Два крыла одного ворона.

      Две девочки качались на качелях, а из-за кустов за ними наблюдал худенький мальчик. — Лили, перестань! — крикнула старшая.       Но девочка пустила качели на полную высоту, и оттуда взлетела в воздух — взлетела совершенно буквально, взмыла в небо с громким хохотом, а потом, вместо того чтобы упасть на шершавый асфальт, спланировала по воздуху, как акробатка. Она парила в воздухе невероятно долго и приземлилась невероятно легко. — Мама не разрешила тебе так делать! — Петунья затормозила свои качели, со скрипом проведя по асфальту подошвами сандалий, и соскочила вниз, руки в боки. — Мама ведь говорила тебе, что так нельзя, Лили! — Но ведь ничего не случилось, — рассмеялась в ответ Лили. — Тунья, гляди. Смотри, как я умею!       Петунья огляделась. На площадке никого не было, кроме них и Снейпа, но о нем девочки не знали. Лили подождала, пока сестра подойдет поближе, чтобы ясно все видеть, и раскрыла ладонь. Цветок лежал на ней, открывая и закрывая лепестки, как странная многогубая устрица. — Прекрати! — взвизгнула Петунья. — Тебе же от этого не больно! — откликнулась Лили, однако сомкнула ладонь и бросила цветок на землю. — Так нельзя, — сказала Петунья, но глаза ее продолжали следить за упавшим на землю цветком. — Как ты это делаешь? — спросила она с явной завистью в голосе. — Все понятно, правда? — Снейп не мог больше сдерживаться и выскочил из-за кустов. Петунья завизжала и бросилась назад к качелям, а Лили, хотя явно испугалась, не тронулась с места. Снейп, видимо, пожалел о своем чересчур внезапном появлении. Он глядел на Лили, и его худые щеки заливались тусклым румянцем. — Что понятно? — спросила Лили. — Я знаю, кто ты. — В смысле? — Ты… ты колдунья, — прошептал Снейп. Девочка, похоже, обиделась. — Обзываться нехорошо! Она гордо задрала нос, повернулась и пошла прочь, к сестре. — Да нет же! — крикнул Северус ей вслед. Он весь раскраснелся. Сестры смотрели на него с дружным неодобрением, вцепившись каждая в свои качели, как будто это был «домик» в игре в пятнашки. — Ты правда колдунья, — сказал Снейп Лили. — Правда. Я давно за тобой наблюдаю. Но ничего плохого в этом нет. Моя мама тоже колдунья, а сам я — волшебник. Петунья обдала его раскатами смеха, как холодной водой. — Волшебник! — взвизгнула она, окончательно оправившись от шока, вызванного его внезапным появлением. — Я знаю, кто ты. Ты сын этих Снейпов. Они живут у реки, у тебя еще сестра есть, — сказала она Лили,— А зачем ты за нами шпионил? — Я не шпионил! — сказал Снейп, стоя на солнцепеке, весь красный, лохматый и несчастный. — Уж за тобой-то я точно не стал бы шпионить, — добавил он презрительно. — Ты — магл. Хотя Петунья не могла знать, что означает это слово, тон Снейпа говорил сам за себя. — Пошли, Лили, мы уходим! — резко бросила она. Лили тут же повиновалась. Уходя, она пристально взглянула на Северуса.       Северус пошел домой. Дойдя, медленно и тихо попытался открыть дверь, она скрипнула едва слышно, когда он проскользнул в прихожую. Сразу же на него обрушился знакомый, до тошноты привычный кошмар: сиплые, заплетающиеся крики отца и тихие, уставшие попытки матери что-то возразить. Воздух в доме был густым и спертым, пах дешевым виски и страхом.       Северус замер, превратившись в тень, стараясь дышать бесшумно, чтобы не привлечь внимания. Он уже сделал шаг по лестнице, надеясь проскочить в свою комнату, как из мрака угла выплыла другая тень. Холодные пальцы сжали его запястье. Он вздрогнул, но прежде чем успел вскрикнуть, ладонь легла ему на рот.       