Отче, не лгите

Октябрьская темнота опустилась на деревню. Деревенские говорили и слепо верили, что в эту ночь граница между мирами истончается и мертвые могут ступить на землю живых, чтобы подтолкнуть к страшным грехам или забрать к себе в другой мир. Простой люд был в ужасе из-за сегодняшней ночи. Никто никуда не выходил. Окна деревянных, старых домов были заколочены. Чуя, как местный священник, должен отрицать такие суеверия. Его сегодняшняя ночная работа заключалась в том, чтобы он провел «ритуал по защите». Разумеется, таким он не занимается. Это делают знахари, люди не относящиеся к церкви. Но люди очень просили. Он был уверен, что те не заметят разницу между обычной молитвой и «волшебным» ритуалом. Единственное, ему было необходимо достать некоторые атрибуты из подвала. Для общей картины. За толстыми стенами церкви слышался лишь шёпот дождя. Он постукивал каплями по каменному своду. Внутри было тепло: свечи согревали пространство рыжими отблесками, трепещущими на старых фресках. Воздух был густым от ладана и расплавленного воска. Он стоял на коленях перед алтарём. На нём была длинная черная сутана из плотной шерсти, перехваченная узким кожаным поясом; ткань лежала идеально, без единой складки. Под сутаной льняная рубаха с высоким воротом, застёгнутым на тугие пуговицы, каждую из которых он привычно затягивал до упора. Манжеты рубахи выглядывали из-под рукавов — тонкие, белые, почти светящиеся в полумраке. На шее — тяжёлый серебряный крест, потемневший от времени. Медные пряди рассыпались у висков, отбрасывая красноватые блики на лицо. Чуя казался слишком молодым для священника. Красивее многих мужчин. Как тот самый герой старых легенд, что свергает богов или спасает королевство. И тело…Прихожанки могли сколько угодно рассказывать о благочестии. Могли говорить, что смотрят на него лишь как на священника, как на проводника слова Господа. Но Чуя видел, как их взгляды скользили ниже его лица. Как пальцы невольно сжимали ткань юбок, когда он проходил мимо. Как щёки розовели, а дыхание сбивалось, стоило ему лишь заговорить твёрдым голосом. Его руки жилистые, мощные, с крепким, уверенным хватом. Руки человека, который мог поднять мешок зерна, удержать другого взрослого мужчину. Не нежные, не тонкие, но красивые по-мужски. Спина прямая. Плечи широкие. При тусклом освещении его голубые глаза, были подобны стали. Сейчас они опущены в молитве. Под длинными ресницами скрывалась усталость, которую он так тщательно прятал от прихожан. Снаружи он был таким, каким должен быть священник: всегда улыбаться, быть готовым пропустить через себя грехи чужие и отпустить их. А внутри… внутри стояла неприятное чувство, в котором застревали чужие исповеди и чужая ноша. И пока женщины уходили, оставляя за собой след вины, за частую перед мужьями, Чуя ощущал кое-что и в себе. На каждом признании, на каждом слове о запретной близости… Он ловил себя на мыслях, которые тут же гнал прочь. Каково это... прикоснуться к другому человеку? Каково это — когда тебя желают? Когда чьи-то руки касаются твоей кожи… не случайно, не из сострадания, а из жажды? Мысль вспыхнула и Чуя мгновенно её оттолкнул. Даже думать об этом было грехом. Чуя не касался никого. Никогда. И к себе не прикасался тоже. Не позволял рукам задерживаться на собственной коже, не позволял мыслям блуждать в запрещённые стороны. И сегодня, в эту дождливую ночь, он не будет позволять злым силам брать контроль над его мыслями. Сегодня он выполнял привычный ночной обряд — очищение перед праздником всех святых. Обычное одиночество в это время. Он единственный священник в округе. Его деревня находилась глубоко в лесах и жителей было немного. Предыдущий недавно скончался от старости, оставив церковь на молодого священника, своего ученика. Чуя медленно провёл ладонью по груди, останавливаясь на кресте. Привычка или жест, который всегда успокаивал. Холодный металл касался кожи через тонкую ткань, и это чувство всегда возвращало ему равновесие. Но сейчас он почему-то вздрогнул. Продолжил молитву, но слова стали вязнуть в горле. Пламя ближайшей свечи качнулось, как от чьего-то шага. Он поднял голову. В храме никого не было. Лишь игра теней на каменных колоннах. Лишь ровное покачивание пламени. Неужели, показалось? Кто-то стоял рядом. Ещё ближе. Чужое присутствие давило. Чуя выпрямился. Его сердце билось все быстрее. Он оглянулся — нет, одиночество было абсолютным. И всё же… Свеча с левой стороны внезапно дрогнула и погасла. Будто невидимая ладонь сомкнулась на фитиле. И следом — неизвестный