Два крыла одного ворона.

Григорович с деловитой поспешностью направился к стеллажам, и Серена, не дожидаясь приглашения, сделала шаг за прилавок, следуя за ним по пятам, как тень. Эйлин же осталась у диванчика, её руки судорожно сжимали потёртую сумочку, а взгляд не отрывался от дочери, в котором смешались волнение и какая-то щемящая грусть.       Мастер скользнул взглядом по этикеткам и, почти не глядя, выдвинул один из узких ящиков. — Начнём с мягкой силы, — пробормотал он, протягивая Серене изящную палочку светлого дерева с едва заметными завитками. — Яблоня. Сердцевина — волос единорога.        Серена взяла её. Палочка была лёгкой, почти невесомой. Она ничего не почувствовала. Инстинктивно взмахнула ею, желая увидеть хоть какую-то вспышку.       Но вместо света из кончика вырвалась густая, липкая струя тёмно-янтарного, пахнущего гнилыми яблоками сиропа! Он брызнул на пол и часть прилавка, с противным шипением начав разъедать пыль на дереве. — Ой-ой-ой! — воскликнул Григорович, скорее с профессиональным испугом, чем с настоящей тревогой. Он ловко выхватил палочку из её руки. — Нет-нет-нет, дорогая! Точно не это! Никакого света и гармонии… Видимо, твоя натура яблочный уксус из неё делает. Интересно…       Он бросил палочку яблони на прилавок, где она лежала, безобидно сверкая, будто и не выплёскивала только что кислоту. Его взгляд стал острее, заинтересованнее. — Значит, нужна твёрдость. Прямота. Мощь. — Он почти побежал к другому стеллажу и извлёк другую палочку: массивную, тёмную, с грубой резьбой. — Дуб. Сердцевина — сердечная жила валлийского зелёного дракона.        Серена взяла и эту. Она была тяжёлой, солидной. Сжав её, девочка почувствовала, как по древесине будто бы пробегает сдержанная, звериная энергия. Она снова взмахнула.       На сей раз не было ни сиропа, ни искр. Просто… ничего. Палочка лежала в её руке мёртвым, пусть и могущественным, грузом. Она не отзывалась. Она была как чужая дубина.       Серена разочарованно опустила руку. Григорович задумчиво потер переносицу. — Хм… Драконья мощь тебя не зажигает. Ты не хочешь ломать стены в лоб. Ты… хочешь их обойти? Переждать? Перехитрить? — Он посмотрел на неё пристально, и в его глазах вспыхнула догадка. — Или… сохранить что-то за этой стеной? Очень, очень интересно…       Григорович, казалось, не расстраивался, а наоборот, с каждой неудачной попыткой становился всё более оживлённым, как учёный, близкий к великому открытию. Он вручал ей палочку за палочкой: остролист с фениксовым пером — лишь слабая золотая пыльца; орех с волосом кентавра — пронзительный ветер, завывший на секунду и стихший; кипарис с жилой тролля — палочка так и осталась холодной и инертной.       Серена же чувствовала, как внутри у неё закипает отчаяние. Почему? Почему ни одна не хочет её? Может, с ней что-то не так? Может, она и правда не для этого мира? Она сжимала пустые ладони, готовая уже заплакать от досады и унижения. — Тише, тише, дитя моё, — успокаивающе сказал Григорович, и в его глазах светилось не сочувствие, а азарт. — Это не ты не подходишь им. Это они — тебе. Обычные пути для тебя закрыты. Значит, нужен необычный.       Он замолчал, и на его лице появилось выражение внутренней борьбы. — Есть у меня одна палочка, — наконец произнёс он, понизив голос. — Я не хотел её доставать. Думал, что никогда не найду ей хозяина… Но, кажется, придётся. Подожди тут немного.       Серена, нахмуренная и подавленная, кивнула. Григорович исчез в глубине мастерской, поднявшись по скрипучей лестнице. Минуты ожидания казались вечностью. Наконец он вернулся, неся не ящик, а небольшой, простой футляр из тёмного, нелакированного дерева. Он поставил его на прилавок перед Сереной с такой осторожностью, будто внутри лежала спящая змея. — Открой, — сказал он, и его пальцы нервно перебирали складки его мантии. — И достань её.       Серена скептически посмотрела то на коробку, то на взволнованное лицо мастера. Что в ней такого особенного? Она щёлкнула застёжкой и подняла крышку.       