Это была Серена. Ее лицо в полумраке казалось маской — бледной и решительной. Глаза, черные, как у него самого, пристально смотрели на него, передавая без слов один-единственный приказ: «Молчи. Доверься.»       Она потянула его за собой, не вверх, по лестнице к спасению, а вдоль темного коридора, в их общую спальню. Дверь бесшумно закрылась за ними. — Он сегодня… совсем плох, — прошептала она, прижав ухо к дереву.       И тут снаружи послышались тяжелые, заплетающиеся шаги. Тобиас Снейп шел по коридору. Грубый голос проворчал что-то неразборное, полное злобы.       Затем — голос Эйлин, слабый, но настойчивый: «Тобиас, нет. Оставь их. Они спят. Иди сюда».       Но шаги не остановились. Они приближались к их двери.       В глазах Серены мелькнула паника, а затем — стальная решимость. Она оглянулась, ее взгляд упал на старый, высокий шкаф для одежды. — Внутрь. Быстро! — ее шепот был похож на шипение.       Она рывком открыла дверцу и буквально втолкнула ошеломленного Северуса в темноту, пахнущую нафталином и старым деревом. Прежде чем захлопнуть створку, она сунула ему в руку свою потрепанную тряпичную куклу — немой знак утешения.       Дверца щелкнула. Он оказался в полной темноте, пригвожденный страхом. Через щель в створках он видел узкую полоску комнаты.       В следующую секунду дверь в комнату с грохотом распахнулась, впуская громадную, пошатывающуюся тень отца. — Где он? — проревел Тобиас. — Где этот гаденыш? Пусть выйдет и посмотрит отцу в глаза!       Северус замер, прижав куклу к груди. Он видел, как Серена встала перед шкафом, выпрямившись во весь свой невысокий рост, скрестив руки на груди. Она была худая и хрупкая, но в ее позе была непоколебимость.       — Его нет здесь, — сказала она, и голос ее не дрогнул, хотя Северус видел, как дрожат ее сжатые кулаки. — Ушел. — Врешь! — Тобиас шагнул к ней, и воздух зарядился опасностью. Он потянулся к ручке шкафа.       И тут случилось нечто. Рука Тобиаса, уже почти коснувшаяся металлической ручки, будто натолкнулась на невидимую, упругую стену. Он не смог даже толком до нее дотронуться. Его налитые кровью глаза расширились от непонимания и ярости. — Колдунья! — зарычал он, обращаясь к Серене. — Это твои штуки? Твои грязные фокусы!       Она не ответила. Только смотрела на него, и в ее черных глазах горел холодный, безмолвный вызов.       Тобиас с силой толкнул дверцу шкафа плечом, но та даже не дрогнула, будто была вылита из чугуна. Он бился, ругался, но невидимый барьер, созданный отчаянной волей десятилетней волшебницы, защищал ее брата.       В ярости он повернулся и, что-то бормоча, вывалился из комнаты. Его шаги затихли внизу.       Северус сидел в шкафу, не двигаясь, прижимая к лицу тряпичную куклу. Он дышал в такт ее быстрому, отчаянному сердцебиению, которое чувствовал сквозь материю. Он был в безопасности. Заколдованная дверь и его сестра, оставшаяся снаружи, чтобы принять удар на себя, стояли между ним и злом. И в тот момент он понял, что магия — это не только летающие птички из листьев. Иногда — это тихий щит в темноте, который не под силу сломать даже самому сильному великану.       Эйлин Снейп застыла в дверном проеме, ее лицо было искажено немой мукой. Слезы, тихие и горькие, стекали по ее бледным щекам, оставляя блестящие дорожки на усталой коже. В ее глазах читалось невыносимое противоречие — страх перед мужем и жгучий стыд за то, что она не может защитить своих детей. Она бросила на Серену взгляд, в котором смешались благодарность и отчаяние, прежде чем повернуться и покорно последовать за ревущим Тобиасом вниз.       Когда шаги отца отдалились, Серена медленно, будто ее ноги были из свинца, подошла к шкафу. Щелчок задвижки прозвучал оглушительно громко в тишине комнаты. Она отворила дверцу.       