Cigarettes out the window

Да, призмы в любом разе разные (разные)

Но почему кругом только грязные (как ночь)

***

      Грязные подворотни Берлина смотрятся чистыми по сравнению с багряной жидкостью на её руках. Она стекает по женскому пиджаку и капает на тёмно-серый мокрый асфальт. Дождь, разошедшийся ливнем, не щадит никого. Она топчется в подворотнях в ожидании, смотрит на одежду и видит меньше багрянца.       Кровь.       Единственный выход был стать такой, как он. Это то, чему её научила Русская Рома. Их дом, собор в Берлине, был немногим дальше, чем её смерть от кровопотери. Три пулевых в животе и, кажется, она уже видела Архангела Рагуила. Оставалось пройти несколько метров, но сознание медленно иссякало. Казалось, она упадёт прямо посередине площади близ собора.       Нет.       Ей некогда больше было чувствовать себя грязной. Короткие медно-русые волосы были мокрыми, а холодные серо-голубые глаза застилал дождь. Ступеньки сейчас казались непоколебимой преградой, каждый шаг давался с трудом, а раны ныли, напоминая о себе и о недавнем успешно выполненном заказе.       Она уходила, чтобы снова вернуться.       Дверь в собор тихо открывается, женщина около неё скупо смотрит и кивает к главному залу. Топтаться на одном месте совсем не было времени, особенно сейчас, когда её нужно было подлатать. Свечи, запах воска и иконы. Обычная русская церковь, харм, собор — зовите как хотите, но её сердцем была Рома. Место, пристанище для русской мафии.       Она стоит в середине зала между скамьями и смотрит на чужую спину. Девушка сидит на коленях перед иконами и что-то просит, но знает, что не получит. Спина сгорбилась, чёрные вороные волосы зализаны назад в гладкое ровное каре. В ушах большие серьги-кольца, а на шее золотая цепочка. Кожаная куртка, кажется, совсем новая, блестит в свете свечей.       Тишина в зале медленно убивает, а кровь, уже своя, продолжает стекать по одежде. Белая рубашка уже не совсем белая, и она задумывается, как еще жива. Ей молиться незачем, её Римом будет котёл в аду, а Бог не простит ей грехов. Она стоит, молчит и тяжело дышит. Всё кажется чересчур ярким и кричащим, огни свечей медленно гипнотизируют, а она пытается не свалиться в обморок в этом странном родном зале.       Кажется, здесь нельзя было курить, но ей всё равно. Она достаёт старую упаковку Malboro, вытягивает последнюю сигарету и поджигает её красивой золотой зажигалкой с изображением Онни. Дым обжигает лёгкие даже через ноздри, а горло противно першит.       Сигареты — её успокоительное, и она не прочь с ними поиграться.       В голове рой мыслей, тело противно горит и болит, но главное — внутри ледяное спокойствие. Она знает, что её не прогонят из дома.       Она дома.       Фильтр на вкус как конские помои, она слабо морщится и продолжает смотреть вперёд. Девушка на коленях заставляет молчать и ждать. Фильтр горит, и она тушит его о собственное запястье, не издавая ни звука.       Боль — её привычное состояние.       Она сейчас похожа на панду. Потёкшая тушь от дождя, размазанная помада и поплывший тон. Хуже уже никогда не будет, а лучше точно должно быть. Раны от пуль уже не так болят, она даже не зажимает их. Рук не хватит, чтобы закрыть все три.       Она упорно стоит, хотя и кажется, что сейчас упадёт. Ожидание затягивается, а молитва девушки никак не заканчивается.       Она не хотела возвращаться, ей было хорошо на её «пенсии», но обстоятельства вынудили. Смерть отца и долгая месть за это вынудили её потерять много сил и последние капли желания жить.       Умирать, в целом, тоже не хотелось.       Правление пошатнулось, но не исчезло. Его остатки дышали в спину оружием и смертью, от которой она долго бежала. Они не могли ничего сделать, ведь статус Экс-Комуникадо в таких случаях не назначается.       Она не нарушала правил.       «Выживает сильнейший.»       Новый удар боли, и она уже кашляет кровью, задыхаясь. Перед глазами тонкая пелена, и сквозь неё пробивается только облик девушки на коленях, иконы и свет.       Последний шанс поверить в Бога, да?       Он не слышал её молитв тогда, когда был нужнее всех, тогда к чему ей играть верную верующую?       Глупость.       Не её, а жизненная глупость, которая давно исчезла. В груди только большой кусок льда, а под ним бьющееся о рёбра сердце. Надежда на жизнь и вера в смерть переплелись в этот момент, став одним целым. Она не знала, когда умрёт.       Сейчас?       Завтра?       Через неделю?       Месяц?       Год?       Жизнь так обманчива и несправедлива. Она не жалуется, она всё заслужила, кроме одного. Это стало отправной точкой, знаком для возвращения и показательных кровавых выступлений. Красивая или уродливая смерть ждала всех, кто был виновен в его смерти.       Для тех, кого она убила, она — Архангел Рагуил.       Капля крови неожиданно шумно падает в тихом молитвенном зале, и голова девушки на коленях поднимается, а дальше она встаёт. Грубый резкий голос вырывает из мыслей, кажется, будто перед ней не молодая женщина, а пропитый водкой мужик.       — С возвращением домой, Мара Йовонович, — та разворачивается и глубокие хитрые карие глаза почти разрезают на части. Шумные шаги и приятная родная улыбка. — Я уже и не надеялась, что наша чертовка вернётся. Как прошла охота на мусор?       — Как всегда прекрасно, но, видишь ли, иногда приходится ловить железо, — Мара ухмыляется из последних сил и почти валится на девушку. Запах сигарет и ладана исходит от грязного черного женского пиджака. — Рада тебя видеть, Катя. Сколько бы не заполняли диски Время — западня, и всё равно мы снова ищем чистый       