Внутри, на бордовом бархате, лежала палочка. Она была длинная, около пятнадцати дюймов, и казалась выточенной из самой тёмной ночи. Древесина была не просто чёрной — она была глубокой, матовой, поглощающей свет, с едва заметным серебристым узором, похожим на морозные трещины на льду или древние руны, проступающие изнутри. Она не сверкала, не переливалась.        Серена осторожно взяла её. И мир перевернулся.       Точнее, не мир, а она. До этого момента она будто ходила по свету с отсутствующей конечностью, с пустотой в ладони, которую не замечала, но которая мешала. И вот эта пустота вдруг наполнилась. Тёплой, живой, идеально подходящей силой. Это не было похоже на «удобно» или «красиво». Это было чувство завершённости. Будто её рука, наконец, обрела своё истинное предназначение.       Она подняла глаза, сначала на мать. Эйлин замерла, прижав руки к груди. Потом на Григоровича. Тот смотрел, затаив дыхание, его глаза за очками были широко раскрыты.       Инстинктивно, просто чтобы почувствовать связь, Серена взмахнула палочкой. Не для заклинания, не с какой-то целью. Просто движение.       Вместо вспышки света из кончика палочки вырвалась волна тишины. Осязаемой, густой, как бархат. Звук потрескивающего камина, шум с улицы, даже их собственное дыхание — всё было поглощено в мгновение ока. В этой абсолютной тишине воздух в мастерской сгустился и похолодел. От пола до потолка, прямо перед Сереной, начал нарастать, кристаллизуясь из ничего, огромный, идеально прозрачный ледяной кристалл. Он рос с тихим, незвучащим звоном, преломляя и отражая свет от огня в миллионе граней, заливая комнану холодным, радужным сиянием. Внутри кристалла, будто в ловушке времени, замерли, застыли в идеальной неподвижности все пылинки в воздухе, искры от камина и даже струйка дыма, создавая сюрреалистичную, завораживающую картину остановившегося мгновения.       Это длилось всего три секунды. Потом кристалл с тихим, мелодичным звоном, похожим на удар хрустального колокола, рассыпался на миллиард сверкающих осколков, которые испарились, не долетев до пола. Звуки мира вернулись, оглушительно громкие после тишины.       В мастерской воцарилась абсолютная, ошеломлённая тишина. Григорович был потрясён. Он выдохнул, и его лицо озарилось восторгом и благоговением. — Так вот она какая… — прошептал он. — Черное дерево. Сердцевина… шерсть Зуву, я единственный, кто использовал такую сердцевину для палочки, идентичной такой нет, даже в Китае, где водятся данные животные.  Палочка абсолютного контроля, остановки и преломления. Палочка… чтобы выстоять. Чтобы сохранить. Чтобы переждать бурю в идеальном, непробиваемом льду. — Он посмотрел на Серену с глубоким уважением. — Она твоя. И только твоя.        Серена не могла оторвать глаз от палочки. Она переворачивала её в ладони, чувствуя, как тёплая вибрация сливается с ритмом её собственного сердца.       Тишину, нарушаемую лишь потрескиванием огня, разбил голос Эйлин. Он звучал ровно, но в нём слышалось напряжение: — Мастер Григорович… сколько… сколько стоит палочка?       Старый волшебник повернулся к ней. Его восторженное выражение сменилось на серьёзное, даже торжественное. — Эта палочка ждала свою хозяйку больше полувека, мадам Снейп, — сказал он тихо. — Она… не просто инструмент. Она — моё лучшее творение. Часть души, вложенная в древесину. Потому меньше, чем 35 галеонов, я отдать её не могу.       Эйлин слегка побледнела. Её пальцы судорожно сжали потрёпанный кошелёк. Она рассчитывала на 10-13, как у Олливандера. Серена увидела тень тревоги, скользнувшую по лицу матери, и её собственный восторг на миг омрачился чувством вины. Она готова была положить палочку обратно.       