В темноте, на груде старой одежды, сидел Северус. Он не плакал громко, его тело содрогалось от беззвучных, прерывистых всхлипов, в которых вырывался наружу весь его детский, копившийся годами страх. Он вжался в угол, словно пытаясь стать еще меньше, исчезнуть.       Серена не говорила ни слова. Она просто пролезла внутрь тесного пространства и присела рядом с ним в темноте. Ее пальцы нашли его холодную, дрожащую руку и сжали ее крепко-крепко. — Все, — прошептала она, прижимаясь к его худому плечу. — Все, уже прошло. Он ушел. Больше не возвращайся так поздно.       Он обхватил ее руками и уткнулся лицом в ее плечо, и теперь слезы лились уже ручьями, горячие и обжигающие. Она не останавливала его, просто гладила его волосы цвета вороньего крыла и тихо шептала односложные утешения, пока его дрожь понемногу не стихла.             Так они и просидели несколько часов в темноте старого шкафа, двое детей, скрытые от зла за тонкой створкой, дыша в унисон, находя опору только друг в друге. Они не вылезали, пока из нижнего этажа не донесся тяжелый, пьяный храп, возвестивший о временном перемирии. ***       Утро застало их за завтраком, который проходил в гнетущем молчании. Тобиас, бледный и разбитый, уставился в свою тарелку. Эйлин молча разливала чай, ее глаза были опухшими от слез.       Дети после завтрака выбежали из дома. Они оказались на своем холме, под лечебным солнцем, мир снова обрел краски. Северус, все еще бледный, но уже не такой напуганный, посмотрел на сестру и негромко сказал: — Вчера... я встретил ту девочку. Рыжую.       Серена, жевавшая травинку, замерла. Она повернулась к нему, ее черные глаза расширились от любопытства. — Встретил? И что? Она что, тоже...? — Да, — Северус кивнул, и на его губах дрогнуло подобие улыбки. — Она волшебница. Я сказал ей об этом.       Лицо Серены озарилось. Это была не просто улыбка, а настоящая вспышка радости. — Сев! Правда? И что она? Испугалась? — Нет, — он покачал головой, и теперь улыбка стала чуть увереннее. — Она удивилась и ушла.       И он принялся рассказывать. Сначала неуверенно, подбирая слова, а потом все быстрее и оживленнее. О том, что девочка была с сестрой. О том, как ее зовут — Лили. О ее зеленых глазах, ярких, как только что распустившиеся листья. О том, как она не назвала его странным, а смотрела на него с изумлением и интересом. О ее странной сестре.       Серена слушала, не перебивая, и ее сердце сжималось от странной смеси восторга и легкой, едкой зависти. Она надеялась, что он нашел друга. Настоящего. И она начала надеяться, что в Хогвартсе он не будет один.       Серена слушала его, и ее лицо, сначала озаренное любопытством, постепенно смягчилось теплой, одобрительной улыбкой. — Хочу с ней познакомиться, — твердо сказала она, когда он закончил. — Если она и вправду такая... если она одна из нас, то мы просто обязаны с ней подружиться.       Она произнесла это с такой уверенностью, словно это был незыблемый закон мироздания. Потом ее выражение сменилось, в глазах вспыхнул знакомый Северусу огонек — тот, что зажигался, когда у нее была важная новость. Она оглянулась, будто проверяя, не подслушивает ли их уродливый кирпичный дом, и придвинулась ближе. — А еще у меня есть новость, — прошептала она, и в ее голосе зазвенело торжество. — Отцу... отцу, в общем-то, все равно. Где я буду учиться. Лишь бы с глаз долой. Поэтому мама... мама вчера вечером, после... всего этого, написала письмо в Дурмстранг. Она сказала, что там ее семья когда-то была в почете. Что ее примут. Наверняка.       