прижала к груди, будто боялась, что он исчезнет. Её тело оказалось живым, тёплым — и именно это внезапно успокоило его. Не мысль, не долг. Вес. Дыхание, которое он чувствовал спиной. Каждый её вдох возвращал его сюда, в этот пролёт, выдёргивая из огня и криков, которые лезли в голову. Кровь тут же начала пропитывать его комбинезон — тёплая, липкая. Запах ударил в нос, и на миг ему показалось, что это не кровь, а что-то другое, старое. Он резко втянул воздух через нос, концентрируясь на другом: на ритме её дыхания, на давлении её бедра на его руку, на том, как она жива. — Дыши, — сказал он. — Со мной. Не вздумай отключиться. — Я… дышу… — пробормотала она. — Нет. Со мной. Слышишь? Вдох. Выдох. Прим за мной. Он пошёл вниз. — Ты понимаешь, что могла умереть? — продолжил он, не сбавляя шага. — Не от бомб. От собственной упрямости. — Понимаю… — глухо. — Тогда какого хрена ты бегала, как… — он осёкся, резко выдохнул, — как будто у тебя девять жизней? — Потому что… — она на секунду прижалась лбом к его спине, — потому что если я остановлюсь, всё развалится. Это было сказано не красиво. Не героически. Почти зло. — Не твоё дело держать всё, — отрезал он. — Ты не система жизнеобеспечения. — А кто тогда? — тихо спросила она. Он не ответил. Он считал шаги. Слушал дыхание. Ловил себя на том, что если сосредоточится на этом — в голове становится тише. Без неё за спиной сирена снова превращалась бы в вой, в бомбардировку, в тот самый звук, от которого хочется лечь и вжаться в землю. — Ты кровь останови, — сказал он. — Наклони голову вперёд. — Знаю, — буркнула она и сделала, как велел. — Я не первый раз. — Вот это меня и бесит, — бросил он. Она слабо хмыкнула — звук вышел болезненный. — Ты несёшь меня, — сказала она после паузы. — Значит… ещё не бросил. Я удивлена. — Я не бросаю своих, — сказал он резко. — Даже когда они ведут себя как идиоты. — Мы не «свои», — возразила она еле слышно. — Сейчас — свои, — отрезал он. — Дыши. Он чувствовал, как её дыхание понемногу выравнивается. Как вес на спине становится более «осознанным». Это держало его лучше любых приказов. Прим шла впереди, не оглядываясь, стиснув ремень сумки так, что побелели пальцы. Кот периодически надрывался в коробке. Этаж за этажом. Гейл ощущал, как в нём медленно, упрямо оседает ярость — тяжёлая, тёмная, направленная наружу. Не на Прим. Не на Эмили. Дальше. Выше. Туда, где всё это началось. — Если ты ещё раз побежишь, — сказал он Эмили, — я тебя лично свяжу и отнесу в медблок, даже если ты будешь кусаться. Сдам тебя тому медбрату и попрошу двойную порцию жижи. — Я не кусаюсь, — пробормотала она. — Все кусаются, когда больно, — ответил он. — И когда боятся. Она замолчала. Потом тихо сказала: — Спасибо, что не кричишь. Он не стал объяснять, что кричать — значит потерять контроль. А контроль он терять не собирался. Не сейчас. Не с живым человеком у него за спиной. Гейл увидел Китнисс ещё до того, как услышал её голос. Она стояла в проёме между створками — упрямая, как клин, который не вытащить. Волосы липли к вискам, лицо было бледнее обычного, но глаза — те же: слишком живые для подземелья. Эти глаза не просили. Они фиксировали. Решали. Держали пространство. — Прим! — её крик резанул по нерву. Гейл не дёрнулся. Он уже был по ту сторону крика — там, где слова догоняют сделанное. Он подталкивал Прим вниз по ступеням, чувствуя на спине дыхание Эмили. Оно шло рывками — и каждый рывок был для него отметкой: Здесь. Держится. Кот в коробке надрывался так, будто его режут. Живой звук, злой и непримиримый, держал реальность крепче сирены. Перед последним пролётом Эмили дёрнулась коротко — как будто внутри неё на секунду включили чужой мотор. Гейл сжал её ноги сильнее. Пальцы свело так, что ногти врезались в ткань. — Не вздумай, — сказал он ровно. Слишком ровно. Это спокойствие было не мягким. Оно было опасным — как затянутая петля. Эмили ответила не словами. Дыханием — сбитым, упрямым. И этого хватило, чтобы он не сорвался. Внизу уже ждали. Охранники, красные лампы на панели двери, короткие взгляды — ровные, без лица. Один взгляд скользнул по крови на его комбинезоне и задержался на коробке в руках Прим, на сумке на плече, на Эмили у него за спиной. Никто не задавал вопросов. В Тринадцатом вопросы задают потом — если остаётся «потом». — Мы идём! — донёсся