***

Я лью на землю бензу из канистры

Сжигаю, чтобы поле было чистым

      Жизнь Джерома всегда была адом. Мать-алкоголичка и шлюха; неизвестный отец, которого никогда не было рядом и глупый братец, которого отдали в пансион или интернат. О, страдания были его вечными спутниками. Он мог по пальцам сосчитать, сколько раз ночевал в трейлере.       Хотите услышать сводку?       Мать-алкоголичка, последняя шлюха, агрессивная и вечно злая. Лайла Валеска. Она перетрахалась со всеми мужиками из цирка, каких Джером только знал. И не один раз, к тому же. О, они же ещё постоянно пили. Пили, трахались и избивали бедного маленького Джерома. На его теле всегда были синяки, иногда даже порезы.       И так каждый божий день.       Чужим людям было в радость использовать маленького мальчика в роли груши для битья, но и не только чужим людям. Его же мать его и била.       Ах, отец… Он даже не знал его, да и уже знать не хотел. И дураку было понятно, что она просто залетела от кого-то из работников цирка «Хэйли» и всё. Тут даже к старику Сисеро не ходи, он так и скажет. Ах да, он и оказался тем самым отцом.       Брат-близнец, которого мать любила… Черная зависть с детства преследовала Джерома. Почему этот рыжий поганец получает всю любовь и ласку матери, а Джерому достаются только побои и агрессия? Маленький Джером теплил в сердце надежду, что когда-нибудь его мама оттает, но этого так и не случилось.       А ведь Джеремайя, злосчастный брат-близнец, был тем ещё обманщиком. Мастерски навешать лапшу на уши и дополнительно в них нагадить? Ну просто золотце, а не ребёнок. И его ведь любили, и даже отправили в интернат или куда там ещё.       «Мамочка, Джером пытался меня убить!»       Джером помнит, каким писклявым и ангельским голосом проныл это брат. Тогда его снова выгнали, а злосчастного обманщика отправили подальше, чтобы «злой» брат ему ничего не сделал.       Отлично.       Про мужиков мамаши и говорить не стоит. Там все понятно, им лишь бы напиться и чтобы тело, которое можно трахать, было рядом.       Лайла Валеска прекрасно для этого подходила.       И всё бы ничего, но эта вечно пьяная шлюха совсем достала его. Топор, кровь и труп. Прекрасное сочетание, особенно, когда ты избавился от главной проблемы.       — Ох, как давно это было… — Джером пропал в своих мыслях, вспоминая свою «счастливую» семью. Он лежал на широкой мягкой кровати в особняке Галавана и радовался жизни.       Его признали, понимаете? Его оценили по достоинству, а не выкинули, как ненужный хлам.       Галаван теперь был для него спасителем, что ли. Богом назвать его язык не повернется, хоть и Джером тот ещё психопат. Не, не псих, а психопат. Кто же виноват, что вокруг одни идиоты и скучные снобы?       Он лежит на кровати в красном халате и радуется. Он — босс. Маниакальная улыбка не сходит с его лица, а новые дела так и ждут. Кажется, Галаван придумал для них что-то ещё.       — Интересно, когда обо мне услышит весь Готэм, — Джером на секунду оборвался и задумался, оценивая возможности. — Нет, мир… Мой соулмейт меня найдет?       Впервые за столько лет его это волновало. Он никогда не отличался желанием встретить свою истинную или, не дай Бог, истинного, но сейчас ему хотелось быть узнаваемым и признанным. Особенно, истинной парой. У Джерома не было планов на неё, он не собирался тратить время на поиски какой-то вшивой второй половинки.       Пусть она тратит на это время, ведь именно он станет звездой.       