Два крыла одного ворона.

      Молчание после её слов было гнетущим, но уже не пустым — оно было наполнено тяжёлым пониманием. Джеймс, всё ещё сжимая в руке стакан, которым он так и не воспользовался, нарушил тишину. — Книга, — выдохнул он. — Та, что она… поглотила. Что с ней? Она всё ещё внутри неё? — Этого… я сказать не могу. Некоторые тайны… личные. Они… привязаны к самой душе Дурмстранга. И к тому, что осталось от Серены после того дня. Это не моя история, чтобы рассказывать.       Тут вмешался Сириус: — Погодите. Вы сказали, все дали клятву молчания. Лили, Северус, студенты. А как же вы? Она с вас эту клятву не брала?       На лице Илоны мелькнула тень усталой, горькой нежности. — Нет. С меня — нет. Когда она очнулась… позже, — Илона сделала паузу, сглатывая ком в горле, — она сказала, что не будет меня, Александра и Владимира связывать такой клятвой. Что мы и так знаем слишком много, чтобы жить спокойно. А если мы кому-то и решим рассказать… то лишь тем, кому доверяем… И она доверяла нашему выбору. Доверяла нам. — Понятно, — пробормотал Сириус.       Он откинулся на спинку кресла, его взгляд стал аналитическим. — Ладно. Другие вопросы. Она убила семерых Пожирателей Смерти. И своего преподавателя. Горецкого. Что было с ней после? Суд? Как это вообще сошло ей с рук?       Илона вздохнула, и в этом вздохе звучала вся разница между их мирами. — Расследование, конечно, было. Долгое и тщательное. Но все выжившие свидетели, включая нас и других старшекурсников, подтвердили одно: Горецкий был предателем. Он напал на Серену первым. Это была чистая самооборона. Что касается Пожирателей… — она пожала плечами, и в этом жесте не было жестокости, лишь холодная констатация факта, — они были вооружёнными захватчиками на территории школы, где находились дети. В Дурмстранге закон о самообороне и защите неприкосновенности стен… трактуется очень широко. Смерть семерых нападавших сочли оправданной необходимостью. — А тёмная магия? — не отступал Сириус. — Такое… использование. Это же должно было иметь последствия. — Должно было, — согласилась Илона. — И имело. Но не те, о которых вы думаете. В Дурмстранге Тёмные искусства — это часть учебной программы. Их изучение, их теория, их… контролируемое применение в целях обороны — не является преступлением по умолчанию. Факт использования был зафиксирован. Но он был рассмотрен в контексте отражения вторжения Волан-де-Морта (все Уизли вздрогнули) и спасения школы. Это был уникальный, беспрецедентный случай. Формально… ей вынесли выговор за чрезмерное использование силы. И отправили на принудительное лечение и реабилитацию.        Она обвела взглядом комнату, видя в их лицах смесь непонимания, шока и постепенного осознания. — Вы смотрите на это глазами тех, кто живёт в мире, где Тёмная магия — абсолютное табу. Мы выросли в мире, где она — опасный, но признанный инструмент. И закон, и мораль там… другие. Серена заплатила не перед судом. Она заплатила перед собственной совестью и принципами. И перед нами. И эта цена, — Илона снова посмотрела на потухший Омут, — была куда выше любого тюремного срока. — Как Лили и Снейп вернулись?— спросил Джеймс. — Как они вернулись? — Она горько усмехнулась. — С трудом. Очень большим трудом. Серена была… в состоянии, близком к магической коме. Её система была перегружена, душа разорвана. Владимир, пытаясь удержать оборону на Южной башне против двух Пожирателей одновременно, получил тяжёлую контузию и несколько тёмных проклятий, от которых его едва откачали. Александр с Северной башни был в лучшей форме, но тоже измотан до предела. Организовать безопасное возвращение Лили и Северуса в Хогвартс… это легло на нас с ним.       