тонкий, сорванный голос Прим. — Не закрывайте! — это уже он. Он не орал. Просто вложил в слова вес, который не обсуждают. Китнисс резко кивнула охранникам — не «пожалуйста», а «делай». Створки разошлись ещё на долю. Этого хватило. Прим проскочила первой — щёки раскраснелись от бега. Лютик брыкался в коробке, шипел и выл, будто хотел доказать миру, что его тоже бросили. Китнисс схватила сестру за плечи так, будто собиралась вытрясти из неё всю эту глупость — и тут же притянула к себе, сдавив крепко, без нежности, как фиксируют рану ладонью. Гейл протиснулся следом боком. Коробка с лекарствами ударила о ребро. Он согнулся ниже машинально, прикрывая Эмили собой, когда створка рядом скрежетнула — тело помнило, что бывает, если не успел. Двери сомкнулись с категорическим лязгом. Звук был окончательным. На секунду ему показалось, что этот лязг — не металл о металл, а сухой щелчок, после которого сверху остаётся только пепел. Он заставил себя вдохнуть медленно. Только на третьем дыхание перестало сопротивляться. И лишь тогда он позволил себе выдохнуть — не свободно, а так, будто воздух надо беречь. Медики были уже рядом. Двигались быстро, без лишних слов — как люди, которые видели кровь не один раз и не считают её событием. — На носилки, — бросил кто-то. Гейл сделал шаг в сторону, но не отпустил Эмили сразу. Руки не хотели разжиматься, будто если он выпустит — она снова окажется там, на лестнице, между сиреной и закрывающейся дверью. Эмили попыталась возразить — губы шевельнулись и замерли. Из носа снова пошла кровь, тёмная на белой коже. Она прижала тыльную сторону ладони, упрямо, будто и кровь, и слабость — мелочи, которые можно перетерпеть. Худой мужчина в медицинской форме подошёл ближе. Голос у него был сухой, усталый — без жалости и без времени. — Доктор Мур. Где вы были одна? Эмили подняла глаза. Пустые. Злые. — Я… шла последней. Секции… — Секции потом, — отрезал он. Он потянулся к её кейсу. Эмили сжала ручку так, что побелели пальцы. На секунду — будто это было не имущество, а опора. Потом всё-таки отпустила. Медик забрал кейс быстро, уверенно, как забирают опасную вещь. Гейл поймал себя на том, что следит за её пальцами внимательнее, чем за собственным дыханием. Будто у неё забрали не разработку — право держаться. Мужчина махнул санитарам. — Уводим. И в следующий раз, доктор, если вам так хочется «проверять секции», — берёте кого-то с собой. Иначе вас просто не успеют найти. Поняли? Эмили хотела что-то сказать — про необходимость, про контейнер, про то, что это не подвиг. Но слабость оказалась быстрее. Её повело; санитары перехватили под локти. Она всё же успела повернуть голову — и на секунду встретиться взглядом с Гейлом. Не «спасибо». Не просьба. Факт: ты видел. Гейл кивнул один раз. Резко. Как отметка: понял. Китнисс стояла чуть в стороне. Сначала её взгляд задержался на крови на его комбинезоне — не страх, оценка. Потом — на Эмили, на санитарах, на пустых руках, на том, как её уводят. На мгновение в Китнисс мелькнуло узнавание — и холодная злость, направленная не на людей, а на то, что заставляет людей истекать кровью в коридорах. Прим уже рванула вглубь секции — к матери, к делу, к чему угодно, лишь бы не стоять на месте со страхом в горле. Китнисс отпустила её — но проводила взглядом так, как провожают у края: спина ровная, руки сжаты, дыхание под контролем. И вокруг стало иначе. Не тише — просто звук стал глухим, подземным, будто сам воздух здесь был тяжелее. Китнисс осталась с ним один на один. Гейл держал коробку с медикаментами — жёсткий картон, знакомая тяжесть. Пахло сухими травами и деревом — нелепо домашним запахом для места, где ждут удара сверху. На плече висела охотничья сумка Китнисс — ремень, который он помнил на ней в лесу, там, где мир был ещё прямым. — Если Пит прав… — сказал он глухо, — мы бы не успели. Слово «Пит» отозвалось мгновенно: белый кафель, кровь, рваный ритм протеза. Он вжал это глубже, как грязь под ноготь, и не дал лицу дрогнуть. Китнисс забрала у него коробку, потом — сумку. Пальцы коротко коснулись его ладони — и внутри у него дёрнулось, как от разряда. Не тепло. Память: вчера она держала его так же — и он сорвался. Сегодня он не имел права. — Спасибо, — сказала она тихо. Слова были тяжёлые и сухие, как камни: ни лишнего вздоха, ни смысла поверх смысла. Пауза повисла — короткая, неловкая, как застрявший вдох. — Как ты оказался в нашем отсеке? — спросила она так же ровно. И сразу, не смягчая: — И где ты нашёл Мур? Во рту у Гейла было сухо, как от дыма. — Сказали, что Прим убежала за котом, — ответил он. — Я пошёл. Мур… сидела у стены на пролёте. Полумёртвая. Если понадоблюсь — мы в сорок седьмом. Он услышал собственный голос и поморщился: слишком коротко, слишком отрезано. Но иначе сейчас он не мог. Рядом с Китнисс всё в нём становилось острым и неудобным — и вчерашнее, и сегодняшнее, и то, что он до сих пор не знал, кем он для неё остался: человеком из леса или ещё одной лишней потерей. Китнисс кивнула. И это было всё. Не примирение. Не прощение. Просто отметка маршрута в мире, где маршруты заканчиваются железом. Гейлу нужно было уйти. Хотя бы на минуту. Он развернулся и пошёл туда, где меньше глаз — туда, где камень не задаёт вопросов и не ждёт ответов. Каждый шаг отдавался в ногах глухо, будто тело всё ещё шло по лестнице, этаж за этажом, и не могло остановиться. Он заставил себя смотреть на стены. Камень здесь был разный. Где-то сырой, с прожилками, похожими на старые рубцы. Где-то закрытый бетонными плитами, железными рёбрами, болтами. Всё поактично. Всё рассчитано. Лежанки вырублены прямо в породе — грубо, экономно. Ямы для вещей — квадратные, тёмные, как рты, которые проглатывают и не спрашивают. Слишком знакомо. Он остановился, когда увидел своих. Вик сорвался первым — худой, как всегда, но глаза светились так, будто он увидел не брата, а доказательство, что мир всё ещё держится. Рори — следом, почти взрослый, но с тем же детским «ты здесь». Пози налетела последней, почти споткнулась, вцепилась в него так крепко, что у него на секунду перехватило дыхание. Гейл не сразу понял, как отвечать на объятия. Тело всё ещё было не здесь — там, между лестницей и створками, между кровью и приказами. Потом он всё же обнял в ответ. Плечи. Спины. Живые. Тёплые. От этого стало и легче, и опаснее. — Мы думали… — начала Пози, и голос у неё дрогнул. — Я здесь, — сказал он коротко. Не утешение. Факт. Фактами он умел держать семью лучше, чем словами. Хейзел подошла ближе. Её взгляд сразу упал на его комбинезон. Кровь. Небольшое пятно, но заметное. Она не ахнула. Не устроила сцену. Просто посмотрела так, что у него внутри что-то сжалось. — Это не твоя, — сказала она. Не вопрос. Приказ. — Нет, — ответил он. — Эмили. Ей стало плохо. Пришлось нести. Имя прозвучало просто. Без оправданий. Без просьбы понять. Хейзел кивнула, но тревога в глазах осталась — та, которую уже не спрячешь даже привычкой. Гейл поднял взгляд. Сектор напротив. Трое детей. Мэтт стоял прямо, слишком прямо для своего возраста. В руках — свёрток: Даниэль. Маленький, тёплый, недовольный этим миром. Он хныкал тонко, обрывисто, потому что вокруг было слишком много резких голосов и чужих запахов. Сэм стоял рядом — бледный, губы серые, глаза слишком большие. Он уже всё понял, но ещё не знал, как с этим жить. Не «семья учёной». Дети. Сэм увидел кровь. Лицо у него перекосило мгновенно — не страхом, а тем самым ужасом, который приходит, когда мозг дорисовывает всё сам. — Где Эмили?! — крикнул он. Голос сорвался, и истерика уже поднималась, как волна. — Что с ней?! Где она?! Мэтт шагнул вперёд, почти угрожающе, не опуская свёртка. Даниэль заплакал громче — резко, испуганно, потому что взрослые вокруг стали слишком резкими. Гейл напрягся. Он знал этот момент. Тот, где если сказать не так — всё рассыплется. Из коридора появилась Эмили. Она не бежала. Не «держалась». Просто вышла — бледная, как свет под землёй. В носу — марлевая тампонада, на щеке подсохшая полоса крови. Халат чистый, но сидит так, будто она стала меньше. Руки пустые. И почему-то именно пустые руки резанули Гейла сильнее всего. Сэм замолчал на полуслове и рванул к ней. — Эми! — выдохнул он, и голос у него сломался. Некрасиво. По-настоящему. Они вцепились в неё сразу. Все трое. Даниэль заплакал громче, когда Мэтт слишком резко развернулся и нечаянно дёрнул его. — Тише, — сказала Эмили очень тихо. И это сработало. — Я здесь, — повторила она. — Слышишь? Я здесь. Она забрала Даниэля у Мэтта аккуратно, будто держала стекло. Прижала к себе, провела ладонью по затылку — ровно, по кругу. Ребёнок всхлипнул, потом затих, уткнувшись лицом в её халат. Сэм прижался