Она произнесла это с гордостью и надеждой, но, взглянув на брата, увидела, как его лицо помертвело. Вся та радость, что светилась в нем, когда он рассказывал о Лили, угасла в одно мгновение, словно ее задули резким порывом ветра. Его черные глаза, только что живые, снова стали глубокими и пустыми, как колодцы. — Осталось только дождаться ответного письма, — уже не так радостно закончила Серена, наблюдая, как он отводит взгляд. — Значит... ты и вправду уедешь, — тихо сказал он, глядя куда-то в сторону фабричных труб. — Так далеко.       Он всегда мечтал, что они будут вместе. Хогвартс был его спасением, но он думал, что спасение это они разделят вдвоем. Теперь же его спасение оказывалось местом разлуки. Он будет в Хогвартсе, среди замковых стен и знакомых привидений, а она — где-то на севере, в ледяном замке, одна, без него.       Серена поняла его без слов. Она всегда понимала. Ее собственная радость поутихла, уступив место горьковатой нежности. — Эй, — она толкнула его легонько плечом. — Мы же договорились. Два крыла. Помнишь? Я буду присылать тебе всякие интересные заклинания, которых нет в программе Хогвартса. А ты мне — свои зелья. Мы будем самой сильной командой волшебников, когда вырастем. Просто... на расстоянии.       Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Комок в горле мешал дышать. Он представлял себе огромный, покрытый льдом корабль, уносящий его сестру прочь, и ему хотелось схватить ее за руку и никогда не отпускать. Но он знал, что не может. Дурмстранг был ее мечтой, ее «чем-то другим». И он, как никто другой, понимал, как важно цепляться за свои мечты, даже если они разрывают тебя на части. Они сидели молча, глядя на дым, заволакивающий горизонт. Их королевство на холме внезапно стало меньше, а мир вокруг — огромным, пугающим и полным одиночества. *** — И если ты занимаешься волшебством вне школы, Министерство тебя накажет — пришлет письмо, — хитро прищурившись, сказала Серена. — Но я же занималась волшебством вне школы! — Нам можно, трусишка. У нас еще нет волшебных палочек. Детьми они не интересуются — мы все равно ничего не можем с этим поделать. Но когда тебе исполняется одиннадцать, — она многозначительно кивнула, — и ты начинаешь учиться, тут уже надо быть осторожным. Они помолчали. Она повернулась к Северусу и сказала: — Скажи, это все правда? Серена не шутит? Петунья говорит, что вы мне врете и что никакого Хогвартса нет. Он правда есть? — Для нас он есть, — ответил Северус, — а для нее нет. Но мы с тобой получим по письму. — Правда? — прошептала Лили. — Да, — сказал Снейп. — И письмо правда принесет сова? — тихо спросила Лили. — Обычно их приносят совы, — сказала Серена. — Но ты — из семьи маглов, поэтому из школы пришлют кого-нибудь поговорить с твоими родителями. — А это важно, что я из семьи маглов? Мальчик колебался. — Нет, конечно, — сказала Серена, с упреком посмотрев на брата. — Совсем не важно. — Это хорошо, — с облегчением сказала Лили. Видно было, что это ее беспокоило. — В тебе прорва волшебства. Я видел. — Серена, почему ты не хочешь в Хогвартц? — спросила она, разглядывая Серену с искренним недоумением. — Все волшебники мечтают о Хогвартсе.       Северус насторожился, но Серена только усмехнулась, ее черные глаза хитро сверкнули. Она обняла колени и посмотрела на Лили с высоты своего целого лишнего года. — Потому что, малышка, — она намеренно использовала это слово, заставляя Лили надуть щеки, — я кое-что узнала про Дурмстранг. Интересные вещи. — Какие? — не отступала Лили, ее зеленые глаза горели любопытством. — Например, там куда серьезнее относятся к Темным Искусствам. Не в том смысле, чтобы творить зло, — поспешно добавила она, видя, как Лили нахмурилась, — а как к науке. К защите от них. А еще там изучают морскую магию и руны куда глубже. Это... практичнее. Сильнее.       