Она замолчала, собираясь с мыслями, её пальцы нервно перебирали складки платья. — Нам пришлось создавать артефакт для безопасной дальней трансгрессии с поддельными магическими отпечатками. С нуля. Без Виктора. — Её голос дрогнул на имени. — Мы потратили на это целые сутки. Сутки, пока мы копались в его чертежах и записях, пытаясь повторить то, что он делал играючи. Именно его научные работы, его память, оставшаяся в схемах, спасли нас. Мы справились. Но сейчас, оглядываясь назад… — она с силой выдохнула, — я понимаю, какому чудовищному риску мы подвергли Лили и Северуса. Один неверный рунический знак, и они могли бы быть размазаны по пространству между тут и там. — Они… согласились уйти? — тихо спросила Гермиона, вытирая слёзы. — Сначала — нет, — покачала головой Илона. — Северус отказывался наотрез. Лили рыдала и цеплялась за руку Серены, которую та даже не чувствовала. Они хотели остаться, помочь, быть рядом. Но… они сами, в конце концов, поняли. Что своим присутствием только навредят.  Что лучшее, что они могут для неё сделать, — это исчезнуть. Стать тем самым секретом, который все поклялись хранить.       Она замолчала, дав этим словам осесть. — Мы перенаправили их прямо в заброшенный сарай на окраине Хогсмида.  — Зачем? Зачем вы нам все это показали? — спросил Фред.        Все взгляды обратились к Илоне. Та посмотрела на него, и на её усталом лице появилась мягкая, грустная улыбка. — По многим причинам, юный мистер Уизли. Но главная… чтобы вы знали. Знали историю человека с такими глазами, который будет стоять перед вами в классе. Чтобы вы понимали, что стоит за её взглядом и её молчанием. — Она обвела взглядом всех детей: Гарри, Рона, Гермиону, Джинни, близнецов. — И чтобы ваша мама, — она кивнула в сторону Молли, чьё лицо всё ещё было влажным от слёз, но в глазах уже читалось понимание, — могла доверять ей. Доверять тому, что Серена, зная цену тёмной магии и ценою собственной души заплатившая за её использование, будет учить вас не силе ради силы, а умению защищаться. Умению стоять за себя и за других.       Она сделала паузу, и в её взгляде появилась тень той самой старой, озорной Илоны из воспоминаний. — И поверьте мне, — добавила она с лёгкой, но искренней улыбкой, — вам будет очень весело на её уроках. Она не из тех, кто читает скучные лекции. Она учит мыслить. Находить нестандартные решения. И если вы думаете, что ваши шутки с взрывными конфетами оригинальны… вы просто не видели, как она в шестнадцать лет устраивала «непредвиденные метеорологические явления», чтобы сорвать контрольную у Горецкого. — Я всё никак не могу понять одну вещь, — начал Билл. Он перевёл взгляд с Сириуса на Гарри, Рона и Гермиону. — Почему Волан-де-Морт отдал приказ не убивать учеников? В чисто стратегическом плане — террор, массовая гибель... это работало бы на него. А они лишь блокировали выходы и оттесняли студентов. Да, были раненые, но…          Гермиона, сидевшая, обхватив колени, подняла голову. Её голос прозвучал тихо, но чётко, будто она давно обдумывала этот же вопрос. — Он хотел завладеть школой, Билл. Не разрушить её до основания, а именно завладеть. Сделать Дурмстранг — центром по обучению и воспитанию своих будущих пожирателей. Чистокровную молодёжь, взращённую, в этих стенах, с детства. Это куда ценнее, чем груда пепла и толпа призраков.       Илона кивнула в знак согласия.        Молли, вытирая последние слёзы, посмотрела на Илону и медленно, благодарно улыбнулась, за правду… Это был безмолвный договор между матерями… ---       Комната Гарри в доме Поттеров была тёплой и уютной, но в этот вечер уют был призрачным, не достигающим сердец. Гермиона сидела за столом, её перо быстро скользило по пергаменту, записывая всё, что они услышали и увидели. Рон лежал на спине на кровати, уставившись в потолок с его знакомой картой созвездий, которую Джеймс когда-то нанёс светящейся краской. Его лицо было непривычно задумчивым.       