звук. Это не ветер. Не скрип старых, гнилых деревянных дверей или лавок. А выдох. И он позади него. В нескольких шагах. Холод прошёл по позвоночнику. Воздух стал тяжелее, словно его разделяли с кем-то ещё. С кем-то не живым. Чуя замер, не смея обернуться. Пальцы на кресте побелели от напряжения. Пламя свечей дрожало, как от страха, он знал: Он не один. Чуя стоял неподвижно. И тогда — в густой тьме, над самым ухом раздался чужой голос: — Отец Накахара. Чуя резко обернулся на голос из неоткуда, но позади никого не было. Лишь алтарь и ряды пустых скамей, тонущие в полумраке. Но голос… он не оставил эха в большом зале. Он был только в его голове. — Кто здесь? — голос Чуи прозвучал неуверенно. — Кто-то, кого ты давно ждёшь, — бархатный шёпот, но теперь справа, возле колонны. Он снова обернулся на голос. И тогда тьма сгустилась, скользнула по полу, по стене… и выгнулась в форме человеческого силуэта. Сначала лишь намёк на очертания. Вырисовывались плечи, затем — линия подбородка, волосы, будто сотканные из ночи. Силуэт шагнул вперёд. И стал телом. Человеческим. Когда он вышел в свет свечей, тело священника охватывает неконтролируемая тревога. Красота существа была хищной: высокие скулы, мягкие тёмные волосы, небрежно падающие на глаза, и сами глаза — глубокие, теплые, как расплавленный мёд. Теплые, но бездонные, с тем блеском, который не может принадлежать человеку. На губах играла усмешка. Движения плавные, точно знал, что Чуя будет смотреть на него, не отрываясь. — Отвечай, отец. Ты ведь звал, не так ли? — Его голос был низким, мягким и тянулся под кожу. — Я… — Чуя сглотнул, отступив на шаг. — Я не… призывал никого. — Куда делась его привычная смелость? Чуя почувствовал себя крошечной мышкой, спрятавшейся в углу. — О-о, это неправда. Плохо врать, Отец Накахара, особенно тебе — с наслаждением протянул незнакомец, подходя ближе. — Ты произносил молитвы так горячо. Твои мысли о неприкосновенности, во время очищения… меня заинтересовали. Чуя почувствовал, как заледенели и дрогнули пальцы. Он все слышал? Как? Это не было правдой. Это… не могло быть правдой. — Уходи! Ты… ты демон! — выдохнул он, пытаясь придать голосу обычной резкости и строгости. Показаться, что не боится и даст отпор. Возможно… — Инкуб, — поправил тот мягко, смеясь — И я не просто существо, порожденное похотливыми желаниями. Я — то, чего ты желаешь больше всего. То, чего желает твое тело. Кого желает твое тело. Он слишком близко. Чуя не смог отступить, спиной он упёрся в колонну. Тело инкуба накрыло пространство перед ним. Встал так, что перекрыл собой пути к бегству. Не касаясь, не угрожал. Просто закрыл собой. Его присутствие было плотным, горячим, но не хищным. Скорее… обволакивающим. Ни одно движение не было ему во вред. Всё происходило так медленно, что казалось, он наслаждался каждым мгновением. Наслаждался самим Чуей. Тёплая ладонь коснулась виска Чуи. Пальцы прошлись по прядям волос нежно, проверяя, как отреагирует. Изучал, запоминали каждую прядь. Он делал это осторожно, боялся спугнуть. Проводит границы. Чуя вздрогнул. Не от страха. Не был уверен, хочет ли оттолкнуть. — Зачем… ты трогаешь меня своими грязными руками, демон? — спросил священник. — Инкуб.— резко оборвал, и продолжил мягче, как до этого — Затем, что ты никогда не позволял этого никому, это так… манит, Отец — ответил Дазай, наклоняясь. Имя вырвалось из уст само собой: — …Дазай? — прозвучало чуждо, непривычно. Это правда он? Почти насильно забытая потребность, желание, которое никогда не смел признать. В этом одном имени ожило, вспыхнуло и прожгло грудь насквозь. Это его наказание? Это иллюзия? Влечение, которое невозможно было остановить, как бы он не пытался. — Дазай… — повторил он чуть громче. И в этом повторе смешалась удивительная, почти болезненная сладость осознания: он зовёт своё откровенное желание по имени. Он стоит перед ним. Улыбка инкуба стала шире. Он наслаждался потерянностью Чуи. — Вот видишь. Ты узнал меня. Потому что я — не чудовище из ночи. Я твой Дазай — он провёл большим пальцем по щеке Чуи — я тот, на кого ты откровенно смотришь во время службы, не отрывая возбужденного взгляда. Тот, из-за кого ты не мог скрыть наваждение. Чуя знал, что погрузился в грех. Влечение к мужчине — самому запретному. Закрывался под тяжёлым камнем самоотречения. Но не просто к мужчине. К нему. Дазай был вызовом всему, чему Чуя служил и жил. Не преклонялся перед Богом. Шёл всегда в церковь с лёгкой насмешкой, задавая вопросы, дабы доказать, что Бога не существует. Каждое его