Григорович заметил этот немой разговор взглядов между матерью и дочерью. Он вздохнул — не раздражённо, а с глубокой, странной усталостью и пониманием. — Но… — произнёс он, и его голос смягчился. — Палочка уже выбрала юную леди. Значит, она уже принадлежит ей по праву, более высокому, чем право собственности мастера. — Он протянул руку и, к удивлению Серены, нежно потрепал её по чёрным волосам, как это мог бы сделать дед. — Она нашла свой дом. О деньгах… — он повернулся к Эйлин, — вы можете заплатить тогда, когда сможете, мадам Снейп. Главное, чтобы она служила верой и правдой.       Эйлин выдохнула, и её плечи расслабились. В её глазах блеснула благодарность. — Спасибо вам, мастер. Большое спасибо. — Она быстро раскрыла кошелёк и отсчитала на прилавок тринадцать галеонов. — Это всё, что у меня есть сейчас. Остальные 22… я вышлю совиной почтой в течении месяца. Даю слово.       Григорович улыбнулся, и эта улыбка сделала его похожим на доброго домового. Он не стал пересчитывать монеты, а просто сгрёб их в ящик. — Договорились, — просто сказал он. Затем он взял с полки рядом небольшой, прочный холщовый мешочек, расшитый защитными рунами, и вложил в него футляр с палочкой. — Для переноски. Чтобы сберечь связь от чужих глаз и случайных воздействий.       Он протянул мешочек Серене, а затем неожиданно наклонился к самому её уху: — Я жду от тебя великих свершений, девочка. Такая палочка не выбирает обычную судьбу. Не подведи её. И не подведи меня.       Он выпрямился, снова стал просто вежливым, немного чудаковатым стариком-мастером. Но эти слова, сказанные шёпотом, запечатлелись в душе Серены жарче любого заклинания. Она кивнула, слишком переполненная эмоциями, чтобы говорить, и крепко прижала драгоценный мешочек к груди.        Серена, уже направляясь к выходу с драгоценным мешочком в руке, внезапно остановилась и обернулась. Её мысль работала быстро, подмечая детали. — Мастер Григорович, — спросила она, — а как же посох? Вы говорили тому мальчику…       Григорович улыбнулся, но на сей раз его улыбка была загадочной, с лёгкой усмешкой в уголках глаз. — Обычно, моя дорогая, девочки не берут в руки посох. Это считается… уделом мужчин, желающих подчеркнуть свою магическую мощь и статус. Но, — он сделал паузу, глядя на тёмный мешочек в её руках, — у этой палочки уже есть посох. Он был выточен из того же ствола черного дерева, что и она. Они — две части одного целого. Если к третьему или к пятому году обучения ты напишешь мне и скажешь, что он тебе необходим…  я в тот же день отправлю его тебе.       Серена улыбнулась, почувствовав странное, внутреннее обещание. Это было как назначенная встреча в будущем. — Спасибо, — искренне сказала она.       Эйлин, практичная даже в моменты чуда, снова вмешалась: — А… сколько будет стоить посох?       Григорович посерьёзнел. — Такой посох… — он выдержал драматическую паузу, — стоит пятьдесят пять галеонов. Не меньше. Эйлин кивнула, мысленно прикидывая сроки и возможные доходы. Лицо её было сосредоточенным. — К третьему году обучения… значит, есть время.       Серена же, услышав сумму, про себя твёрдо решила: «Я сама на него заработаю. Продажей зелий, чем угодно. Не буду обременять мать».       И будто прочитав её мысли или просто следуя логике мастера, Григорович добавил, на этот раз обращаясь прямо к Серене: — И учти, милая, тебе нужно очень сильно вырасти. Посох для этой пары… он не обычный. Его высота — сто девяносто сантиметров. Обычные посохи — метр шестьдесят, метр восемьдесят. Чтобы управлять им, а не тащить, как балку, тебе нужно будет быть ростом хотя бы… — он оценивающе окинул её худенькую фигурку взглядом, — …метр семьдесят пять. А лучше — метр восемьдесят. Иначе магия пойдёт вкривь и вкось, и больше навредишь, чем поможешь.       Серена нахмурилась, представляя себя рядом с этим гигантским посохом. Сейчас она была невысокой даже для своих десяти лет. Но в её чёрных глазах вспыхнул не вызов, а холодная, расчётливая решимость. Она просто кивнула. Если нужно вырасти — она вырастет. Если нужно стать сильнее — она станет сильнее. Препятствия были лишь пунктами в плане.       