2. Молчи.
27 ноября 2025 г., 16:44
Как бы ни хотел, но это давно живёт во мне
Меня манит тень, что боится выходить на свет
Дорога из Готэма сопровождается противным визгом полицейских сирен. Джером истерически хохочет и трясётся от маниакального припадка. Кажется, воздух спирается в салоне автомобиля и дышать становится сложно. Его смех — звон колокольчиков и дребезжание ножей — задохнуться легко, но для таких, как они — невозможно. На спидометре почти 180, и они гонят на полной, чтобы навсегда исчезнуть и больше никогда в этот пропащий унылый городишко не вернуться. Полицейские машины проносятся мимо, и Джерому даже видится, что в одной из них Гордон, но у него нет времени, чтобы играть со справедливым и бравым полицейским в его изощрённые игры. Хохот невольно прекращается, он надевает маску спокойствия и оглядывает своих спутниц. За рулём — некая Катя Джовонович. Высокая темноволосая девушка с дикими карими глазами и зализанным каре. Чёрная, уже помятая жизнью, кожаная куртка и джинсы скинни. Золото в ушах, на шее и парочка на обеих руках. Соседнее переднее — Мара. Мара Джовонович. Его дражайший соулмейт и убийца мирового масштаба. Короткие медно-русые волосы, холодные и уничижительно красивые серо-голубые глаза и ряд ровных зубов. Чёрная куртка Red Bull, тяжёлые армейские ботинки и широкие джинсы с высокой талией. Она казалась обычной. Они обе казались обычными, но на самом деле являлись членами Русской Ромы. Галаван не так много поведал ему, но основную информацию Джером знал. Он шумно втягивает воздух через ноздри и так же шумно выдыхает через рот. Мара крутит в руках потёртые чётки и свистит, воспроизводя этим писклявым звуком какую-то мелодию. В салоне больше ни звука, лишь шум чёток, свист Мары и их общее тяжёлое дыхание, будто они только что пробежали километровый марафон. Мара достаёт воду и жадно пьёт, будто только вернулась с пустыни Сахара. — Весёлый денёк, тёть, — она пихает брюнетку в бок и заливается чистым неподдельно искренним смехом. — Кажется, мы подкинули полиции Готэма непосильное преступление. Тёть? Джером удивлённо корчит рожицу и хлопает в ладоши. Он думал, что они сёстры, а значит Катя просто хорошо сохранилась, не правда ли? Женщина за рулём прыскает от смеха и ставит звонкий щелбан в висок племянницы, не отрывая взгляда от дороги. И это семья? Джерому кажется всё это очень наигранным, ненастоящим, но открывать свой рот и приближать собственную смерть он не хочет. Ему остаётся только уныло сидеть на заднем сидении и мысленно ругаться из-за этого несчастного красного халата. Да, он будет звездой, но это лишь привлечёт большее внимание. — Эй, рыжик, ты чего притих? — неожиданный вопрос вырывает Джерома из мысленной спячки, оставляя будто бы даже раздетым и грязным. — Не хочу отвлекать вас от дороги, мадмуазель… Видите ли, стать жертвой автокатастрофы — последнее, что есть в моём списке весёлых событий, — едкость в его голосе совсем не скрывается, он привык быть таким, а с ними и тем более играть не свою роль не надо. — Неужели тебе страшно? — голос девушки прокатывается по салону неожиданной грубой волной и Мара улыбается саркастично, довольная своими словами. — А топор держать в руках не страшно было? Джером ощетинивается и сдерживает свои руки, чтобы не задушить своего соулмейта. Он крепко сжимает кулаки, а его немного отросшие ногти впиваются в кожу ладоней, оставляя краснеющие лунки. — Отнюдь, это было даже весело… — Парень снова играет, на лице фальшивая улыбка, а в глазах весь спектр эмоций. — Я стал свободным после убийства матери. Слушай, все же они такие… Они только капают на нервы и требуют, а взамен ничего. — Несчастное детство? — она дымит в открытое боковое стекло и сбрасывает пепел, закидывая затёкшие ноги на панель автомобиля. Мара зевает, а из её глаз катятся маленькие слезинки. — К сожалению, мы не психологи, чтобы слушать о твоих десткий травмах. — О, милая, ты сама спросила… — Ухмылка разрастается на лице рыжего парня и радость от словесной победы разливается по телу. — Тебя никто не просил описывать свою мать, — парирует девушка, выбрасывая бычок на дорогу. — Знаешь, что я больше всего ненавижу? Отребье, которое ноет из-за своих проблем и травм, но всячески избегает честного разговора о них. Девушка полностью опускает переднее сиденье и смотрит на Джерома снизу вверх. — Усёк, мальчик? — она скалится, а между зубов показывается застрявший шарик от пирсинга языка. Морщинки на её лице разглаживаются, когда она смывает улыбку со своего лица. — Я посплю, хорошо? Разбудите меня, когда мы будем в аэропорту. Мара прикрывает глаза и тут же начинает сонно сопеть. У Джерома руки чешутся, чтобы воткнуть ей в горло лежащий в кармане кухонный нож. — И никаких глупых действий, Джером. — Парень тут же отбрасывает идею с убийством девушки, откидывая голову назад. Жизнь уже не кажется сахаром, как было вначале. — Что ни делается — всё к лучшему, Джерри… Лицо Валески искажается в противной усмешке, не обещающей ничего хорошего. Тем не менее, он продолжает сидеть на ровном месте и молчать, проглатывая недовольства и возмущения. Катя на переднем сидении сдерживает смех и, кажется, вот-вот взорвётся от этого. Эта мелкая убийца только что назвала его какой-то мышью?!.. Джером обиженно фыркает и отворачивается к боковому стеклу, глядя на проносящиеся пейзажи. В салоне наступает тишина и лишь шум мотора нарушает её. Он тянется рукой к коротким девичьим волосам и проводит по ним рукой. Мягкие. А я сотру горизонт и разобью пополам Сверну вершины всех гор и подниму океан***