появление на службе, каждый взгляд, каждый комментарий о тщете ритуалов — как удар по Чуиной вере. По его смыслу жизни. Дазай был изобретателем из великого города, изгнанным, непокорным, умным и хитрым. И в этом сочетании дерзости и интеллекта таилось нечто невыносимо притягательное. Чуя ощущал, как каждое его неповиновение и очередная шалость заставляли кровь стучать в висках, а потом переходить вниз живота. Он погрузился в это влечение. Впервые в жизни ему захотелось не учить кого-то, не направлять, не судить — а поддаться. Поддаться тому, кто не признавал церковь, кто стоял на грани греха, как на сцене, и при этом умел быть обаятельным. Опасным. Он никогда не думал, что сможет так желать кого-то. Его судьба была предрешена с детства. Отдать жизнь в служении Богу и людям. Все во благо. Но теперь это жгучее желание проростало в нём, как тёмная, сладкая лиана, обвивающая сердце и разум одновременно. Понимал: путь назад исчез. Грудь Чуи поднялась в резком вдохе. Сердце билось так сильно, что казалось — его стук слышит и инкуб. Он все слышал. Он все видел. Дыхание Дазая коснулось уха Чуи. — И теперь, когда ты так старательно меня звал… — его голос пленительно тягучий, сладкий — я пришёл получить оплату. Это ведь равноценный обмен. Пальцы инкуба скользнули по линии скулы, поглаживая кожу. В этом прикосновении было что-то настойчивое. Не требовательное, а именно вызывающее. Подталкивал Чую к тому, что тот не имел права желать. — Ты дрожишь, — сказал Дазай с наигранной жалостью. Чуя сжал кулаки. Внутри него кипели две силы — молитвенная дисциплина, как его учили с самого детства и что-то древнее, животное, горячее. — Перестань… демон! — голос сорвался. — Я не буду… этим заниматься! — Этим? — взгляд инкуба вспыхнул. — Интересное слово для того, кто всю жизнь сдерживал свои человеческие порывы и, с недавних пор, сорвался. Осмелюсь заявить, к облику, что стоит перед тобой. Не один раз. И не два, Отец. Я докажу свою правоту, хорошо? — Разговаривал, как с ребёнком. Он сделал шаг назад. А нём была насмешка. Его глаза словно спрашивали: и что ты сделаешь теперь, святой отец? Я ушел. Как ты отреагируешь теперь? И самое страшное — Чуя ощутил, что потеря тепла чужих, оскверненых рук, этого взгляда… колет сильно. Ему почему-то захотелось вернуть Дазая. Ощутить его снова. Хотелось — но нельзя. Он отвёл взгляд. — Ты не… ты не настоящий, — выдохнул он, почти умоляюще. Надеясь, что проснётся скоро, чтобы так сильно не страдать из-за своих же чувств, — Ты не можешь быть им! — Разве? — Голос напротив стал тише— Не могу быть твоим Дазаем? Тем, которого ты знаешь, как человека? Ты часто думал о нём. Я все слышал. Я все видел. Я все знаю. В его голосе сквозила не ревность, как может показаться из-за слов, а победа. Чуя не отрицал слов инкуба о потребностях и животных желаний к Дазаю. — Ты желал его. После утренних служений ты запирался в чулане и долго не выходил оттуда. — Инкуб вспоминает это с насмешкой —Ох, а после того, как Дазай пришёл в исповедальню… Рассказал тебе о своей волшебной ночи с одним из твоих прихожан, ты, находясь за шторкой, представлял… — Замолчи, — прошипел Чуя, перебивая. Но Дазай лишь приблизился вновь — на этот раз медленнее, чем прежде, давая Чуе отступить. Игрался с ним. Как с куклой. Отступления не последовало. Он знал, что Чуя не отступит, дай ему свободу выбора, и, что его это заденет. Будет долго ломаться, прикрываясь невинностью перед богом. Но он сломается. Обязательно. — Ты ведь потому и держишь себя так строго, — прошептал он, проводя пальцами вдоль шеи Чуи, не касаясь, но создавая иллюзию прикосновения. Ждал, когда тот сорвётся. — Думаешь, что всё контролируешь, никто ничего не узнает? Воздух обжёг лёгкие Чуи. Это было правдой. Более страшной, чем демон, явившийся к нему. Он не знал, кто сейчас стоит перед ним — инкуб, играющий его слабостями, или… тот, кого он пытается забыть. Может, очередной раз пришел поиздеваться. Он не знал. И не хотел знать. Ему просто хотелось… Забыться. И хотелось,чтобы все закончилось. — Ты пытаешься сопротивляться, — продолжил Дазай, — но каждый раз, когда ты говоришь «нет», твоё тело шепчет мне «да». Он приблизился к уху. — Ты хочешь, чтобы я остановился. Но ещё сильнее хочешь, чтобы я продолжил.