Они ещё раз поблагодарили мастера Григоровича. И вышли из тёплой, наполненной шепотом дерева мастерской обратно в прохладный вечер волшебного квартала. За спиной у Серены теперь была не просто палочка. Это был ключ, компас и обещание великого пути, первый шаг на который она сделала, крепко сжимая холщовый мешочек в ладони. ***       В сарае пахло старым деревом, маслом и пылью. Воздух был густым и неподвижным. Северус, уже который час, молча подавал отцу инструменты, придерживал доски, убирал стружку. Тобиас сегодня был необычайно сосредоточен и… трезв. Его движения были резкими, но точными, без привычной пьяной неуклюжести. Он почти не разговаривал, лишь отдавал лаконичные приказы: «Держи. Подвинь. Подай напильник».       Со стороны на них было странно смотреть — на высокого, мрачного мужчину с волнистыми чёрными волосами, падающими на воротник рабочей рубахи, и его тщедушного сына, который казался тенью, а не помощником. Северус унаследовал от отца разве что худобу да тонкие, вечно поджатые губы. Его черты были точным отражением Эйлин. А вот Серена была куда больше похожа на Тобиаса (кроме разве что носа).       Спина и руки Северуса ныли от непривычного напряжения. Пока его сверстники, вроде тех мальчишек, что иногда задирали его и Лили, гоняли мяч или просто бездельничали, он вот уже третий час подряд ворочал тяжёлые, шершавые доски. Он не жаловался. Жалобы здесь не принимались. Он просто отключал мысли и выполнял приказы, погружаясь в оцепенение, лишь изредка думая о прощальном взгляде сестры или о зелёных глазах Лили.       И вот, когда он потянулся, чтобы поднять очередную массивную балку, которую Тобиас собирался обтесать, его пальцы, уставшие и потные, соскользнули.       Всё произошло в долю секунды. Балка, толстая и тяжёлая, вырвалась из его слабой хватки, ударилась о край верстака и, отскочив под неудачным углом, всей своей массой рухнула сверху.       Северус успел лишь инстинктивно поднять руку. Глухой, кошмарный СТУК оглушил его. Не боль — сначала её не было. Был только яркий, белый взрыв в голове и ощущение, что мир резко накренился и ушёл из-под ног.       Он не почувствовал, как ударился о земляной пол сарая. Он просто… провалился. В тёмную, беззвучную пустоту, где не было ни боли в мышцах, ни запаха пыли, ни угрюмого лица отца.       Тобиас, стоявший спиной, резко обернулся на звук. Его карие глаза, обычно мутные от злости или выпивки, расширились. Он увидел своего сына, лежащего неподвижно в луче пыльного света от окна, и тяжёлую балку рядом. Лицо Тобиаса исказилось животным испугом. Он замер, словно парализованный. Потом его взгляд упал на балку, на свои собственные, сильные, рабочие руки, и в них вдруг пробежала дрожь.        Паралич длился недолго. Грубый, инстинктивный порыв заставил Тобиаса рвануться вперёд. Он с силой отшвырнул злополучную балку в сторону, так что та с грохотом ударилась о стену, и упал на колени рядом с сыном. — Северус… — его голос, обычно сиплый от крика или выпивки, прозвучал хрипло и непривычно тихо. — Северус!       Он сунул руки под худенькое, безвольное тело мальчика и поднял его. Северус был до ужаса лёгким, как пучок прутьев. Тобиас, не раздумывая, выбежал из сарая и, прижимая сына к груди, почти влетел в дом. Он прошмыгнул мимо пустой кухни и осторожно, с непривычной бережностью, уложил ребёнка на потертый диван в гостиной.       Глаза Тобиаса дико метались по комнате. — Аптечка… где чёртова аптечка? — прошипел он себе под нос, роясь в буфете, смахивая на пол старые газеты и пустые бутылки. Наконец он нашёл небольшую жестяную коробку с красным крестом, запылившуюся и заброшенную.       Раскрыв её, он увидел не бинты и йод, а несколько склянок с подозрительными, разноцветными жидкостями — наследие Эйлин, её простейшие зелья и настойки. Он с отвращением отшвырнул коробку, и склянки звякнули, покатившись по полу.        Его взгляд упал на полку, где стояла почти полная бутылка дешёвой водки. Он схватил бутылку и, почти не глядя, сорвал со стола старую, в пятнах, скатерть.       