к её бедру, вцепился в ткань так, будто это был якорь. — Я думал, ты осталась наверху, — выдохнул он. Гейл увидел, как у неё дёрнулась челюсть. На долю секунды. Не от злости — от боли, которую она себе не позволила показать. Потом она подняла взгляд на Мэтта и Сэма — быстрый, жёсткий, собранный. — На койки, — сказала она другим голосом. — Сейчас. Все. Сэм — не отставай. Мэтт — без глупостей. Мэтт стиснул губы, но кивнул. Сэм вытер лицо рукавом, будто ему стало стыдно за слёзы. Они двинулись плотной группой — как маленький отряд. Эмили уложила Даниэля, укрыла чем-то тонким. Мэтта усадила рядом, Сэма — на край, заставив сесть жестом, который не обсуждают. Только после этого позволила себе выдохнуть. Гейл смотрел. Внутри поднималась злость — тяжёлая, старая. Хотела выйти на Сэма за крик, на Мэтта за резкость, на Эмили за то, что снова тянет всё одна. Хотела выйти и на своих — на их объятия, на их «мы думали», потому что от этого становилось страшно: если разрешить себе почувствовать, насколько они важны, можно не выдержать. Пульс бился слишком громко. Пальцы сами тянулись в кулак. Во рту стоял сухой привкус дыма, которого здесь не было. Он поймал себя на желании оглянуться — проверить потолок, расстояние до выхода, прочность камня — и остановил это усилием. Вдох. Выдох. Ровно. Как по команде. Он вернулся к своему квадрату — к Хейзел, Вику, Рори и Пози. Сел на край лежанки, чувствуя, как ткань комбинезона всё ещё хранит чужую кровь. И злость в нём осела глубже. Тёмная. Терпеливая. Та, которая не уходит. Она просто ждёт. Гейл почувствовал это раньше, чем понял. Не звук. Не слова из динамиков. Тело среагировало первым. Плечи напряглись, будто перед ударом. Под рёбрами стало тесно — не от страха, от ожидания. Того самого мгновения, когда мир замирает на полсекунды, и ты уже знаешь: сейчас. Он резко огляделся. Слишком тесно. Слишком много людей. Слишком высокий потолок. Камень над головой будто налился весом. Воздух загустел, запахи стали резче: пот, металл, йод, молоко, влажная ткань. И — фантомно, мерзко — привкус гари, которого здесь быть не могло. — Гейл… — позвала Пози. Он обернулся слишком резко. — Тише, — сказал жёстко. Слишком жёстко. Пози вздрогнула — едва заметно, но этого хватило, чтобы его накрыло. В голове вспыхнуло — не картинка, ощущение: собственный крик, тот самый, после которого всё рушится. Он стиснул зубы. Нет. Не здесь. Не с ними. Он заставил себя вдохнуть. Медленно. Через нос. Раз. Два. Голос Койн продолжал литься из динамиков — ровный, собранный. Но под этой ровностью уже проступала тяжесть. Та, что всегда звучит перед тем, как всё идёт не по плану. Он перевёл взгляд через сектор. Эмили. Она сидела на краю лежанки, прижав к груди Даниэля. Малыш хныкал — не громко, жалобно, будто чувствовал: мир стал неправильным. Эмили качала его ровно, почти механически. Сэм вцепился в её рукав обеими руками, уткнулся лбом в бок. Мэтт стоял рядом — прямой, напряжённый, слишком взрослый для своего роста. Он не плакал. Он считал пространство взглядом. На лице Эмили не было страха. Совсем. Но Гейл заметил то, что другие бы пропустили. Её движения запаздывали. Чуть. Едва заметно. Команды доходили до тела с задержкой. Пальцы дрожали, когда она поправляла одеяло. Плечи подрагивали, несмотря на попытку держаться. Она была спокойна. Но не каменная. Живая. Сэм поднял голову. — Ты же здесь? — спросил он тихо. Не плача. Почти по-взрослому. — Здесь, — ответила Эмили слишком быстро. — Я никуда не уйду. Даниэль захныкал громче. Она прижала его крепче, чем нужно — и тут же ослабила хват, будто испугалась собственной силы. Гейл отвёл взгляд. Внутри нарастало давление — не паника, наоборот. Пустота перед прыжком. Мир начал выстраиваться в линии и задачи. Собрать. Удержать. Не дать разбежаться. — Все сюда, — сказал он. Не громко. Но так, что спорить не возникло даже мысли. Вик и Рори подтянулись сразу. Хейзел села ближе к стене, выпрямив спину, словно если она согнётся — всё посыплется. Пози осталась рядом с ним — слишком близко. — Гейл… — начала она. И в этот момент ударило. Не звуком — толчком. Глухим, глубоким, таким, который чувствуешь внутренностями. Камень под ногами дрогнул, будто бункер на секунду стал живым. В Гейле что-то щёлкнуло. Не сломалось — встало на место. Адреналин ударил резко и чисто. Мысли