— прикусил слабо, оставляя след слюны, — это тебя возбуждает. Чуя зажмурился, дёрнувшись, будто от сильного удара, — хватит… — голос низкий, совсем не похожий на его обычный. Так звучит его возбуждение. Инкуб смотрит прямо в глаза. И говорит тоном, который не просит и не требует — подзадоривает: — Ну же, Отец Накахара. Будь смелее. Как в тогда. В исповедальне. У Чуи в груди поднялась волна жара от мыслей, что его грешный, непростительный поступок раскрыли. Дазай всё понял. И мягко подставил бедро, плечо, шею под его взгляд… Сделал то, что ломало всё: он позволял себя взять. Слишком соблазнял. — Покажи мне все. Покажи, чего желаешь. Покажи, о чём думал тогда. Слова зазвенели в голове священника. Его рука сама собой поднялась, ладонь зависла в сантиметре от горла Дазая. Он ещё не коснулся. Но именно эта пауза… Этот новый огонь… По всему телу. Дазай не двигался. Он стоял перед Чуей, расслабленный. Как зверь, который сам подставил горло охотнику. Плавная линия шеи, лёгкая тень на открытых взору ключицах, полуоткрытые губы…Дазай звал, призывал к действиям каждым взглядом, каждым вздохом, каждым движением. Самим своим существом. — Но прежде, чем ты продолжишь… как насчёт небольшой игры? Чуя застыл. — Знаешь… Очень интересная и возбуждающая игра эта ваша… «исповедь». Мне понравилось в прошлый раз. — Исповедь? — повторил Чуя. Эти слова сразили его. Те слова, которые он уже слышал. Все повторяется, как в тот роковой день, когда Дазай пришёл к нему для исповеди. Но вместо ожидаемого покаяния, он рассказал о ночи с мужчиной, о том, как провёл её, как наслаждался, как позволил ему взять себя. Как позволил контролировать себя, пачкать. И тогда, впервые, Чуя словил себя на мысли, которой нельзя было быть: Я хочу быть на месте того грешника, который посмел прикоснуться к нему. Не просто испытывал зависть. Не просто хотел самой близости на одну ночь, а самого Дазая. Полностью и без остатка. Чтобы он принадлежал только ему. За это было очень стыдно. Ведь он давно замечал, как у него пересыхает горло, когда Дазай появляется в церкви, или встречает его у прилавках. Как взгляд задерживается чуть дольше, чем следует. Первое время винил изобретателя, что специально приходил чуть ли не каждый день в церковь, с очередным рассказом, о любовнике и пользы телесной близости тому, кто раньше этим никогда не занимался. Священник со временем начал чувствовать,что нуждается в «райском расслаблении». Пытался убедить себя, что Дазай просто издевается над ним. Хочет опозорить перед жителями деревни, но.. он был слишком прекрасен и пленил. Чуя делал вид, что не слушает о том, как правильно удовлетворить свои и чужие потребности. Но он запоминал все до мелочей. Пару раз испытал на себе из подачи Дазая. Заперся в чулане и попробовал. И это чувство… оказалось сладким. Завораживающим. Пробуждается любопытство и желание понять себя лучше. Желание было странным и пугающим. И вместе с тем — неожиданно притягательным. Это неправильно. Непозволительно. Нечисто. Но в то же время — как же приятно. Слишком приятно, чтобы игнорировать. Тогда чувствовал, как по его животу, груди, шее прокатываются волны. Настолько яркие, что на мгновение перехватывало дыхание. Он никогда не знал, что тело способно говорить с ним так открыто. Чуя пытался остановить себя, но желание лишь усиливалось, становилось чем-то, что невозможно заглушить молитвой или волей. «Что со мной?» «Почему это так… хорошо?» — Вспомнил? — инкуб улыбнулся. — Разве это не то, что ты всегда делаешь? Разве, это не твоя работа, Отец Накахара? Он наклонился так, чтобы его губы были напротив чужих. — Признаёшься. Очищаешься. — пауза — — но сегодня очищение будет… другим. У Чуи по коже пробежал жар, такой стремительный. Жар ударял в лицо и в зону ниже живота, от желания… и стыда за него. Идея, появившаяся в голове Дазая, была безумной. — Я… не собираюсь… Дазай поднял руку и коснулся пальцев Чуи. Тех самых, что хотели коснуться его шеи. Одно лёгкое прикосновение, проведённое по костяшкам — и от этого жеста Чую обожгло. — Хочу, чтобы ты признался вслух, — мягко просил инкуб. — Сказал чего ты хочешь. — Я… — Чуя сглотнул. — Скажи, — Дазай не давил. Он вёл. Аккуратно. Уверенно. Он вложил в голос интимную мягкость — как я исполню твое желание и отпущу грехи, не зная, о чем ты думаешь, Чуя? Имя, произнесённое Дазаем. Это пробило его последнюю защиту. Он попытался отвести взгляд, скрыться, но Дазай поймал его пальцами за подбородок. Захват лёгкий. Пальцы уверенные. Разве у демона могут быть такие теплые руки, как у человека?А если это не демон… а человек, которого он всегда боялся желать? — Ты позвал не чудовище, Чуя… — Будто прочитав его мысли, ответил Дазай. Его лоб коснулся лба священника. Так люди обычно делятся чем-то личным. — Ты позвал того, о ком думал. Того, кого хотел. Разве могли бы быть у меня другие… если ты подсознательно жаждал именно таких?