Гарри сидел в глубоком кожаном кресле, Живоглот  устроился у его ног. Гарри машинально гладил его за ухом, но его взгляд был прикован к окну. — Многое встало на свои места, — нарушила тишину Гермиона, откладывая перо. Её голос звучал устало, но с оттенком того аналитического удовлетворения, что приходит с решением сложной задачи. — Её отношение к Снейпу… её холодность… эти глаза. Теперь всё понятно. Она не просто строгая. Она… израненная. И она видит в тебе, Гарри, не только сына Джеймса, но и… — Но и что? — голос Гарри прозвучал резче, чем он планировал. Он отдернул руку от Живоглота. — Ещё одного человека, которого нужно защищать? Ещё один символ прошлого, за которое она заплатила? Я устал, Гермиона. Устал быть символом, воспоминанием, долгом для всех!       Его голос сорвался, обнажив клубок гнева, усталости и той самой детской обиды, которую он выплеснул на отца. Только теперь обида была не на конкретного человека, а на весь мир, который свалил на его плечи столько чужих историй, боли и ожиданий. — Гарри, — мягко начала Рон, приподнимаясь на локте. — Она же, вроде как, хорошая оказалась. Сильная. Она не хотела… — Я знаю, что она «хорошая»! — почти крикнул Гарри, вскакивая с кресла. Живоглот встал рядом, насторожив уши. — Я не об этом! Я о том, что теперь, когда я смотрю на неё, я буду видеть не нового преподавателя, а… а ту девушку с окровавленными глазами! И я буду думать о маме, которая рыдала над мёртвым парнем, о котором я даже не знал! И о том, что Снейп, оказывается, мог быть… другим. И всё это в моей голове! И я ничего с этим сделать не могу! Они все несут своё прошлое, как мешки с камнями, и часть этих камней теперь тащу и я!       Он тяжело дышал, сжимая кулаки. Гермиона смотрела на него с болью и пониманием. Она знала, что это не гнев на Серену или Илону. Это была реакция на неподъёмный груз правды.       Она осторожно подобрала слова. — Ты прав. Это тяжело. Но теперь ты знаешь. И это знание… оно может быть оружием. Понимание — это сила. — Какая сила? — горько фыркнул Гарри. — Сила знать, как все вокруг страдали из-за Волан-де-Морта ещё до того, как он пришёл за мной? Прекрасная сила.       Гермиона помолчала, собираясь с духом, чтобы задать следующий, ещё более опасный вопрос. Она перевела взгляд на Рона, который почти незаметно покачал головой, предостерегающе. Но она всё равно спросила, тихо и чётко: — Гарри… ты рассказал им? … о своих снах?       Воздух в комнате словно вымерз. Даже Живоглот замер. — НЕТ! — выкрикнул он так громко, что Гермиона вздрогнула. — Нет, я не рассказал! И не собираюсь! У них и так своих призраков хватает! Им не нужно видеть ещё и те кошмары, которые лезут в мою голову!       На последних словах его голос снова дрогнул. Он резко развернулся, чуть не сбив с ног кота, и выбежал из комнаты, громко хлопнув дверью. Через секунду они услышали, как щёлкнул замок в ванной через коридор.       В комнате повисло тяжёлое молчание. Рон тяжело вздохнул и упал обратно на подушки. — Отлично, Гермиона. Просто блестяще. Ты же видела, в каком он состоянии. — Я вижу! — отрезала Гермиона, и в её глазах блеснули слёзы досады и беспомощности. — Но он не спит, Рон! Он ворочается, он кричит во сне! Это может быть важно! Это может быть… связью! Если Волан-де-Морт снова пытается войти с ним в контакт… — Не произноси его имя!… После всего, что он вчера услышал? — Рон сел, его лицо было серьёзным. — После истории о том, как женщина, которую он едва знает, чуть не потеряла рассудок, сражаясь с…? Ты думаешь, Гарри захочет признаться, что тот же самый человек теперь лезет к нему в голову? Он будет бояться, что его сочтут…        Он махнул на нее рукой и вновь уставился на потолок. Гермиона закрыла глаза, понимая правоту его слов. Она снова посмотрела на дверь, за которой был её лучший друг, разрывающийся от боли, которую никто, даже они, не мог по-настоящему разделить.  ***       29 августа. В баре «Три мётлы» было шумно и тепло. За угловым столиком у камина сидели четверо взрослых. Александр и Серена что-то оживлённо обсуждали, чертя пальцем на запотевшем от жары столе какие-то схемы. Илона молча смотрела в свой бокал со сливочным пивом, её лицо было задумчивым. Владимир, сидевший напротив, с холодной элегантностью поднёс свой бокал к губам.       