Из-под спутанных чёрных волос на виске сочилась тёмная, густая кровь, растекаясь по бледной, как бумага, коже. Дыхание было поверхностным и слишком тихим.       Руки Тобиаса, такие уверенные с инструментом, предательски задрожали. В горле встал ком. — Сынок… — выдавил он, и это слово прозвучало чуждо и неловко. — Открой глаза. Ну же.       Но Северус лежал недвижим. Страх, холодный и тошнотворный, сковал грудь Тобиаса. Он действовал на автопилоте, как на войне, когда нужно было перевязывать раны под огнём. Он открутил пробку бутылки и, не разбавляя, вылил хорошую порцу едкой, прозрачной жидкости прямо на окровавленное место на голове сына.       Даже в бессознательном состоянии тело Северуса дёрнулось от жгучей боли, и тихий стон вырвался из его губ. Тобиас, стиснув зубы, стал грубо, но быстро обматывать его голову полотняной скатертью, стараясь заткнуть рану.       Под его грубыми пальцами веки мальчика дрогнули. Один чёрный, затуманенный глаз приоткрылся, ничего не видя, без понимания. Второй остался закрытым из-за тугой повязки и набухшей уже синевой. — Ты… жив, — прохрипел Тобиас.        Тобиас отшатнулся от дивана, словно его обожгло. Зрение сына, пусть и мутное, было доказательством катастрофы, а не её разрешением. Нужны были не его кривые перевязки, а помощь. Настоящая.       Он подбежал к чёрному, громоздкому телефону, висевшему в прихожей — предмету роскоши и контроля, которым в доме пользовался только он. Его толстые, дрожащие пальцы с трудом набрали номер скорой помощи. Когда на том конце взяли трубку, его голос прозвучал хрипло, сдавленно, лишённым привычной грубости: — Слушайте… тут ситуация. На ребёнка бревно упало. На голову. Кровь шла… вроде остановил. дом 7. Кеттервол.       Диспетчер что-то сказал насчёт «в течение тридцати минут». Тобиас не стал слушать, бросил трубку. Тридцать минут. Вечность. Северус мог не дождаться. Он метнулся к выходу.       Ближе всех жили старики, супруги Андерсены. Тобиас, которого они обычно тихо боялись и сторонились, теперь влетел к ним в дом, не постучав. Его лицо было искажено паникой. — Мэри! — хрипло крикнул он старушке, которая вязала у камина. — Помоги… Сын. Голова…       Мэри Андерсен, женщина маленькая и сморщенная, как печёное яблоко, но с твёрдым, спокойным взглядом, не задавая лишних вопросов, отложила спицы. Она взяла с полки старую, но аккуратную фанерную аптечку с красным крестом и без слов пошла за Тобиасом.       Войдя в дом Снейпов, она лишь на мгновение сморщила нос от запаха спиртного и запустения, но её внимание было приковано к фигурке на диване. Она подошла, отстранила беспомощно топтавшегося рядом Тобиаса и опустилась на колени. — Дай-ка посмотреть, бедняжка, — тихо прошептала она.       Осторожно, умелыми руками, она развязала грубый узел из скатерти. Увидев рану, она не ахнула, а лишь покачала головой. Кровь сочилась слабо, но рана была глубокой, с неровными краями, уже начинала отекать и синеть по краям.       Мэри действовала быстро и методично, как человек, повидавший в жизни всякое. Она достала из аптечки чистую марлю, флакон с медицинским спиртом и небольшую бутылочку с коричневой жидкостью — йодом. Она обильно смочила марлю спиртом и аккуратно, но тщательно промыла рану и кожу вокруг, смывая запёкшуюся кровь и грязь. Спирт, попадая в открытую рану, должен был вызвать адскую боль, но Северус был слишком далеко, чтобы её почувствовать в полной мере, лишь слабо застонав. Она внимательно осмотрела место удара, аккуратно ощупала кости черепа вокруг раны, проверяя на вмятины или подвижность обломков — к счастью, кость казалась целой, была лишь страшная гематома. Затем она взяла йод и, стараясь не попасть в саму рану (это могло вызвать ожог тканей), обработала кожу вокруг неё, создавая антисептический барьер. После этого она наложила на рану несколько слоёв стерильной марли и аккуратно, но плотно забинтовала голову уже настоящим бинтом, сделав всё правильно и надёжно. — Сотрясение, наверняка, — тихо сказала она Тобиасу, который стоял, как истукан, не сводя глаз с её действий. — И рана глубокая, надо зашивать. Скоро скорая? — Говорили, полчаса, — глухо ответил Тобиас. — Ну, тогда ждём, — вздохнула Мэри, поправляя одеяло на Северусе. — А ты, Тобиас, сядь. Трясёшься весь. Кипяточку поставить, что ли?       