— и его слова легли на душу Чуи, — Хотел тепла. Крест с его шеи соскользнул. Упал на пол. Звеняще, громко, как последний разрыв. Оба замерли. Чуя дыхнул, будто его ударили. Это был символ, рубеж, признание. Дазай медленно провёл пальцами по линии его шеи, уже без расстояния. Прикосновения отчётливо ощущались. Будто крест, до этого, ему не давал свободы и теперь он может делать с ним все, чего желает. — Так-то лучше, — сказал он,глянув на крест. — Теперь ты и твое тело со мной честны. Я хочу получить ответ на свой вопрос, Чуя. Чего ты так страстно желаешь? — Я… — голос дрожал. Он не знал, кому он говорит: инкубу?Его образу? Его желанию? Или тому Дазаю, которого он знал в реальности? Он также не знал, кого хочет видеть перед собой.И это пугало. Инкуба? Существо, которое родилось из греха, соблазна и ночных шёпотов? Тень, способную подстраиваться под его самые тайные желания? Иллюзию? Отголосок его подавленных мечтаний, отражение того, что он боялся признать даже перед Богом? Образ, который исчезнет с рассветом? Или настоящего Дазая… Того самого Дазая из плоти и крови, единственного человека, перед которым у Чуи всегда сдавали нервы. Человека, которого он презирал за дерзость, осуждал за кощунство, но… тот, кто одним своим взглядом заставлял сердце биться быстрее. «Кого я хочу видеть на самом деле?» «И кто сейчас действительно передо мной?» — Прошу, признайся. Я хочу это услышать. — Он говорил так, будто это была молитва. Лично ему. Будто Чуя был Богом. Остатки разума уходили. Чуя открыл рот, и воздух между ними стал горячим, как перед поцелуем. Дазай поддался, уступил, позволил Чуе быть тем, кто решает. Во взгляде инкуба было приглашение. И вызов. И покорность, скрытая за соблазном. — Бери. Он коснулся подбородка Дазая — так же, как тот держал его. Но Чуи хват был крепче. Увереннее. Властнее. Каким он был на самом деле. Какии церковь пыталась его обуздать. — Так, да. Именно это — голос стал глубже от удовольствия — веди. Священник знал: инкуб провоцирует, толкает, манипулирует. Это могло быть, как обманом, так и правдой. Но его желание в груди было настоящим. Это был не демон. Демон мог лишь подталкивать. Но не решать за него. И он решил. Это был его Дазай. Или он пытался убедить себя в этом? Чуя не понимал, где заканчивается иллюзия и начинается реальность. — Ты всё ещё боишься? — Я не… — Чуя сжал чужую челюсть. Он ненавидел, как голос предательски дрожит. Ненавидел, что не может сформулировать мысль. Ненавидел, что слаб перед ним. — Боишься, что хочешь меня, — подсказал Дазай, — а я хочу чтобы ты… делал со мной все, чего хочешь. Мое тело сегодня полностью принадлежит тебе. Кровь шумела в висках. Дазай коснулся губами его губ. Оно было робким — будто Дазай впервые позволял себе быть хрупким, снимая маску насмешливого, властного инкуба. А может маску дерзкого изобретателя, атеиста. Только для него. Только для Чуи. И никого больше. Чуя не отстранился. Но и не ответил сразу. Он оцепенел, мир вдруг стал тихим, слишком тихим. Запах воска, крест, лежавший на полу, алтарь, холодный и побитый камень под ногами — всё растворилось. — Я отпускаю твои грехи, Чуя. — Отстранившись, произнес Дазай. Тогда Чуя схватил его за затылок — резко, грубо. Пальцы вплелись в мягкие волосы, дыхание сорвалось и он жадно впился в губы. Дазай охнул от удивления. Чуя чувствовал, как тот замер, а потом расслабился, поддался, словно ждал этого годами. Поцелуй стал полным накопленного голода, который наконец прорвался наружу. Чуя не просто поддался греху. Он выбрал его. Выбрал Дазая. Выбрал желание, которое носил в себе слишком долго, даже не осознавая. Чуя рывком притянул его ближе, впечатываясь телом, ощущая каждый вдох инкуба, а тот позволял всю грубость к себе. Принимал все, что даёт Чуя. В глазах инкуба — вызов: «Бери сильнее». «Веди меня». «Сломай меня». Чуя провёл ладонью по его спине — и Дазай выгнулся в этот лёгкий жест, как уличная кошка. — Скажи, что хочешь меня. — Сказал инкуб. Не голосом хватающегося за жизнь существа, не зверем, требующим пищи, а почти человеческим — с дрожью в дыхании, с горячим, голодным оттенком в голосе. — …Да, — выдохнул Чуя, уже не в силах лгать себе и тянуть — Я хочу тебя. — Тогда возьми, — прошептал он в губы. — Возьмите меня, Отец Накахара. Дазай держал Чую за запястье — не крепко, когда вёл его в сторону. Деревянные лавки холодные, отполированные годами молитв. Дазай остановился перед лавкой и мягко толкнул Чую ладонью в грудь. Толчок