Илона вдруг подняла глаза и произнесла тихо, но чётко, перекрывая их разговор: — Я кое-что рассказала. На площади Гриммо. На той неделе.       Владимир застыл с бокалом у рта. Серена и Александр резко повернули к ней головы, разговор мгновенно забыт. В воздухе повисло напряжённое молчание, нарушаемое лишь общим гулом таверны.       Александр первым нарушил его, его голос был мягким, но в нём читалась тревога: — Что такое, дорогая? Что именно ты рассказала? — Нашу историю, — выдохнула Илона, встречаясь с каждым взглядом по очереди. — Историю с Лили и Северусом. Дурмстранг. Йети. Горецкого. Виктора. Всё.       Серена отодвинула свой бокал, её серые глаза стали острыми, как скальпель. — Зачем? — спросила она ровным, но опасным тоном. — И кому именно?       Илона перечислила, не опуская взгляд: — Молли Уизли. Сириусу Блэку. Джеймсу Поттеру. Биллу Уизли. И… детям. Гарри, Рону, Гермионе, близнецам, Джинни.       Владимир медленно поставил бокал, издав тихий, но отчётливый звук о дерево стола. — Илона, зачем ты это сделала? — его голос был холоден и аналитичен, как всегда. — Какой тактический смысл в раскрытии информации, которая была засекречена два десятилетия? — Чтобы дети доверяли ей, — твёрдо ответила Илона, глядя то на Владимира, то на Серену. — Чтобы они, глядя на нее в классе, видели не просто строгую профессоршу со странными глазами, а понимали, кто ты. Почему ты такая. Чтобы они слушали тебя не из страха или недоверия, а… зная.       Серена резко отвернулась к камину, её плечи были напряжены. — Я хотела завоевать их доверие сама. Во время учёбы. Своими знаниями, своим подходом. А не… не вызывая жалость к себе… — её голос, обычно ровный, дрогнул на последних словах.       Александр вздохнул и дотронулся до руки Илоны, но его слова были на стороне Серены. — Илона, милая… я понимаю твои мотивы. Но это была её история. Её рана. Решение раскрывать её или нет должно было оставаться за ней. Ты не должна была этого делать. — А я считаю, что должна, — неожиданно вступил Владимир. Все взгляды устремились к нему. Он сидел, откинувшись на спинку стула, его красивое лицо было бесстрастным. — Ты права, Серена. Ты могла бы завоевать доверие со временем. Но времени у нас, как всегда, в обрез. А эти дети… особенно близнецы Уизли, — его губы тронула едва заметная, холодная усмешка, — они слишком уж… энергично напоминают тебя и Виктора в их возрасте. Слишком умны для своего блага и слишком любопытны, чтобы не копать. Лучше, чтобы они знали правду и испытывали к тебе уважение, пусть и замешанное на ужасе, чем чтобы они выдумали какую-нибудь свою, более опасную версию и наткнулись на что-нибудь острое. Они теперь знают цену твоей «странности». И цену твоей силы. Это… полезно.       Он посмотрел на Серену, и в его взгляде, лишённом обычной холодности, мелькнуло что-то вроде старой, извращённой заботы. — А что касается жалости… — он отхлебнул из бокала, — тот, кто увидел то, что ты сделала на той башне, и испытает жалость, просто глуп. Страх, трепет, осторожность — да. Но не жалость. — Это не только твоя история, Серена, — повторила Илона, глядя прямо на неё. Её голос дрожал, но не от страха, а от нахлынувших чувств. — Это история всех, кто был в тот день в замке. Это история Виктора, который там остался навсегда. Это история Владимира, который до сих пор ходит без глаза из-за проклятия, полученного у Южных ворот. Это история Александра… Это моя история… — она ткнула себя в грудь, — потому что я практически каждый день вижу это в своих снах. И вижу твои глаза, когда просыпаюсь. Но пить зелье без сновидений я не хочу!        Она обвела взглядом всех троих. — Мы все заплатили. Мы все носим это в себе. И дети… дети Гарри, Рон, Гермиона, близнецы… они не просто твои будущие ученики. Они имеют право знать, кто тот человек, которому их доверяют.        