прояснились до кристальной чёткости. Он не закричал. Он схватил Пози. Развернул, прижал к себе, закрыл собой. Ладонь легла ей на затылок, пальцы в волосы — крепко, надёжно. — Я здесь, — сказал он спокойно. — Слышишь? Ты со мной. Пози вцепилась в него всем телом — не обняла, прижалась, будто пыталась спрятаться. Дыхание сбилось, но она слушала его голос. Рядом Рори притянул Вика, закрыл его плечом. Хейзел не двигалась — только губы побелели. Свет погас. Мгновенно. Темнота рухнула, как крышка. Пространство исчезло. Пол, стены, люди — всё растворилось. В ушах зашумело. Где-то вскрикнули. Заплакал ребёнок. Кто-то истерически рассмеялся. Пози дёрнулась. — Тихо, — сказал Гейл сразу. Всё тем же опасно-спокойным голосом. — Дыши. Мы все рядом. Через темноту он чувствовал Эмили. Не глазами — телом. Она была там же. Даниэль заплакал громче, уже требовательно. Сэм вцепился в неё, почти повис. Мэтт шагнул ближе, заслонил их собой. Эмили не закричала. Она наклонилась, прижала Даниэля к груди, закрыла его голову ладонью. Второй рукой обняла Сэма. Плечи её заметно тряслись — мелко, неконтролируемо, но голос остался ровным. — Я здесь, — сказала она. — Всё хорошо. Я с вами. Не правда. Но сейчас — достаточно. Генератор загудел. Сначала неровно, потом ровнее. Свет вернулся — тусклый, жёлтый, живой. Как дома. Гейл медленно выдохнул. Он не отпускал Пози. И Эмили не отпускала своих. Хаос после удара не рассыпался сразу — он просто стал тише, вязкий, как пыль в воздухе. Гейл заметил медбрата раньше, чем услышал. Тот появился с тележкой — узкой, как коридоры Тринадцатого, — и ехал уверенно, без суеты. Пакеты с питанием тихо позвякивали, ампулы перекатывались, как мелочь в кармане. Звук был странно мирным на фоне недавнего воя. Лиана подошла к сектору Эмили почти одновременно. — Давай его, — сказала она негромко, уже протягивая руки. — Я заберу Даниэля к себе. На ночь. Покормлю. Иначе он тут будет голодный вопить и всех поднимать. Эмили колебалась ровно одну секунду. Потом аккуратно передала ребёнка. Пальцы задержались на одеяле — быстро, почти незаметно, будто проверяли: тёплый, дышит. Лиана кивнула — коротко, уверенно — и прижала Даниэля к себе. Тот всхлипнул, собираясь закричать, но быстро затих, уткнувшись носом ей в плечо. — Спи, мелкий, — тихо сказала Лиана. — Я рядом. Эмили только кивнула. Ни «спасибо», ни лишних слов. Сил на украшения не осталось. Медбрат уже разложил своё хозяйство. Поставил табурет, кивнул Эмили на нее: — Садись, доктор. Она послушалась сразу. Села, выпрямив спину, как на обходе, хотя это уже ничего не решало. Он протянул ей пакет с питанием. — Пей, — сказал буднично. — Не переживай, вкусы у нас все одинаково отвратительные. Я проверял на лучших людях Тринадцатого. У неё чуть дёрнулся уголок губ. Эмили взяла пакет двумя руками и начала пить. Медленно, маленькими глотками, осторожно — как те, кто слишком хорошо знает, что желудок может дать сдачи. Медбрат стоял рядом, не нависая, но и не отходя. Держал в руке распылитель. — Рот, — напомнил спокойно. Она открыла заранее. Ждала. Короткий пшик. Пауза. Ещё глоток. — Видишь, — не унимался он, — мои шутки — чистая профилактика. Лечебный эффект доказан. На крысах и врачах. — Я не смеюсь, — тихо сказала Эмили. — И правильно, — кивнул он. — Смех вреден при повышенном давлении. Будем серьёзными, как Койн на утреннем брифинге. В его голосе не было ни раздражения, ни злобы. Только усталая привычка делать свою работу среди людей, которые всё время на грани. Гейл поймал себя на том, что смотрит, не мигая. На то, как она глотает. Как чуть задерживает дыхание между глотками. Как пальцы сжимаются на пакете, потом разжимаются. Всё — по схеме: глоток, вдох, пшик, пауза. Он держался за этот ритм, как за поручень на лестнице. Каждый повтор возвращал его в тело: вот сидит, вот воздух, вот люди двигаются по правилам, а не по взрывной волне. Пози сорвалась к Эмили одной из первых. Слишком быстро, слишком близко. — А это что? — спросила она, упираясь взглядом в пакет. — Оно сладкое? Тебе больно? Ты будешь спать? А укол большой? А много уколов? Вопросы посыпались подряд, цепляясь друг за друга. Слова бежали быстрее, чем дыхание. Сэм резко развернулся. — Отстань от неё! — рявкнул он. — Ты не видишь, ей плохо?! Он шагнул вперёд, почти заслоняя Эмили собой, плечом задевая