был едва заметным — приглашение. Инкуб стоял между его колен, но не входил в их пространство. Просто смотрел сверху вниз, слегка наклонив голову, словно рассматривая Чую в новом свете. Решал, каким кусочком пирога полакомиться для начала. Кормил свое эго победой. — Вот так, — сказал он, голос был хриплым, низким. Возбуждённым. Провёл пальцами по колену Чуи — не вверх, не вниз, а просто круг, как если бы этим одним касанием мог разжечь целый бурлящий пожар. Так и было. Чуя вздрогнул, тело откликнулось слишком быстро. Дазай заметил. Конечно заметил. И его улыбка стала опасно-мягкой. Пальцы Дазая лёгким движением скользнули выше, и Чуя непроизвольно раздвинул колени шире. Не полностью, не обнажённо — но достаточно, чтобы Дазай мог встать между ними. В личное пространство, которое Чуя никогда никому не позволял пересекать. Дазай сел между его ног на холодный камень. Не бросился, не набросился, просто опустился туда, как если бы именно это место принадлежало ему. Поднял взгляд, и их глаза встретились. Это была не власть… Это было признание, которое Дазай давал только ему: — Я принадлежу тебе. Если ты сейчас… хочешь взять меня — я позволю. Голод. Ожидание. Он действительно отдавался. Чуя положил руки ему на плечи, надавливая. И Дазай поддался этому нажиму, покорно, сладко, именно этого ждал. Лавка под Чуей чуть скрипнула, инкуб наклонился вперёд, упёрся ладонями в лавку по обе стороны от Чуиных бёдер, замыкая его в кольце собственных рук.Оградил его. Закрыл от света, от Бога, от мыслей — от всего. Создал маленький мир, где существовало только их двое. Чуя даже не сразу осознал, что оказался пойман. Пальцы сжимали каштановые волосы, натягивали их, подрясник был поднят до торса и крепко зафиксирован левой ладонью Дазая. Вторая рука священника крепко держалась за спинку лавки, поясница прижималась к ней же, а с губ слетел стон. Чуя не мог не испытывать чувства вины за совершенное, однако... Если ему и так гореть, так почему бы не насладиться сладкими моментами?Почему бы не согрешить так, чтобы больше не осталось ни сил, ни сожалений? Тело отзывалось на каждое движение Дазая, даже самое маленькое. Будто все нервы оголились, стали чувствительными до боли. Ощущение было такое, будто его долго держали в темноте, и впервые за много лет кто-то зажёг перед ним свет — яркий, обжигающий. Его глаза, затуманенные дымкой возбуждает, неотрывно наблюдали за Дазаем, чьи губы прямо сейчас растянулись на его члене. Он смотрел с чистой похотью и желанием. Член то и дело пропадал во рту инкуба, что не переставал двигать головой. Чуя чувствовал, как от его губ на органе оставался влажный след, чувствовал, как горячий язык обводит каждую венку, ласкает головку, надавливает на уретру, вызывая у него более громкий стон, чувствовал, как Дазай посасывает губами головку и снова берет полностью. И все это он делает, не отрывая взгляда горящих карих глаз от чужих голубых. Наблюдает, ловит каждую реакцию, запоминает, как нравится больше и делает так вновь. Доводит, высасывает всю энергию, заставляет шептать свое имя, моля о продолжении и завершении одновременно. Последней каплей для священника стали тёплые пальчики, перебирающие его яички. Но чем сильнее он пытался удержаться, тем ярче чувствовал, как желание растёт, как напряжение внутри скручивается узлом. Чуя грубо дернул темные волосы, заставляя отпустить Дазая, неожидавшего подобного, член изо рта. Кончил на его лицо, пока сам тяжело дышал и старался прийти в себя. Инкуб, облизнув собственные губы и проглотив семя, поднялся с колен, смотря на мужчину перед собой с непроходящим желанием. Чуя наблюдал за этим и перед глазами проскальзывали моменты из снов: он видел, как прижимает Дазая к скамье так, что та тихо скрипит, как тот выгибается, подставляясь, принимая. Он видел, как хватает его за запястья, как склоняет его тело назад, на холодное дерево, заставляя смотреть ему прямо в глаза. Он видел, как кладёт его на алтарь.