Дверь шумно открывается и на пороге стоит хмурая Табита.       — Тео тебя ищет, — Табита осматривает молодого зелёного парня и ухмыляется. — Не заставляй его ждать.       Джером с нетерпеливым свистом вскакивает на ноги и уже почти бежит в кабинет к Галавану.       — Они в столовой, — кричит где-то сзади женщина, выгибая бровь с горящим весёлым огоньком глазами.       Джером влетает в столовую, где сидит вся «дружная» команда «Маньяки» и нервно чего-то ждёт. Джером театрально кланяется и садится, хватая револьвер и покручивая его в руках. Он с интересом смотрит на Тео Галавана и по-лисьи улыбается, ему не хватает только обнажить зубы.       — Что-то случилось, мистер Галаван? — звонкий голос разрывает тишину, и Джером продолжает пялиться прямо в глаза Галавану.       — Друзья, я собрал вас здесь, чтобы сделать небольшой подарок для вас за вашу чудесную работу… — Тео откидывается на стуле и ехидно лыбится, будто ждёт вопросов. И вопросы летят, но он молчит. — О, спокойно, вы ни за что в жизни не угадаете, что я для вас сделаю. Думаю, вам понравится.       Он снова молчит и отпивает чай из кружки, прикрывая глаза.       — Как насчет того, чтобы найти ваших соулмейтов? Думаю, это вполне мне под силу. — Тео ухмыляется, глаза щурятся, он пальцами постукивает по столу.       Они смотрят друг на друга, и хохот разносится по столовой. Громкие возгласы и шутливые споры. Молчание Валески затягивается, он продолжает беззвучно хихикать и смотреть на Галавана.       — И что для этого нужно? Имена? — Джером ухмыляется и огоньки азарта появляются в его зеленых глазах. — Нам срезать кожу, где они написаны?       Смех снова прокатывается по помещению, Тео поддерживает их в этом безумии.       — Нет, мой дорогой друг, это мне не нужно. — Тео резко становится серьезным, из его глаз пропадает веселье, а губы стягиваются в одну линию. Его черты лица становятся хмурыми и грубыми. — Всего лишь покажите и всё. Дальше уже будет моя забота.       — А если оно на члене? — едко шутит Гринвуд и закатывается в смехе. Сейчас он так похож на свинью, которую хочется заколоть.       — О, ну твои жалкие гениталии тут никому не нужны, — Джером давится от неприязни, он терпеть не может свиней.       — Спокойно, друзья, мы все решим и сделаем. Что ж, начнем.       И все показывают. Джером стоит в конце, в этот раз он не лез первым. О, видеть свою половину было бы хорошо, но вот не хотелось бы, чтобы какая-то плаксивая дура мешалась под его ногами и портила его планы.       — Джером?       — Вуаля, Мистер Галаван! — Джером оттягивает рукав халата, под которым скрыто имя его пары.       Мара Джовонович.       Тео Галаван захлебывается чаем и это вызывает интерес у толпы сбежавших из Аркхема. Его глаза сейчас совсем как чайные блюдца.       — Нет… Не может этого быть… Табита, посмотри… — Он едва шепчет, а кисти его безвольно трясутся. — Я же не сошел с ума…       Табита подходит и смотрит, тут же превращаясь в женскую версию Тео в данный момент.       — Непосильная задача, да, Мистер Галаван? — Джером посмеивается над ними, щуря хитрый взгляд и понимая, что его страхи оказались напрасными.       — Нет… Просто будет сложно, крайне сложно. — Тео поднимается со стула и идёт в сторону кабинета. — Джером, Табита, за мной. Нас ждет долгий и тяжелый разговор. Мистер Валеска, вам просто несказанно повезло, что я знаю, кто ваш соулмейт.       И они испаряются за дверью. Обернись ты немного раньше, всё бы было по-другому Но не факт, что в том смысле, в каком хотелось