Серена слушала, не двигаясь. Её серые глаза, непроницаемые для большинства, теперь, казалось, отражали всполохи огня в камине и что-то ещё — старую, незаживающую боль.       Александр опустил взгляд, его пальцы сжали руку Илоны крепче.       Владимир молча наблюдал, и в его ледяном взгляде читалось не одобрение и не порицание, а холодное признание факта: Илона, как всегда, ударила в самую суть, сметая все их доводы о приватности и тактике. Это был аргумент сердца, против которого не было холодной логики.       Наконец Серена выдохнула. Длинный, усталый выдох, в котором, казалось, вышла часть того напряжения, что копилось двадцать лет. — Ты, как всегда, права, Вега, — прошептала она, используя старое, почти забытое уменьшительное. Она снова села за стол, и её движение было уже не резким, а усталым. — Это наша история. И, наверное… она слишком тяжела, чтобы носить её в одиночку. Даже если мы носим её вместе.       Она подняла свой бокал со сливочным пивом — странный контраст с только что обсуждаемым ужасом. — За Виктора, — сказала она просто, и её голос был тихим, но твёрдым. — И за то, чтобы новому поколению не пришлось платить такую же цену.       Александр, Владимир и Илона молча подняли свои бокалы. Четыре бокала тихо встретились над центром стола с мягким чоком. — За Виктора, — тихо повторили они… ---       31 августа. Кухня дома Поттеров.       Гермиона вполголоса перечисляла Гарри последние пункты в списке необходимого, который он явно игнорировал.       Внезапно раздался чёткий, но негромкий стук в парадную дверь.       Все замерли. Неожиданные гости в последний день лета — редкость хорошая. Джеймс отложил салфетку. — Я открою, — сказал он, и в его голосе сквозь обычную небрежность прозвучала лёгкая настороженность. Он вышел в холл.       Открыв дверь, он не сразу заговорил. На пороге стоял высокий, очень худой мужчина в поношенном, но чистом плаще. Его светло-карие глаза светились усталой добротой, а на лице лежала тень печали. Это был Римус Люпин.       Не говоря ни слова, Джеймс резким движением поднял палочку, которую держал за спиной, и приставил её остриё под подбородок гостя. Его лицо было непроницаемым. — Первая девушка, в которую ты был влюблён? — спросил Джеймс ровным, лишённым эмоций голосом.       На лице Ремуса мелькнула тень улыбки — грустной и понимающей. Он не отшатнулся. — Джиллиан Фосетт, — ответил он тихо и чётко. — Рыжая, с родинкой на левой щеке. Из Когтеврана. Я писал ей стихи, которые ты потом украл и выдал за свои, чтобы произвести впечатление на Лили. Она тебя раскусила за день.       Уголки губ Джеймса дёрнулись. Он опустил палочку, и его лицо расплылось в широкой, сияющей улыбке. Он отступил на шаг и крепко, по-братски обнял своего старого друга, хлопая его по спине. — Лунатик! Ты похудел, дружище. Выглядишь, будто питаешься одними книгами и лунным светом. Пойдём внутрь, обед как раз.       Они вошли в столовую. Гарри, увидев Ремуса, моментально вскочил из-за стола, с грохотом отодвинув стул. — Лунатик!       Он почти влетел в объятия худощавого волшебника, который принял его с тёплой, спокойной силой. — Здравствуй, Гарри, — прозвучал мягкий, успокаивающий голос Ремуса.        Гарри лишь сильнее сжал его в объятиях. С детства он был невероятно привязан к Ремусу. В те редкие визиты, когда тот появлялся в Годриковой Впадине, мир вокруг Гарри становился понятнее и спокойнее. Римус не пытался быть крутым, как Сириус, или весёлым, как Джеймс. Он просто был понимающим. Он слушал. Порой казалось, что Ремус понимает его сокровенные страхи и сомнения лучше, чем собственный отец, который всегда старался затмить любую тень своим оптимизмом. — Садись, Римус, место есть! — крикнул Сириус, уже наливая в дополнительный бокал апельсинового сока. — Гермиона, ты же знаешь Ремуса? — Конечно, — улыбнулась Гермиона, тоже вставая, чтобы поприветствовать одного из своих любимых преподавателей. — Очень рада вас видеть, профессор. — Не зови меня так Гермиона, я больше не твой учитель. — сказал он с улыбкой.  — Она вряд ли тебя послушает, за 4 года, я так и остался мистер Поттер, в то время как Бродяга просто «Сириус». — сказал с ухмылкой Джеймс, Гермиона покраснела. — Как дела, Лунатик? — спросил Сириус, передавая Римусу полную тарелку яичницы с беконом, который материализовался по щелчку его пальцев. — Не очень, — честно ответил Римус, принимая тарелку с благодарной, но усталой улыбкой. — Доклады, переговоры, посты…  Я уже всё доложил Альбусу в Хогвартсе и решил заехать сюда, прежде чем снова исчезнуть в… делах. Немного отдохнуть, если получится.       Сириус с пониманием и грустью сжал его за плечо.        Римус отпил глоток сока и перевёл взгляд на Гарри, его выражение стало более серьёзным, но по-прежнему тёплым. — Гарри, у тебя впереди пятый год обучения. Год СОВ. — Он сделал небольшую паузу, давая значимости этим словам. — Гермиона, я не сомневаюсь, ты проследила, чтобы они с Роном готовились. — Конечно, мистер Люпин! — оживилась Гермиона, и её глаза засветились знакомым всем фанатичным блеском. — Я уже составила подробный план обучения и подготовки по всем основным предметам! Мы начнём со второго сентября, сразу после распределения учебников. Я выделила особое время на зельеварение и трансфигурацию, потому что… — …потому что это самые сложные предметы, и Снейп будет нещаден, — мягко закончил за неё Римус, и в его глазах мелькнула тень старого понимания. Он посмотрел на Гарри. — Рон, я так понимаю, не в восторге от этой идеи?       Гарри фыркнул. — Он говорит, что у него ещё всё лето впереди. А потом в сентябре «посмотрим». Типичный Рон. — Но ты будешь заниматься с Гермионой? — спросил Ремус, и в его тоне не было давления, лишь тихая поддержка.       Гарри вздохнул, но кивнул. Он знал, что Гермиона права. И, глядя на спокойное, понимающее лицо Римуса, ему вдруг стало немного стыдно за своё нежелание. — Да, — сказал он. — Буду. Хоть и не обещаю, что мне это будет нравиться так же, как ей.       Римус нежно улыбнулся, и в этой улыбке было столько одобрения и веры, что у Гарри на душе стало чуть легче. — Этого и не требуется. Требуется только делать. И я знаю, что у тебя всё получится. У тебя есть хорошие друзья, которые не дадут свернуть с пути. И… — он бросил быстрый взгляд на Джеймса и Сириуса, — двое взрослых, которые на собственном горьком опыте знают, к чему приводит пренебрежение учёбой в пользу чисто практических… навыков.       Джеймс фальшиво возмутился: — Эй! Мои «практические навыки» не раз спасали нам шкуру! — И не раз её же и обдирали, — парировал Сириус с усмешкой. — Помнишь, как Флитвик поймал нас с твоими «усовершенствованными» дымящимися бомбами в женском туалете? Месяц отработок!       Столовая наполнилась смехом, старыми воспоминаниями и ощущением лёгкости, которое принёс с собой Римус. Но Гарри, глядя на его усталые, но добрые глаза, поймал себя на мысли: Римус приехал не только отдохнуть. Он приехал проверить его…       Римус отложил вилку, его взгляд стал более сосредоточенным, хотя усталость никуда не делась. — Как я сказал, был в Хогвартсе. И успел познакомиться с вашим новым преподавателем по Защите от тёмных искусств, — сказал он, обращаясь ко всем, но его взгляд задержался на Гарри и Гермионе. — Весьма… интересная личность. Серена Снейп.       За столом наступила мгновенная, звенящая тишина. Все обменялись быстрыми взглядами — Джеймс и Сириус с напряжённым интересом, Гермиона с горячим любопытством, Гарри с неловкой смесью… — И как она тебе? — спросил Сириус, откинувшись на спинку стула, его пальцы постукивали по столу.        Ремус задумчиво потер переносицу, собираясь с мыслями. — Сдержанная. Очень наблюдательная. Мы говорили долго, но она за два часа успела задать мне больше конкретных, проницательных вопросов о студентах с каждого потока, чем некоторые преподаватели задают за весь год. Не общие — «как успеваемость?», а точные. Про специфические таланты, про слабые места, про динамику внутри групп. Особенно интересовалась… — он бросил взгляд на Гарри, — особенно теми, кто уже сталкивался с тёмными силами на практике. Не из праздного любопытства. Видно было, что она выстраивает тактику.        