Так, чтобы виски пульсировали. Так, чтобы тело гудело от напряжения. Ладони легли на чужую талию, меняя их местами. Теперь уже Дазая вжимали в лавки. — Раз уж ты поддался греху, то не видишь ничего такого в том, чтобы продолжить? Мне это нравится. — дразнил Дазай, будто упрекая его непослушание перед богом. Но они оба знали, что он этим наслаждался. Чуя почувствовал, как внутри всё сжалось, как смешались вина, возбуждение и удивительная сладость от запрета. Губы Чуи коснулись шеи, оставляя на ней влажный поцелуй, и начали спускаться ниже: кадык, подключичная ямка, ключицы, плечи — все подверглось поцелуям. Висевшая ткань на теле Дазая, вскоре отправилась в сторону. На следующий ряд лавок. Белоснежная кожа — ровная, гладкая, будто выточенная из холодного мрамора, и всё же… тёплая. Не было ни единой родинки. Слишком чистое. Слишком идеальное. В свете свечи, эта кожа казалась светящейся изнутри, словно из неё выходил собственный тусклый, затягивающий блеск. И лишь одно нарушало эту совершенство — старые бинты, обмотанные вокруг шеи. Они не портили картину. И не мешали целовать, оставлять следы. Наоборот. Они притягивали взгляд сильнее. Неровные, чуть ослабленные, они придавали Дазаю вид раненого ангела. Чуя поймал себя на том, что хочет коснуться этого белого узла, хочет узнать,почему они там, что под ними, и почему эта деталь, самая несовершенная, делает Дазая ещё желаннее. Грудь — безупречная,чётко очерченная, но не чрезмерная. Плечи широкие, спина сильная, хоть и кажется хрупким тело. Дазай упирался в лавочку спокойно, ожидая, позволяя рассматривать себя так, как будто Чуя имел на это право всегда. Это тело создано не для войны и не для труда. Оно создано, чтобы соблазнять. Чтобы рушить человеческое принципы. Чтобы ломать клятвы. Инкуб улыбнулся уголком губ, заметив, как взгляд Чуи медленно, невольно, скользит по его коже вниз. — Смотри, Чуя, — сказал он тихо, как будто предлагая самое запретное. — Тебе можно. Сегодня… тебе можно всё. Грудь инкуба осыпали поцелуями, и даже лёгкими укусами, пока Дазай лишь удовлетворенно стонал и теснее жался. Розовые, уже стоящие соски лишь слегка сжали в пальцах, на пробу. Не знал, что нужно делать. А спина инкуба уже выгнулась от наслаждения. По помещению разнесся громкий стон, закреплённый эхом. Ладонь Дазая зарылась в волосах священника. — Продолжай. — Он не просил.Не уговаривал. Он уже требовал. Но в этом требовании было не господство, а отчаянная жажда, которую невозможно было скрыть. — Продолжай, Чуя… — голос стал тягучим. — Я хочу твоих рук. Твоего прикосновения. Хочу тебя. Ещё. Словно касаясь огня, Чуя провёл аккуратно пальцами выше, по линии груди, к плечу. И снова — резкий короткий вздох Дазая, второй, глубже, будто от каждого движения Чуи он терял часть контроля, который с такой уверенностью держал в первых минутах своего порочного появления в церкви. Это чувство в Чуе… что он может влиять на этого идеального, греховного инкуба… заставило в нём вспыхнуть что-то новое. — Твои руки… сильные… и я хочу, чтобы ты пользовался этой силой. На мне. Последние слова прозвучали так, что у Чуи пересохло во рту. Слишком развратно. Он никогда не думал, что может услышать подобное. От мужчины. От демона. От… Дазая. И требовательный, низкий повтор: — Чуя. Продолжай. Влажный язык коснулся набухшей бусинки, вторую ласкали пальцами, а освободившаяся рука двинулась ниже, огладила плоский, идущий волной живот и остановилась на паховой зоне. Легкое, пробное нажатие и сверху слышится жалобный скулеж. Штаны падают на пол. Инкуб остался полностью обнаженным и голубые глаза не могут не рассматривать это тело. Чуя ненавидел себя за то, как сильно хочет смотреть. Гладкая кожа без единого изъяна, подтянутый торс, бедра и ягодицы, которые священник раньше мог лишь представлять. Пальцы в волосах чуть сжимаются, возвращая Чую в реальность. Карие глаза смотрят просяще, они жаждут продолжения. Чуя обхватывает чужой торс и прижимает к себе. Легкое трение органов друг о друга. Единственным препятствием прямому прикосновению является подрясник, от которого уже вскоре на теле не остаётся и следа. Они вновь жмутся друг к другу, члены трутся между собой и обнимающий Дазай за шею Чуи, жалобно стонет. Руки ложаться на чужие бедра, нежно гладят тело и сжимают его. Священник не решается зайти дальше. Банально не знаком с подобными делами. Дазай это понимает, берет чужой член в свою ладонь, размазывает по нему текущее с головки предсемя, направляет его и сжимает между ляшек. У них нет чего-нибудь смазать, а искать никто сейчас не собирается, так что межбедренный кажется настоящим спасением. — Прости меня, Отче, ибо я… — Чуя, не дав ему закончить, подался ближе. Зубы коснулись уха Дазая, он повторял все, что делал тот с ним. — Ибо я совратился, — ответил Чуя, ловко подхватывая ритм Дазая, словно они репетировали этот театральный акт вдвоём много раз. И удивительно, но Чуя действительно быстро схватывал игру. Слишком быстро для священника, который сопротивлялся. Дазай начинает слегка двигаться, заставляя влажный орган скользить между своими ногами. Член скользит, трется о чужую