***

У жизни самые больные сценаристы

Ведь когда ты и так в ахуе, тебя встречают твистом

      Она не любила отлёживаться. Лежать на кровати — терять драгоценное время. Самое ценное, что у неё сейчас есть и когда-либо было. Бинты на теле, зашитые раны и металлический поднос с пулями, вытащенными из живота.       Время.       Она теряла его, считая секунды в голове. Если бы не эти глупые ранения, она бы столько успела сделать, но кажется уже закончила со всем: нашла, поймала, замучила и жестоко избавилась.       Двое.       Последние идиоты скрывались где-то Америке. Неизвестный город, о котором она ничего не знает, но бежать им тоже было некуда. Когда выбора нет, ты ищешь лазейку, но и та иногда оказывается известной.       Готэм.       Унылый преступный город в США. Вечно серый, иногда дождливый и без капли веселья. Высотки — красивые, их много, но старые облезлые дома этого города всегда будут существовать. Особенно ужасен был Нэрроуз.       Мара была без понятия, где искать брата и сестру Галаван. Нет, неправильно. Это не их фамилия. Предатели недостойны чести её менять. Она ухмыляется, и раны противно щемят, отдавая глухой болью в животе.       Дюма.       На койке хорошо, но плохо. Скучно и спокойно. За это время она уже привыкла быть в разъездах. Франция, Италия, Бельгия, Швеция, Ливия, Япония, Мексика… И в конце концов США. Последний шаг к свободе и избавлению от тяжестей прошлого.       Джонатан Уик — прошлое, погребённое глубоко в земле и уже, наверно, гниющее.       Джардани Джовонович — вырезано на сердце и останется с ней навсегда.              Муж, брат, сын, друг, враг… И отец.       Для неё этот человек был всем. Казалось, тот маленький роман наёмника забудется, но женщина родила дочь. Маленькую, крохотную девочку с серо-голубыми глазами и темными волосами.       Его дочь.       Мара Джовонович.       Девочка, воспитанная Русской Ромой. Выросшая в жестокости, крови, смерти и, на удивление, доверии. Капля любви от дедушки, бабушки, тёти и вечно пропадающего отца. Чувство ненужности было в детстве, но потом исчезло, когда знание работы отца, наконец, было раскрыто.       Киллер.       Вопросы о том, кто это. И желание девочки сбылось. От неё ничего не скрывали, ведь было проще, если бы она узнала обо всём раньше, чем когда будет поздно и принять жестокую правду и реальность будет невозможно.       Она — он, только в женском обличии и немного слабее.       Образование, становление киллером — всё по стопам отца, но не для того, чтобы получить его одобрение. Запах крови, металла; ножи и пистолеты. Шум выстрелов, ружьё и катана. Подручные средства, даже простая швабра.       Она выросла в мафии.       С такими мыслями, лёжа на мягкой кровати дома, она открыла глаза и вздохнула. Запах крови и пота смешался воедино, ей бы помыться, да раны мешают. Мара устало жмурит глаза и смотрит в окно, что находится далеко от кровати.       — Доброе утро, спящая красавица, — в комнату врывается Катя с тарелкой куриного бульона и плюхается в кресло рядом с кроватью. — Или спящая убийца?       