Он сделал паузу, давая словам улечься. — Как тебе? — мягко переспросил Джеймс, отложив газету. — Честно? — Ремус вздохнул. — Я думаю, она будет неплохим преподавателем. Возможно, даже очень хорошим. У неё есть… что-то… Студенты это почувствуют. И, по крайней мере, я надеюсь, что она окажется тем, кто, наконец, даст вам не теорию, а реальные, рабочие навыки. Мир, к сожалению, этого требует.       Гермиона, слушавшая, затаив дыхание, не выдержала: — Я жду её уроков больше, чем всех остальных! После всего, что мы… э-э… слышали, — она осторожно обошла тему откровений Илоны, — я просто уверена, что это будет невероятно интересно и полезно! Надеюсь, она будет использовать практический подход! — О, будь уверена, Гермиона, — сказал Ремус с лёгкой, понимающей улыбкой. — Если она и на десятую долю похожа на тот портрет, что у меня сложился, скучно точно не будет. Готовьтесь к тому, что ваше представление о «защите» может изменится.        ---       После обеда Гарри и Римус поднялись в комнату Гарри. Живоглот, почуяв настроение, улёгся на кровати, наблюдая за ними умными глазами. Римус занял кресло у окна, а Гарри сел на край кровати, не в силах усидеть на месте. — Римус, — начал Гарри, не поднимая глаз, его пальцы теребили край покрывала. — Я… я знаю правду. О том, как они… папа и Сириус. Издевались над Снейпом. Даже… даже ту историю с Плакучей ивой.       Он поднял взгляд, и в его зелёных глазах была не только боль, но и обвинение. — Почему? Почему ты их не остановил? Ты же… ты же не такой. Ты всегда был самым разумным. Почему ты позволил им быть такими… ?       Римус не ответил сразу. Он глубоко вздохнул, и его лицо, всегда выражающее мягкую печаль, стало ещё печальнее. — Это справедливый вопрос, Гарри. — Он помолчал, собираясь с мыслями. — Я не оправдываюсь. Я объясню. Мы были детьми. Глупыми, жестокими, полными своей правоты. Джеймс и Сириус… их храбрость, их дерзость — они были как солнце. Ослепляли. Им всё сходило с рук. А я… я был благодарен просто за то, что они приняли меня, зная мою тайну. Что они стали моей семьёй. И эта благодарность… она иногда заглушала голос совести.       Он посмотрел прямо на Гарри. — Я пытался. Не так часто и не так громко, как должен был. Говорил, что это переходит все границы, что это неправильно. Но в итоге я… отступал. Потому что боялся потерять их. Это не оправдание. Это моя вина. Одна из самых больших в жизни.       Гарри слушал, и его гнев постепенно начал сменяться другим чувством — сложным, горьким пониманием. — Но ты же видел, что это неправильно. — Видел, — твёрдо сказал Ремус. — И я ненавидел себя за это молчание каждый раз. Особенно после истории с ивой. Это был момент, когда я понял, что наша «храбрость» превратилась в нечто уродливое и опасное. И мы все это поняли. Это нас изменило. Не в один миг, но начало положило.       Он наклонился вперёд, его голос стал тише, но убедительнее. — Гарри, ты видишь их сейчас. Видишь Джеймса с тобой. Видишь Сириуса с тобой. Они — те же люди? Похожи ли они на тех заносчивых мальчишек из моих воспоминаний?       Гарри задумался. Он видел отца, который мог быть невыносимым забиякой на поле для квиддича, но который ночами сидел у его кровати, когда ему снились кошмары. Который с таким обожанием и тоской смотрел на фотографии Лили. Видел Сириуса, чья бравада часто скрывала глубокую рану от потери, но который был готов на всё ради своих друзей и крестника. — Нет, — тихо ответил Гарри. — Не похожи. — Потому что они выросли, — сказал Ремус. — Потому что жизнь, любовь, война, потеря… всё это выжгло из них ту жестокость и самоуверенность. Джеймс полюбил твою мать, и её чувство справедливости, её доброта изменили его. Они не стали святыми. Они всё те же упрямые, вспыльчивые дураки в чём-то. Но они научились смотреть на свои поступки. И сожалеют. Поверь мне, они сожалеют о том, что сделали, каждый день. Особенно теперь, зная, как это аукнулось тебе.       