мошонку, о шов и движется дальше, чуть раздвигая собой ягодицы. Чуя стонет, прижимаясь щекой к плечу Дазая, чувствует, как напрягается каждая его мышца. Ноги еле держат инкуба, так что он не падает лишь из-за сильных рук, прижимающих его к собственному горячему телу и холодной деревянной лавки одновременно. Такой контраст температур вызывает мурашки на коже, но все это не имеет значение, когда между ног тот, за кем он увивался последние полгода, в ожидании. Наконец-то божественная вера треснула этой ночью, как хрупкое стекло, которое готово вот-вот расколоться, ликовал Дазай. Пока собственный член сажат между двумя телами и получает постоянную стимуляцию. — Не бойся признаться во грехе. Всё, что ты скажешь, останется между тобой и Богом. — Продолжил Чуя. Слова были правильными, такими, какими и должны были быть. — И мной, — ответил Дазай. Узел в его животе скручивается сильнее, когда одна из рук Чуи перемещается с бедра на подбородок и поднимает красное от возбуждения лицо вверх, заставляя смотреть на себя. — Когда ты исповедовался в последний раз? — Голос Чуи звучит выверено сухо, и может показаться, что он невозмутим, как на обычной исповеди. — Никогда, Отец. — Что же тревожит твое сердце, Сын мой, почему решил прийти ко мне сейчас? — Короткая заминка, большой палец, стирающий с щеки ранее оставленное там семя и губы священника накрывают чужие, сминают их в таком желанном сейчас поцелуе. — Хочу очиститься. Я ошибался, много. Я соблазнил мужчину. Своего священника. Надеялся привлечь внимание, используя других мужчин…и .. и .. — И желал его, — подсказывает Чуя снова, — скажи, что желал его. — И желал его. Чуя прикрывает рот инкуба ладонью, проводит пальцами по нижней губе, скользит ими в рот, тот послушно обхватывает их губами и проводит по каждому языком. — Исповедуйся. Открой свою душу Господу нашему. Покайся… Во… Грехах… Своих… — говорить неизменно ровно становится сложнее, когда настойчиво толкается в между бёдер. — Я желаю его до сих пор, — мямлит Дазай, прикусывая чужой палец, возмущаясь немного,что ему не дают договорить , — о Боги, как же я его желаю. — Ты раскаиваешься в своих грехах? — Голос Чуи переходит в мольбу. — Всецело, Отче. — Сказал же, не лги, — Чуя вцепился зубами в бледную кожу на шее — туда, где бинты Дазая спали и оставляли открытый участок нежной плоти. Чувствовал, как под зубами пульсирует кожа и отстраняется, оценивая свою работу. Ещё один поцелуй. Внутрь скользит язык, гладит нёбо, проходится по зубам, находит другой язык и связывается с ним. Они отрываются, гипнотизируют друг друга замыленными взглядами. Влажные причмокивания ласкают слух, также как и приглушенные стоны. Член движется быстрее и мелко дёргается, также, как и зажатый между телами. Долгожданная разрядка наступает. Громкий стон в поцелуй и Дазай кончает, пачкая и свой, и чужой живот. С губ Чуи срывается стон, когда он не выдерживает и кончает, впервые так ярко. Так плывет перед глазами все. Его сознание словно выпало из тела. Чуя льнет лбом к холодной спинке скамьи и упирается ладонью в шершавое дерево, восстанавливая дыхание. Было спокойно. Вдруг его руки коснулись другие пальцы, сверху накрыла ладонь Дазая — его кожа была прохладнее, а прикосновение …будто прощание. Свет погас так резко, будто кто-то одним движением сорвал ночь с потолка. И ладонь исчезла. Дазая уже не было. Не стало тёплого дыхания на его губах. Словно всё это было дымом. И этот дым рассеялся. Тишина церкви ударила по ушам так, что стало страшно. Он поднял руку, только чтобы увидеть на коже едва заметные, но очень реальные следы. Там, где были прикосновения, ногти. Следы ещё горели. Чуя провёл пальцами по своей шее, и в груди что-то неприятно сжалось. Воспоминания резали через кожу. Чуя закрыл глаза — и всё равно видел и чувствовал его. Эту тень, это существо, которое растворилась в воздухе лишь тогда, когда была удовлетворена. Минуты превращались в тягучие часы. Что это было? То ли демон принял знакомый облик, чтобы легче соблазнить его. То ли его собственное сердце придало инкубу форму того, кого ему никогда нельзя было желать. Дазай. Настоящий. Тот, которого он избегал. Тот, о котором не мог не думать. Чуя резко встал, но ноги не слушались. Он сделал шаг — и сердце болезненно толкнулось в грудную клетку. Он хотел отмахнуться. Назвать всё наваждением. Но на коже остались следы. Настоящие. Их не стереть водой или молитвой. Не забыть. Вина лежала внутри, жгла.Не мог понять, что мучает его сильнее: вина — или желание повторить. Скорее всего, второе.