В её простых, хозяйственных словах была та самая нормальность и практичность, которой так отчаянно не хватало в этом проклятом доме. И Тобиас, к собственному удивлению, беспрекословно повиновался, поплёв на кухню ставить чайник, впервые в жизни чувствуя себя не хозяином положения, а беспомощным должником перед соседкой и судьбой.       Сирена скорой возвестила о прибытии помощи. Врачи, люди в белых халатах, внесли в убогий дом Снейпов стерильность, холодный свет фонариков и запах антисептика. Они быстро оценили ситуацию: поблагодарили соседку за грамотную первичную обработку, осмотрели Северуса, который к тому моменту уже пришёл в себя. Он лежал с открытыми глазами, но взгляд его был мутным и отсутствующим. Голова раскалывалась на части, каждый стук сердца отдавался в висках тупой, ноющей болью. — Сотрясение мозга определённо есть, — сказал старший врач, заканчивая осмотр. — Рана требует наложения швов, и вообще, ребёнка лучше положить в больницу на наблюдение. Могут быть осложнения.       Тобиас, стоявший в дверном проёме, скрестив руки, мрачно слушал. Его лицо было каменным, но в глазах бушевала внутренняя борьба. — В больницу не поедем, — отрезал он наконец, голос его звучал глухо, но твёрдо.        Врач хотел было возразить, привести доводы, но, окинув взглядом бедность комнаты и суровое, непроницаемое лицо мужчины, лишь вздохнул. — Тогда вся ответственность на вас. Постельный режим минимум неделю. Никаких резких движений, яркого света, шума. При любом ухудшении — сразу вызывайте. Швы мы наложим здесь.       После того как всё было сделано, голова Северуса оказалась аккуратно забинтована белым, врачи уехали. Тобиас молча подошёл к дивану, бережно, как хрустальную вазу, поднял сына на руки и отнёс его в свою спальню — единственную комнату в доме, где была нормальная, широкая кровать. Он уложил Северуса, накрыл одеялом. — Мама… — прошептал Северус сквозь туман в голове. — Завтра вернётся, — коротко бросил Тобиас. Про себя же он подумал, с горькой надеждой: «Она вмиг поставит его на ноги. Своими зельями, своими штуками. Она сможет». Впервые магия жены казалась ему не проклятием, а возможным спасением.       Соседка, добрая Мэри, предлагала остаться, присмотреть за мальчиком, но Тобиас, неожиданно вежливо, поблагодарил её. — Сам справлюсь. Спасибо вам большое.       И когда старушка ушла, в доме воцарилась тяжёлая, гнетущая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Северуса. Тобиас принёс стул и сел у кровати. Всю ночь он не сомкнул глаз. Он не молился — не умел. Не плакал — не позволял себе. Он просто сидел и смотрел. Смотрел на бледное, забинтованное лицо сына, на его тонкие, сжатые в беспокойстве даже во сне губы — свои собственные губы. Он видел в нём не слабость, а хрупкость. Не досадную помеху, а свою кровь, лежащую тут, по его вине, на грани.       В эту ночь в Тобиасе Снейпе что-то надломилось и что-то, возможно, начало медленно, мучительно прорастать. Не любовь — для этого было слишком поздно и слишком грубо заложен фундамент их отношений. Но чувство долга, смешанное с ужасающим осознанием собственной разрушительной силы и смутной, невысказанной ответственностью. Он охранял сон сына, как страж у ворот ада, который сам же и разбудил.       Серый, безрадостный свет кеттервольского утра пробивался сквозь грязное окно. Северус открыл глаза. Боль ударила первым — тупая, разлитая по всей голове, пульсирующая в такт сердцебиению. Он поморщился и попытался приподняться на локте, но мир поплыл, и слабость, липкая и тошнотворная, сковала тело. Он упал обратно на подушку с тихим стоном.             