Она хмыкает и ставит тарелку на прикроватную тумбочку.       — Ты проспала три дня, принцесса. Рекорд.       Мара глухо смеётся и кашляет, жмуря глаза от радости.       — Знаешь, я даже выспалась, наконец. Тебе не придётся поднимать меня ведром ледяной воды, тетя. — Мара улыбается как можно мягче — перед ней не враг, а семья.       — Если бы… — Катя кормит с ложки, заботливо и по-людски. — Это ведь одноразовая акция, не так ли?       Младшая смеётся, по привычке ударяя живот и тут же скручиваясь от боли.       — Твою налево!..       Теперь уже смеётся Катя. Чистый звонкий смех, немного грубый, но родной и уже давно знакомый.       — Тут новости прилетели… — Катя долго молчит и убирает пустую тарелку. Взгляд её становится твёрдым и серьёзным. — Кажется, твой дорогой соулмейт в Готэме.       Мара давится слюной от удивления, и из её глаз сыпятся скупые слёзы.       — Да ты что… — Мара рычит, скалится и злится. — Кажется, я просила не лезть в это.       — Принцесса, тебе всё равно туда надо, там предатели. Убьёшь сразу двух зайцев — избавишься от Дюма и заберёшь свой приз.       — Выкладывай, тёть, — Мара хмыкает, интереса совсем нет. — Что ты там узнала?       — Джером Валеска — псих, убивший свою мать и сбежавший из Аркхема благодаря Дюма. Он работает на них. Наш дорогой мальчик Тео хочет стать мэром, ему нужна помощь. Он набрал себе дрим Тим из психов и ничего не делает, кроме как составляет планы. Джером находится у него. Кстати, он жил в цирке. Его мать была танцовщицей со змеями. Интересно, не правда ли?       — Вау… Это многое упрощает, — Мара радостно хлопает в ладоши, словно маленький ребёнок и глаза её горят чуть ли не синим пламенем, — слушай… — она тянет гласные в слове и заговорщически смотрит на девушку. — Как насчёт того, чтобы повеселиться со мной? Не бойся, без тебя Русская Рома не пропадёт.       — Очень заманчиво, но… — Катя наклоняется к матрацу и кладёт на него руки, улаживая поверх них голову. — Никаких но, я в деле. В конце концов, я сама хочу избавиться от Табиты… Она должна заплатить за этот позорный шрам…       Шрам.       Наступает тяжелая тишина и Катя хмурится, а Мара сжимает губы в тонкую неподвижную линию. Шрам на спине, большой и длинный, оставленный охотничьим ножом. Жалкая ошибка Кати, которая искренне доверяла Табите и заботилась о девушке.       — В конце концов, — Мара шепчет, боясь сорваться на крик. — Предательство знает наши имена.       — Пора платить по счетам, — Катя встаёт и идёт к двери, сжимая кулаки.       — Собакам собачья смерть…       — Завтра. Готовься к представлению, принцесса. — Мара, превозмогая боль на ранениях, встаёт и тихо собирает чемоданы.       Завтра вылет.       И права на ошибку у них нет.       Мара ухмыляется и трёт заветное имя на руке.       — Готовься, Джером Валеска, — маниакальный хохот разносится по комнате, а одежда одной грудой лежит на полу у ног Мары. — Мы скоро встретимся, мальчик. Добро пожаловать на шоу, мистер Встречают стоя, но всё это то же самое, что свистом