Он замолчал, давая Гарри переварить его слова. — Я не прошу тебя простить их за прошлое. Это твоё право. Но суди их по тому, какие они сейчас. По тому, как они любят тебя. И по тому, что они, как и я, готовы на всё, чтобы ты вырос лучше нас. Чтобы ты не повторял наших ошибок.       Гарри смотрел в пол, чувствуя, как комок в горле рассасывается, оставляя после себя не лёгкость, а тяжёлую, взрослую ясность. Гнев ушёл, сменившись грустью и странным облегчением.  — Спасибо, что сказал правду, — выдохнул он наконец. — Спасибо, что спросил, — ответил Ремус, и в его глазах засветилась тёплая, одобрительная улыбка. — И помни, Гарри: наше прошлое — не оправдание, а урок. Самый горький и самый ценный. И, кажется, ты его усваиваешь гораздо лучше, чем мы в твоём возрасте. ---       1 сентября. Пятый курс. Гарри и остальные сидели в Большом зале. Распределение прошло. Гарри, как и другие старшекурсники, украдкой бросал взгляды на преподавательский стол. За ним, среди прочих учителей, сидела новая преподавательница. Не все понимали, кто она такая.       Директор встал со своего места и заговорил, когда основные блюда ужина исчезли, а в воздухе витала ленивая, сытая атмосфера. — Теперь, когда мы начали переваривать этот великолепный ужин, я, как обычно в начале учебного года, прошу вашего внимания к нескольким кратким сообщениям, — сказал Дамблдор. — Первокурсники должны запомнить, что лес на территории школы — запретная зона для учеников. Некоторые из наших старших школьников, надеюсь, теперь уже это запомнили. (Гарри, Рон и Гермиона обменялись ухмылками.) Мистер Филч, наш школьный смотритель, попросил меня — как он утверждает, в четыреста шестьдесят второй раз — напомнить вам, что в коридорах Хогвартса не разрешается применять волшебство. Действует и ряд других запретов, подробный перечень которых вывешен на двери кабинета мистера Филча. — А также у нас два изменения в преподавательском составе. Мы рады вновь приветствовать здесь профессора Граббли-Дерг, которая будет вести занятия по уходу за магическими существами. — И, наконец, — голос Дамблдора прозвучал чуть громче, но с прежней лёгкой усмешкой в уголках глаз, — я также с удовольствием представляю вам профессора Снейп, нашего нового преподавателя защиты от тёмных искусств.       Профессор Серена Снейп, до этого момента сидевшая с безупречно прямым позвоночником, медленно поднялась со своего места. Её чёрные волосы, собранные в тугой узел, оттеняли бледное, строгое лицо. Она лишь слегка, почти незаметно, кивнула в сторону зала.       И тут случилось невообразимое.       Со стола Слизерина грянул такой оглушительный, восторженный рёв оваций, что от него задрожали золотые тарелки. Студенты в зелёно-серебристых галстуках вскакивали, свистели и били кулаками по дубовому столу. Кроме Драко Малфоя и его прихвостней Гойла с Крэбом.       Но это было ещё не всё. Гарри, не веря своим глазам, увидел, как со стола Гриффиндора поднялись два рыжих силуэта. Близнецы Уизли, Фред и Джордж, встали и присоединились к овациям, насвистывая и хлопая с почтительностью, что это было граничило с гротеском. Их лица сияли откровенным, дерзким весельем. — Что они... — начала Гермиона, её брови почти скрылись под чёлкой от изумления.       Даже профессор МакГонагалл, обычно непроницаемая, приподняла бровь и с явным недоумением посмотрела в сторону близнецов, а затем перевела строгий взгляд на Дамблдора. Тот же лишь наблюдал за происходящим с тем же загадочным, блестящим взглядом.       Гарри, Рон, Джинни и Гермиона, после секундного ошеломления, тоже зааплодировали. Гарри мог поклясться, что видел улыбку на лице их нового преподавателя, ее глаза были направлены на близнецов.