И тут он увидел его. Тобиас сидел на том же стуле у кровати, его массивная фигура казалась ещё более громоздкой в тусклом свете. Голова его склонилась на грудь, чёрные волнистые волосы падали на лицо. Он спал. Сидя.       Ужас, острый и знакомый, кольнул Северуса сильнее головной боли. Отец в комнате. Он здесь. Что он сделает? Почему я в этой комнате? Инстинктивно Северус попытался отодвинуться, сползти с кровати, спрятаться, но тело не слушалось.       Шорох разбудил Тобиаса. Он дёрнул головой, и его карие глаза, обычно мутные или полые гнева, встретились с испуганным взглядом сына. В них не было привычной злобы. Была усталость, глубокая, как пропасть, и что-то ещё — настороженность, почти растерянность. — Ты… — голос Тобиаса прозвучал сипло от долгого молчания. Он прочистил горло. — Что? Воды?       Северус не мог говорить. Он лишь кивнул, и даже этот слабый жест отозвался болью.             Тобиас встал, его движения были непривычно быстрыми, лишёнными обычной тяжёлой угрозы. Он вышел и через мгновение вернулся с полным стаканом прохладной воды. Он не протянул его, а сел на край кровати, одной рукой осторожно приподнял голову сына, другой поднёс стакан к его губам.        Северус сделал несколько мелких глотков. Вода была благословением. Тобиас убрал стакан, опустил его голову обратно на подушку. Они молчали. Тишина висела между ними, густая и неловкая, полная невысказанных лет боли и страха.       И вдруг, к ужасу собственному, Северус почувствовал, как по его щекам, помимо его воли, потекли горячие слёзы. Они катились молча, смешиваясь с потом на висках. Он не мог их остановить. Это была не просто боль от раны. Это был прорыв дамбы, сдерживавшей всё: страх перед отцом, тоску по уехавшей сестре, обиду на несправедливый мир, в котором он родился таким.       Тобиас увидел слёзы и замер. Его лицо, обычно каменное, дрогнуло. — Что ты? — пробормотал он, но не как вызов, а скорее как растерянный вопрос.       И тогда, сквозь рыдания, из груди Северуса вырвался вопрос, который он носил в себе, кажется, всю свою сознательную жизнь. Тихий, сдавленный, но от этого ещё более пронзительный: — Почему… почему ты меня так ненавидишь?       Тобиас отпрянул, будто его ударили. Его глаза расширились от настоящего шока. «Ненавидит»? Он никогда не формулировал это для себя таким словом. Раздражение, злость, досада — да. Но ненависть? К собственному сыну?       Он долго молчал, его взгляд блуждал по потрескавшейся штукатурке потолка, будто ища там ответа. — Я… не ненавижу тебя, — наконец выдавил он. Слова давались ему мучительно трудно, каждое будто выдиралось клещами. Он посмотрел на Северуса, на его забинтованную голову, на его худое, измученное лицо, так похожее на лицо Эйлин — женщины, которую он полюбил, а потом возненавидел за её «странность», которую унаследовали дети. — Жизнь, — прохрипел Тобиас, — она… несправедлива, Северус. Она ломает. Я… — он сделал паузу, подбирая слова, которых в его лексиконе никогда не водилось, — я пытаюсь тебя подготовить. Сделать крепче. Чтобы ты не сломался. Как я… *** София. Болгария.        На следующий день Эйлин и Серена встали ещё затемно. Вещи, собранные с вечера, ждали своего часа. В инструкциях, присланных из Дурмстранга, чётко говорилось: явиться на рассвете к Мосту Орлов в магическом квартале Софии.       Эйлин, ещё раз проверив всё, взяла скромный чемодан дочери и, взмахнув палочкой, произнесла заклинание Уменьшения. Чемодан съёжился до размеры спичечного коробка, и она бережно убрала его во внутренний карман своего плаща.        Попрощавшись с бородатым Бориславом, который на прощание сунул Серене в руку маленький оберег из горного хрусталя («от злых духов и тоски по дому»), они вышли на пустынную утреннюю улицу. Серена пылала, как факел. Каждый её шаг отдавался звонким стуком по брусчатке, её глаза, чёрные и яркие, впитывали каждую деталь этого незнакомого города, который был теперь преддверием её новой жизни. Эйлин же молча шла рядом, её пальцы судорожно сжимали руку дочери. Волнение скручивалось в тугой узел под ложечкой.       