Она помолчала, а затем добавила, и в ее голосе прозвучала редкая для нее мягкость: — Но тебе там, думаю, не понравилось бы. Слишком сурово. Слишком холодно. Ты создана для другого.       Истинная же причина, которую Серена держала в тайне, была другой. Она видела, как Северус смотрел на Лили, как он впервые в жизни не прятал взгляд, а смотрел открыто, с робкой надеждой. Она видела, как Лили отвечала ему той же искренней улыбкой. И Серена, которая провела всю жизнь, защищая его от домашних бурь, теперь хотела обеспечить ему тыл в Хогвартсе. Хотела, чтобы у него был друг. Хотя бы один. Чтобы он не был там так одинок, как здесь.       Поэтому она стала их дразнить. Легко, беззлобно. — Ну что, малыши, опять шепчетесь о своих зельях? — подкрадывалась она к ним, заставляя Северуса краснеть, а Лили — фыркать и бросаться в нее шишками. — Смотрите, не заскучайте без меня тут вдвоем.       И с того дня они по-настоящему сдружились. Лили вносила в их компанию свой свет и жизнерадостность, Северус — свою глубину и знания, а Серена... Серена была их стержнем. Их старшей сестрой.       Она была их щитом. Если местные мальчишки решали позабавиться над «странным Снейпом и его рыжей подружкой», именно Серена вставала на пути, ее орлиный нос вздернут, а черные глаза метали молнии. Ее одного взгляда хватало, чтобы самые отпетые забияки пятятся назад. Она не была сильнее всех, но в ней чувствовалась та самая «практичная» сила, о которой она говорила, — сила воли, не знающая сомнений.       Они были тремя мушкетерами из промзоны, тенью и двумя огнями, нашедшими друг в друге опору. Но над ними всеми витало неизбежное будущее, в котором у старшей сестры, их защитницы, будет свой собственный, далекий и холодный, фронт. ***       Прошло несколько дней напряженного ожидания, каждый скрип половиц заставлял Серену вздрагивать и бросаться к окну в надежде увидеть почтовую сову. И вот, однажды утром, на подоконнике кухни, порыжелом от времени, действительно сидела крупная, суровая на вид сова с темным оперением. В клюве она держала конверт из плотного, желтоватого пергамента с сургучной печатью.       Эйлин с дрожащими руками взяла письмо. Северус и Серена замерли у стола, не дыша. Комната наполнилась тишиной.       Эйлин пробежала глазами по строкам, и ее обычно печальное лицо озарилось сложной смесью облегчения и новой тревоги. Она посмотрела на дочь. — Тебя принимают, — тихо сказала она. — Но... набор с десяти лет. Тебе придется уехать уже в этом году, на так называемое «Подготовительное Отделение». Там ты будешь учить языки, основы... и много заниматься физической подготовкой.       Серена не слышала ничего после слов «тебя принимают». Радость, горячая и всепобеждающая, волной накатила на нее. Она не сдержала возгласа и, забыв обо всей осторожности, бросилась к матери, обвивая ее шею руками. Впервые за долгие годы Эйлин Снейп, хоть и на мгновение, обняла дочь в ответ, и в уголках ее глаз блеснули слезы. Она была нежной, доброй женщиной, которую любили все, и в которую когда-то влюбился Снейп-старший.       Она мягко высвободилась из объятий дочери и взяла ее за руки. — Серена, дитя мое, ты уверена? — спросила она, заглядывая ей в глаза. — Это так далеко. И так... сурово звучит.       Серена выпрямилась во весь свой невысокий рост. Ее черные глаза горели непоколебимой решимостью. — Абсолютно уверена, мама.       Эйлин вздохнула. Она видела в дочери не ребенка, а маленькую, но уже закаленную сталь. Она видела ту самую силу, которой так не хватало ей самой. И она поняла, что пытаться удержать Серену — все равно что пытаться запереть ветер в комнате. — Хорошо, — просто сказала она. — Поедешь.       