***

Так меня занесло в оптимисты

Я просто никогда не видел чистый

      Три дня.       Воспоминания о том странном и немного пугающе-сладком разговоре с Галаванами теплился в груди Джерома. В его голове судорожно крутились шестерёнки, маниакальные мысли и пустота. Думать и одновременно чувствовать пустоту в разуме — конец света для него.       В голове всегда был рой мыслей, а тут уже ничего нет. И есть, и нет.       Холодный душ не придавал расслабления, ожидаемой свободы от венца пропасти в голове. Холодные капли стекали по телу, мокрые ярко-рыжие волосы прилипали к лицу, и всё бы ничего, только вот время тянулось безвозвратно медленно.       Время.       Набор букв или определённая величина, единица измерения протяжённости, идущей медленными шагами к точке невозврата. Настенные часы в комнате противно тикали, а секунды исчезли в водовороте небытия.       Сердце.       Бесполезная мышца в груди, резво бьющаяся о твёрдые рёбра. Личная тюрьма для оледеневших чувств и эмоций. Искренностью от Джерома никогда не пахло, точнее, уже давно не пахло.       Ему восемнадцать, а жизнь уже стала для него бесконечным пороком. Кажется, он не чувствовал ничего настоящего, кроме адреналина, уже лет десять. Может быть, даже больше. Он не дрожит под ледяной водой, ему хорошо, он расслаблен и старается думать о чём-то далёком, нежели об утомительных новостях.       Галавану понадобилось два дня, чтобы привезти сюда соулмейтов, но Джером всё ещё один. Он не отказывался от неё, нет, просто Тео Галаван и его убийственная сестрёнка Табита Галаван — трусы, дрожащие перед настигающей их судьбой.       Она сама придёт.       К ним и за ним.       Время тянется, оставляя после себя горько-сладкое послевкусие. Мара Джовонович не торопится, либо же даёт несчастным грешникам пожить ещё немного. Джером не прочь и сам от них избавиться, но она же этому не обрадуется, не так ли?       Карма.       Всё всегда приходит вовремя. Никто не может убежать от последствий своих решений, но Джерому удалось, хоть и не самому. Тем не менее, его это ещё настигнет. Выходя из душа и высушивая влажные волосы и мокрое тело, он смотрит в зеркало.       Ничего не изменилось.       Уже надоевший красный халат и домашние штаны, поднос с едой в комнате и тусклый свет солнца, скрытого под дождевыми тучами. Погода шепчет, но о чём — неизвестно. Он хочет тепла, согреться, но не телом, а жалким ненужным сердцем. Снова чувствовать — мечта за гранью возможного.       Чёрное солнце.       Яблоки на подносе — зелёные и кислые; ягоды граната — недоспелые и отвратительные; бананы, наоборот, переспелые; дольки лимона заставляют морщиться; апельсин слишком сладкий и химозный.       Джерому ничего не нравится.       Шум в комнатах игнорируется, он просто выходит и идёт в кабинет к Мистеру Галавану. Вероятно, там находится самый эпицентр крови, мести и боли.       В столовой труп Гринвуда.       — Ах, какая жалость… — Джером играючи пускает скупую слезу и после утробно смеётся. — Я ведь сам хотел тебя прикончить, болван…       — Не успел, рыжик, — чужой женский голос, а в нём насмешка. Джером оборачивается наигранно медленно и даже поднимает руки в жесте капитуляции. На лице мерзкая улыбка, а в глазах черти. — Где Джером Валеска?       Джером моргает несколько раз и вздрагивает. Страх уходит, хотя, его и ее было. Только адреналин с примесью интереса и забавы.       — Я к вашим услугам, мадмуазель… — Он кланяется, всё так же наиграно и вызывающе.       — А ты актёр, жаль, что не нашей оперы… — Руки женщины, что до этого были за её спиной, переходят на передний план, а в них голова. Джером моргает и пытается понять. — А, на это смотришь? — Девушка поднимает отрезанную голову и смеётся. — Табита Галаван, какая жалость… Она ведь знала, как заплатит за то предательство, не так ли, мальчик?       