Пози. — Сэм, — сказала Эмили. Только имя. Спокойно. Он застыл, всё ещё тяжело дыша. — Всё нормально, — добавила она и перевела взгляд на Пози. Улыбнулась — маленькой, аккуратной улыбкой, которая всё равно выглядела живой. — Это питание. Мне нужно его допить, чтобы стало легче. Уколы будут потом. И нет, не больно. Я привыкла. — А ты не упадёшь? — Пози не отступала. — Не упаду, — ответила Эмили. — Видишь? Я сижу и держусь за табуретку. Если бы собиралась падать, сначала бы предупредила вас, чтобы успели меня поймать. Пози кивнула серьёзно, будто это был очень логичный медицинский аргумент. Сэм фыркнул. Злость не ушла — просто спряталась под кожей. Мэтт молча подошёл и коротко стукнул его кулаком по плечу. Не по-настоящему, а как знак. — Хватит, — сказал тихо. — Она сама знает. Сэм вспыхнул. — Ты что, тоже теперь за неё?! — вскинулся он, глядя то на Мэтта, то на Пози. — Эй, — вмешался Вик. Подошёл ближе и стал рядом с Мэттом, плечом к плечу. — Не сейчас. Понял? Вообще не время. Сэм сжал зубы, но всё-таки отступил на полшага. Напряжение не исчезло, просто перестало быть остриями и превратилось в тугой ком. Гейл отметил это мимоходом. Как стоят мальчишки: Мэтт и Вик рядом, одно плечо, одна линия. Как Сэм всё равно тянется ближе к Эмили, даже когда злится. Как Пози садится почти рядом с ней, поджав под себя ноги, и не сводит глаз с её рук — будто контролирует, чтобы та всё допила. Хейзел всё это время молчала. Она опустилась рядом с Гейлом на лежанку и просто взяла его за руку. Крепко. Без вопросов. Он не обернулся. Но пальцы сжал в ответ. Ладонь к ладони, кость к кости. Тепло было настоящим, не придуманным. Медбрат снова поднёс распылитель. — Готова? — спросил. Эмили кивнула и чуть подалась вперёд, открывая рот. Пшик. Она зажмурилась на секунду, сглотнула, сделала ещё глоток из пакета. — Вот так, — сказал он. — Дышим, пьём, ругаемся — живём дальше. Гейл смотрел на всё это и чувствовал, как мир собирается по краю. Не одним куском — мелкими, неровными осколками. Пока Эмили пила. Пока дети шумели, но дышали. Пока рядом кто-то держал его за руку — он оставался здесь — в камне, в воздухе, в этом ритме. Не там, где всё снова горело. Ночь в убежище наступила не сразу. Сначала просто потухла часть ламп. Потом убрали голос Койн из динамиков. Потом стихли шаги охраны, скрип каталок, редкие команды. Шорохи свернулись в углы. Люди перестали говорить вслух и перешли на шёпот. Дети то и дело всхлипывали, потом уставали и проваливались в сон. Камень над головой становился тяжелее с каждой минутой. Гейл лежал на полу. Места для него не хватило и он молча расстелил себев проходе. Никто спорить не стал. Хейзел только укрыла его грубым одеялом, пригладила волосы — он и этого жеста не выдержал, отстранился взглядом. Тело будто выжали. Не болело. На боль нужны силы. Сил не осталось. Лежалось так, как после тяжелой работы: каждая мышца есть, но ни одна не откликается. В руках — ватная тяжесть, в ногах — пустота. Голова странно лёгкая, будто её отсоединили и положили отдельно. Глаза у него были открыты. Но если бы кто-то поднёс руку — он бы не сразу понял, что надо моргнуть. Внутри — ничего. Ни гнева, ни страха, ни привычной злости, от которой обычно легче. Только холодное знание: сегодня всё могло закончиться. Для всех. Как для Двенадцатого. И ещё — неоформленная мысль, что в следующий раз они могут не успеть. Китнисс всплыла первой. Не как Сойка-пересмешница. Как девчонка из леса, которая смеялась, когда подкидывал ему еживику. Как та, что выбрала не его. Как та, что всё равно где-то там — между эфирами, бомбами, чужими решениями. Он вспомнил её лицо на экране — у пекарни, с той самой злостью, которая держала мир. И то, как этой же злостью она смотрела на него, когда он ее обманул. Пит — следом. Белый кафель. Кровь. Рваный голос: «вы… в Тринадцатом…» Гейл сжал зубы. Не почувствовал. Предатель. Жертва. Предупреждение. Все эти слова как-то странно существовали рядом, не сцепляясь. Он знал одно: на него тоже падут бомбы. Независимо от того, что он там говорил о плотинах. А он? Он — здесь. Под землёй. Не рядом с Китнисс, не рядом с Питом, не на передовой. С луком, винтовкой, семьёй. И ещё — с женщиной в белом халате, у которой кровь на его комбинезоне и на ступенях. Эмили всплыла последней. Взъерошенные волосы, пальцы, вцепившиеся в