Затем ее взгляд стал практичным, на лице появилась знакомая озабоченность. — Мне придется продать побольше зелий, — тихо проговорила она, больше для себя. — Палочка, мантия, книги... Все это стоит немалых денег.       И тут Серена, все еще сияющая, осторожно произнесла: — Мама... а палочку... можно купить не у мистера Олливандера?       Эйлин удивленно подняла бровь. — Не у Олливандера? Но, дорогая, он лучший мастер в Британии. Его палочки... — Я знаю, — быстро перебила Серена, не желая спорить, но не отступая. — Но в Дурмстранге... у многих учеников палочки Григоровича. Я не хочу выделяться с самого начала. Хочу... чтобы она была как у всех.       Эйлин смотрела на нее с легкой грустью. Она понимала, что это не просто каприз. Это — желание вписаться, не быть чужой в новом, пугающем мире. Она устало кивнула, сдаваясь. Спорить и лишать дочь этой маленькой надежды на принадлежность она не имела сил. — Хорошо, — снова повторила она, и в этом слове был весь груз ее усталости. — Будет тебе палочка Григоровича.       Серена сияла. Северус же, стоявший в стороне, сжимал кулаки в карманах. Он смотрел на сестру, такую счастливую и решительную, и чувствовал, как под ногами уходит земля. Ее корабль уже готовился к отплытию, и он оставался на берегу.       Слова матери повисли в воздухе, густые и неотвратимые, как фабричный дым. — Учебный год начинается через две недели. Надо успеть всё купить. В Косой переулок пойдем через неделю, — Эйлин говорила быстро, её пальцы нервно перебирали край пергамента. — А тридцать первого августа... мне нужно тебя отвести по адресу, что указан здесь. Нас там встретят.       Она сделала паузу, и её взгляд стал тяжёлым. — Теперь нужно... рассказать вашему отцу.       Она глубоко вздохнула, словно собираясь с силами для последнего броска, и вышла из кухни, направившись в сторону двора, где у забора, с потухшей трубкой в зубах, стоял Тобиас Снейп.       Дверь закрылась, и в кухне воцарилась тишина, нарушаемая лишь громким стуком сердца Северуса в ушах. Он стоял, уставившись в стол, его лицо было мрачным и потемневшим.       Серена обернулась к нему, и её сияние померкло, сменившись досадой. — Ну и что ты снова насупился, как сова? — с лёгким уколом спросила она. — Неужели так сложно просто порадоваться за меня? Хоть раз?       Он резко поднял на неё глаза, и в его тёмных глазах бушевала настоящая буря — обида, страх и тоска. — Мне тебя будет не хватать… — вырвалось у него сдавленно, и голос дрогнул, выдав всю его детскую уязвимость. — Всё время. Всё время ты была здесь. А теперь... теперь не будет.       Серена замерла. Её досада растаяла, уступив место острой, щемящей нежности. Она подошла и крепко обхватила его за плечи, прижавшись к его острому плечу. — Эй, дурак, — прошептала она уже без намёка на шутку. — Я же не на Луну улетаю. Я буду писать тебе. Каждую неделю. Обещаю. И это временно! Я буду приезжать на все праздники. Мы будем видеться.       Он не отвечал, просто стоял, напряжённый и несчастный, но уже не отталкивая её. — А пока, — она отстранилась и ткнула пальцем ему в грудь, стараясь вернуть бодрость в голос, — пока ты должен присмотреть за той своей рыженькой. Чтобы без меня её никто не обижал. Договорились?       Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Договор был заключён. Но в его мире, только что обретшем краски, снова сгущались тучи. Скоро его щит, его старшая сестра, его Серена уедет. И он останется один на один с отцом, с Хогвартсом и с этой новой, хрупкой дружбой, которая вдруг показалась ему такой же ненадёжной, как птичка из света.