Мальчик.       Это звучит как оскорбление для него, ведь Джером уже взрослый парень. У него есть потребности, которые нужно восполнять, но вот незадача — соулмейт не торопиться к нему в руки. Ещё одна проблема — она чёртов киллер, с которым даже ему будет сложно справиться.       Перевоспитать не получится, не правда ли?       — Ой, я забыла представиться… — Девушка глупо моргает, но и дураку понятно, что это лишь обман, игра. — Катя. Катя Джовонович. Не скажу, что рада знакомству, но для твоего душевного спокойствия — ты нужен живым. Вывод? Будь паинькой и не мешайся под ногами, иначе я отрежу не только твою голову.       Валеска вздрагивает и тут же отходит на несколько шагов.       — О, конечно… Я не буду мешать вам, Мисс Джовонович. — Он ехидно скалится и чувствует вкус победы. Имя единственного выжившего в их кровавой резне, именуемой местью…       Отличная перспектива.       — Хочешь посмотреть шоу? — Джером с искоркой в глазах смотрит на девушку и смело кивает. — За мной, рыжик. И без фокусов. Одно неправильное действие — ты труп.       Он смиренно идёт за ней, а кабинет Галавана становится всё ближе и ближе с каждым шагом. Оттуда слышны крики мужчины и смех. Женский смех.       Злой, надменный и приятный.       Дверь в кабинет распахивается без усилий, они входят внутрь, а там Тео Галаван в маске клоуна с ошейником на шее. Теперь он лишь мямлит, давясь слезами и мольбами.       — Хей, Тео… — Катя усмехается и бросает на его стол голову его сестры. — Прощальный подарок.       Тео Галаван визжит от боли и безысходности. Перед ним голова его мёртвой сестры, а он даже прижать её к себе не может. Руки связаны за спиной, а минуты на взрывчатке медленно тикают. Через маску клоуна он плохо видит лицо Табиты, но скорбно пищит, задыхаясь от собственного проигрыша.       — Ну что ж, Тео… Надеюсь, ты понял свою ошибку, мой дорогой брат?       Она тянет слова, ухмыляется и из её рта льётся кислота. Она стоит спиной к Кате и Джерому, смотрит в окно и ждёт чего-то.       10 минут.       — Время тикает, Тео. — Она скалится и ерошит свои волосы, позже поправляя черную куртку Red Bull. — Ах да, ты ведь мне уже давно не брат. Ты перестал им быть, когда предал меня, моего отца, Катю и всю Русскую Рому.       Она шипит ему буквально в ухо, остервенело вдавливая его лицо в маске в дубовый стол.       — Что ж, нам пора. — Она идёт к двери и останавливается. — Уходим или вы двое решили стать праздничным фейерверком вместе с этим идиотом?       Катя хмыкает и, хватая рыжего парня за кисть, уходит вслед за ней.       — Неудачное знакомство, не правда ли? — Она не насмехается, лишь проявляет немного ненужного сочувствия к тому, кому оно не нужно. — Это, — она тычет пальцем на девушку впереди, — Мара Джовонович.       — Отставить разговорчики, — Мара недовольно бросает, перед тем как покинуть здание. — У нас ещё будет уйма времени, чтобы поговорить.       — Кстати, он реально полетит в этом красном халате? — Катя садится за руль старого Мустанга и заводит машину. Мара садится на соседнее переднее сиденье и устало разминает шею.       — У него нет выбора, — шея хрустит, как и пальцы впоследствии. — Нашему рыжему парню придётся стать звездой аэропорта.       Джером на заднем сидении лишь супится от наигранной обиды. В его голове проскальзывают сотни мыслей и, кажется, его прежнее состояние возвращается.       — Вперёд, не хочется быть погребённой под завалами.       Машина трогается, и они уезжают с места преступления. Весёлый хохот разносится по салону и разрастается в нечто большее.       Через пару минут здание Тео Галавана взлетает на воздух. Не все хотят это делать, как артисты (как артисты) Ведь те берут у людей тот самый чистый (чистый)