кейс. Голос, сорвавшийся на «это пытки». Сжатое «спасибо, что не кричишь». Тяжесть её тела у него на спине. Тёплая, живая тяжесть, которая по какой-то причине до сих пор не отпускала. Он не знал, где его место. Возле Китнисс. В отряде. В тени. В семье. Рядом с Эмили, которая сама едва держится. Или вообще — нигде. Оружием, которое вытащили, когда нужен огонь, и убрали обратно, когда всё стихло. Мысли ходили по кругу, как по выработанному тоннелю. Возвращались в одну и ту же точку и дальше не шли. Он даже не заметил, когда в секторе стало совсем тихо. Только дыхание. Шорохи одеял. Кто-то храпел — тяжело, с присвистом. Где-то дальше тихо плакал младенец, его быстро прижали, успокоили. Небольшие звуки цеплялись за слух, но не проникали внутрь. Потом — шаги. Очень осторожные. Чьи-то носки шуршали по полу, стараясь не задеть чужую ступню. Шаги приближались. Он понял, что и не закрывал глаз, когда в поле зрения попала тень. Узкая. — Хоторн, — шёпот, почти беззвучный. Кто-то аккуратно коснулся его ноги. Потряс — мягко, как будят ребёнка, которого жалко. Он моргнул. Мир слегка подтянулся ближе. Эмили присела на корточки рядом. Под глазами — тёмные тени. Тампонада из носа уже убрана, но на коже всё ещё тонкая розовая полоса. Волосы собраны кое-как, на затылке выбились короткие пряди. В руках одеяло — её, из сектора. — Вставай, — прошептала она. — Пошли. Гейл даже не сразу понял, что ответил вслух: — Никуда я не пойду. Голос хриплый, низкий. Не яростный — пустой. Эмили коротко вздохнула — так, чтобы никто, кроме него, не услышал. — Слушай, — сказала она. — У нас с мальчишками двухъярусная койка. Она кивнула куда-то в сторону, на свой сектор. Тени, контуры. Внизу — два силуэта, слипшиеся в кучу. Мэтт и Сэм. Сверху — пустой прямоугольник. — Они легли со мной на нижний ярус, — продолжила она. — Верхний свободен. Ты всё равно валяешься на камне. Наутро тебя скрутит так, что ты два дня будешь ходить, как старик. Мне это не нужно. Тон был деловой, почти раздражённый. Гейл приподнялся на локте. Кость врезалась в пол. — Я нормально, — процедил он. — Ложись сама наверх. Ты врач. Тебе нужнее. — Мне нужнее, чтобы утром ты был… — она запнулась, подбирая слово, — работоспособным. А не сложился пополам от спины. А ещё я падаю в верхней полки. Он фыркнул так тихо, что сам едва услышал. — Обойдёшься. — Не обойдусь, — отрезала она тем же шёпотом. — Ты сегодня тащил меня. Завтра я, возможно, буду тащить тебя. Мне нужно, чтобы было за что хватать. Его дернуло. Забота в этом звучала так же, как приказы в голосе Койн. Чужая. Навязанная. Непрошеная. — Эмили, — он прошипел, — иди к детям. Здесь и так тесно. Я не… — Гейл. Голос Хейзел прозвучал с другой стороны. Тихо. Но так, что не послушаться было невозможно. Он повернул голову. Мать уже сидела, опираясь на локоть. Лицо в полутьме, но глаза — совсем ясные. Рядом, свернувшись клубком, спала Пози, вцепившись в одеяло. — Иди, — сказала Хейзел. — Ложись. — Ма… — Это не просьба, — так же спокойно. — Ты уже достаточно побежал на полу и не уснул. Она посмотрела на Эмили, коротко кивнула — как другому взрослому: забирай. Внутри у него что-то недовольно шевельнулось. Вялое, как зверь, который уже рявкнуть не может, только уши прижать. Ему хотелось сказать, что он не ребёнок, не инвалид, не тот, кого надо перекладывать с места на место. Что он привычен к полу. К земле. К ночам без одеяла. Вместо этого он медленно сел. Тело встретило движение деревянным протестом. Поясница отозвалась тупой болью. Колени на секунду не захотели разгибаться. Он выругался про себя, без звука, и поднялся. Эмили встала вместе с ним. Пол в секторе глухо скрипнул — даже камень тут умел скрипеть. — Тихо, — шепнула она автоматом. Он хотел огрызнуться «я и так тихо», но сдержался. Койка Эмили оказалась у самой стены. Нижний ярус забит: Сэм сжался комком ближе к проходу, спиной прижавшись к брату. Мэтт лежал на краю, одной рукой удерживая край одеяла, Между ними и стеной — зазор, в который она сама, видно, и втиснется. Верхняя платформа — широкая, грубо подогнанные доски на камне, тонкий матрас, подушка, в которую уже кто-то, судя по вмятине, успел уткнуться и уйти дальше. — Лезь, — коротко сказала Эмили. Он на секунду задержался. Не потому что не мог залезть — потому что сам факт, что его «куда-то толкают», раздражал. — Я