Через полчаса они вышли на Мост Орлов. И картина, открывшаяся им, заставила обоих замереть.       Мост, величественный и старый, был уже полон. Десятки семей — волшебников и волшебниц в разнообразных, часто тёплых и практичных мантиях северного кроя. Стоял гул приглушённых разговоров на разных языках, плач малышей, взволнованный смех. Повсюду сновали домовики — маленькие, коренастые существа в ливреях Дурмстранга, принимая у родителей громоздкие или уменьшенные чемоданы и бесшумно исчезая с ними в толпе. Были и магические животные в переносных клетках, и странные, покрытые инеем саквояжи, которые тихо поскрипывали сами по себе.       Эйлин огляделась, и её на мгновение охватило странное чувство дежавю. Суета, прощания, толпа детей с чемоданами… это чем-то напоминало рассказы о платформе 9 ¾ на Кингс-Кроссе. Но атмосфера здесь была иной — не сказочно-уютной, а суровой, деловой, полной ожидания испытаний.       И тут случилось это.       Воздух над рекой ниже моста сгустился и похолодел. Вода, тёмная и спокойная, вдруг забурлила огромными пузырями. Из глубины, с тихим, но нарастающим рокотом, стала подниматься сначала чёрная, покрытая резьбой и ракушками мачта, затем ещё одна, и ещё… И вот из водяного халота возник, обливаясь потоками воды, целый корабль. Величественный, грозный, как плавучая крепость. Его корпус был выдолблен, казалось, из цельного чёрного дуба, укреплённого полосами тёмного металла, похожего на вулканическое стекло. Паруса, свёрнутые сейчас, отливали свинцовым цветом. На носу красовалась огромная, свирепая фигура русалки-воительницы с трезубцем.       Эйлин ахнула, её рука рефлекторно сжала пальцы Серены. Девочка же, напротив, замерла с открытым от восторга ртом. Она читала, что учеников доставляют на корабле, но она представляла себе что-то… меньшее.       С борта корабля с грохотом выдвинулся широкий трап, достигнувший моста. По нему строем, чётким и дисциплинированным, начали спускаться старшекурсники Дурмстранга. Они были высоки, подтянуты, в тёплых мантиях с меховой оторочкой, их лица были серьёзны, а взгляды оценивающе скользили по новичкам. Рядом с ними первокурсы выглядели щепками.       Началась организованная неразбериха посадки. Родители обнимали детей, что-то быстро нашептывали на ухо, суя последние пакеты с едой или амулеты. Домовики сновали, как пчёлы, собирая багаж.       Один из них, низенький, с большими ушами и пронзительными глазами, оказался рядом с Эйлин. Он протянул свои длинные пальцы. — Чемодан, госпожа, — буркнул он на ломаном английском.       Эйлин, всё ещё не пришедшая в себя от зрелища корабля, машинально достала из кармана крошечный чемоданчик и положила его на ладонь домовика. Тот что-то пробормотал, чемодан вернулся к своим размерам, и домовик, легко взвалив его на плечо, растворился в толпе, направляясь к кораблю.       И вот очередь дошла до новичков. Серена обернулась к матери. Весь её пыл куда-то испарился, оставив внезапную, леденящую пустоту в груди. Она смотрела на Эйлин, такую маленькую и потерянную среди этой чужой, грозной толпы. — Мама… — прошептала она.       Эйлин не нашла слов. Она просто в последний раз, изо всех сил, обняла дочь, вжав её лицо в своё плечо, чувствуя, как дрожит её тонкое тело. Потом отстранилась, взяла её за плечи и посмотрела прямо в глаза. — Помни, кто ты, — сказала она тихо, но очень чётко. — И пиши. — Я любою тебя, ма…       Затем она мягко подтолкнула её в сторону трапа. Серена сделала шаг. Потом ещё один. Она не оглядывалась. Она шла по дрожащим доскам навстречу своему гигантскому, чёрному будущему, а её мать оставалась на мосту, одна, стиснув пустые руки, пока огромный корабль не поглотил её дочь, не развернулся против течения и не исчез в утреннем тумане, увозя с собой часть её сердца.