не нянька, чтобы ночевать над чужой головой, — буркнул он. — А я не гостиница, — так же сухо отозвалась она. — Но мы оба сегодня делали то, что не планировали. Лезь, Хоторн. Пожалуйста. «Пожалуйста» прозвучало быстро, будто она его проглотила вместе с воздухом. Не просьба — уступка собственному характеру. Он подумал ещё долю секунды. Потолок над головой давил. Пол под ногами был холодный. Хейзел смотрит. Мальчишки спят, дышат в одну полоску. Эмили стоит, опираясь плечом о стену, и делает вид, что это всё нормально. — Чёрт с вами, — выдохнул он совсем тихо. Подтянулся, дёрнул себя наверх. Плечо отозвалось, но держало. Доски под ладонями были шероховатые, тёплые от чужого тела. Он перекатился на спину, чувствуя, как матрас проминается, подстраиваясь под него. Шорох ткани, лёгкий скрип. Верхний слой убежища. Ему сразу стало не по себе. Не из-за высоты — не настолько. Из-за самого факта: лежать над кем-то. Над ними. Над ней. Будто он не просто взрослый, а та самая балка, которая должна выдержать потолок. — Если ты свалишься, — услышал он шёпот Эмили снизу, — я тебя потом на куски разберу и обратно соберу. Уже в медблоке. Он фыркнул в подушку. — Угроза принята, доктор. Его раздражало, что она ещё шутит. Что после крови, бомб, проверок секций у неё хватает наглости устраивать переезды и следить за его позвоночником. Что она вообще думает о нём в списке из «дети, пациенты, Тринадцатый». Его всегда бесили люди, которые лезут со своей заботой, когда он не просил. Он повернулся на бок, лицом к стене. Камень был холодный. Приятно холодный. Он натянул его до подбородка, будто собирался отгородиться. Снизу зашуршало. — Эми?.. — голос Мэтта, хриплый от сна, тянущийся к ней, как рука. — Я здесь, — тихо ответила она. — Лежи. — Всё… нормально? — спросил Сэм, не открывая, кажется, глаз. — Всё, что могло быть нормально сегодня, — сказала она. — Мы живы. Остальное — завтра. Короткая пауза. Тишина между вдохами. — Эми, — снова Мэтт, уже почти на выдохе, — спой. Она тихо выругалась сквозь зубы — Гейл слышал, как чуть дрогнул голос. — Сейчас? — шёпотом. — Вы же большие уже. — Спой, — упрямо повторил он. — Мамину. Как раньше. «Мамину». Слово повисло под потолком. Гейл почувствовал, как у него внутри что-то коротко дёрнулось, как от судороги. Он не знал их мать. Но видел, как Сноу дал приказ ее застрелить по телевизору. Долго она молчала. Гейл уже почти решил, что откажет — скажет что-то вроде «всем спать», — когда услышал тихий вдох. — Ладно, — почти неслышно. Первые ноты вышли хрипло. Голос ещё помнил кровь и сирену. Песня была простая. Не про героев. Не про войну. Про дом. Про печь. Про утренний хлеб, который мать достаёт полотенцем и ставит на стол. Про кота, который греется у ног. Про то, что «пока я здесь — ты спи, я послушаю, как ты дышишь». Она не пела громко. Скорее — шептала на мелодию. Слова ложились ровно, покачиваясь, как гамак. Где-то Мэтт вздохнул глубже, где-то Сэм дернулся и успокоился. Дыхание под ним выровнялось. Он слушал не слова — ритм. Все эти бесконечные «вдох — выдох», которыми он сегодня раз за разом вытаскивал себя и других, вдруг сами выстроились по мелодии. Грудь, которая весь день либо сжималась, либо не чувствовалась, теперь тихо поднималась и опускалась вместе с песней. Плечи перестали быть каменными. Шея отпустила. В голове по инерции ещё вспыхивали картинки — белый свет, кровь на кафеле, закрывающаяся дверь, Прим с коробкой, Эмили на ступеньках, — но каждый раз мелодия проходила поверх, как тёплая вода, и образы размывало. Он поймал себя на том, что не ждёт удара сверху. Не считает секунды между звуками. Просто слушает, как кто-то внизу тихо поёт чужую колыбельную своим братьям, будто война — за стенкой, а не над головой. Глаза тяжело закрылись. На секунду он хотел открыть их вновь — проверить потолок, убедиться, что камень на месте. Не сделал. Лень. Тяжесть приятная. Последнее, что он почувствовал перед тем, как провалиться, — это как доска под правым плечом еле заметно поскрипывает в такт его дыханию. И как под ним, совсем рядом, где-то в глубине, дышат ещё трое. Четверо. Пятеро. В унисон. Он уснул не от усталости. От того, что на несколько минут поверил: утро действительно придёт. Извиняюсь, если глава слабая, нет времени на вычитку и большую корректировку, готовлю к очередному переезду!