Кажется, я болен, и словно внутри пожар
Я теряюсь в катакомбах, но продолжаю бежать
Аэропорт. Большой и немного обычный. В одних руках три билета на самолёт из Атлантик Сити до Берлина. Внутри ничего особенного, кроме мест для отдыха и дорогих магазинов, кафетерии и игровая зона для детей. Ничего особенного, только лишь заполненный людьми зал и крики детей. Джерому противно. Запах хот-догов, газировки и, кажется, карамели. Всё смешивается в один тошнотворный запах, и ком поступает к горлу. Он морщится и идёт за двумя девушками. Сиденья в зале ожидания кажутся грязными и непригодными, но у него не так много выбора: стоять или сидеть на омерзительных сиденьях. — Вылет через… — Мара смотрит на билеты, и её глаза при отсутствии должного света кажутся совсем серыми, более мягкими и тёплыми. — Час. Мы как раз вовремя. — Посадка через полчаса, — Катя берёт телефон и звонит кому-то. Она говорит на другом языке, и Джером не понимает сути разговора. Время течёт ужасно медленно, секунды тянутся бесконечно, а им уже хочется умереть от скуки. Джером вытягивает ноги, перекрывая проход и устало стонет, морща лицо. Мара уходит за кофе и возвращается с двумя стаканчиками горького американо и фирменным фисташковым рафом для него. — Не знала, что тебе понравится, купила послаще, — она протягивает стаканчик Джерому, а на лице ни одной эмоции. Хотелось закричать: «Я твой соулмейт, вот он я, прояви хоть каплю симпатии и заботы!», но парень молчит, сдерживая внутри негодование. Он всё же недолюбленный ребёнок, желающий тепла даже после всего произошедшего. Посадка начинается сумбурно. На руках у Джерома ни паспорта, ни какого-либо другого удостоверения личности, но проблема быстро решается под хмурым взглядом Кати. Он идёт по салону самолёта и радуется, что у них есть место у иллюминатора. Его щенячий взгляд на Мару немного растапливает её чёрствое сердце, и она пускает его к маленькому окошку. — Без фокусов, мальчик, — она устало садится рядом и расслабляется, морально готовясь к перелёту из одной страны в другую. — Ведёшь себя как маленький, ей-богу… Джером по-детски фыркает и складывает руки на груди, обиженно отворачиваясь. Он и сам устал от подобных путешествий, но шило в одном интересном месте всё ещё живое и немного играет. — Расскажи что-нибудь, Джерри, — она прикрывает глаза и поворачивается к нему, тут же их распахивая. Он недоумённо смотрит на неё и сдерживает порыв истерического хохота. — Смеёшься? — Ему этот вопрос кажется глупым, ведь ответ на него уже известен им обоим. — Ты уже давно узнала всё, что хотела. Остальное совсем не имеет значения. — Нет, что ты. Нам жить под одной крышей, а я должна знать, с кем имею дело, — на её лице расплывается хитрая улыбка, и она тянет его за щеку. — О, рычаги давления, значит, — он не играет в идиота, сразу высказывая своё недовольство и нежелание делиться своим прошлым. — Или места, куда ударить побольней во время ссоры? И вот недавно ты сказала, что не подрабатываешь психологом. — По-твоему, я больная манипулятивная сука, не умеющая ценить людей вокруг себя? — цедит Мара, её зубы сомкнуты, а на лице гримаса напускной обиды. — Ох, я забыла, ты, кажется, оцениваешь людей по себе. К твоему великому сожалению, не все люди такие, как ты. Я могла легко избавиться от тебя ещё у Дюма, но не сделала этого. Будь добр, засунь свою ничем не задетую мной гордость в задницу и поговори нормально, пока мои нервы не умерли, и самолёт не взорвался. — Дюма? — Настоящая фамилия Галаванов, — она кривится от неприязни и сжимает кулаки, её глаза горят огнём ненависти и отвращения. Джером морщится от неприязни, колкость и ощетиненность Мары выводит из себя. Её предвзятое мнение о нём лишь портит их и так натянутые отношения, которых, по сути, и не было. Он надменно закатывает глаза и отворачивается к иллюминатору. — Что ты хочешь от меня услышать? — к Марову удивлению он спокоен и не плюётся ядом в ответ. Она выгибает бровь и ерошит свою причёску. — Спрашивай, пока я ещё готов к этому разговору. — Я узнала, что твоя мать… Она тебя била и издевалась над тобой… Почему? — Мара знала, что глупо пытаться узнать это от него, но лучше его выслушать сейчас, чем будет совсем поздно, когда он уже не захочет говорить. Джером хмыкает и сдерживает судорожный смех, прикрывая рот рукой. Он щурит глаза, и резко вздрагивает, когда самолёт взлетает. — Глупая девочка, — он усмехается и продолжает смотреть в окошко, крепко сжимая подлокотники сиденья. — Разве для такой безмозглой шлюхи, как моя мать, должны быть причины? Она просто пропитая дрянь, которая потеряла свои мозги в бутылке пива или чего покрепче. Агрессивная, импульсивная и резкая. Вот какой она была. Постоянные упрёки и оскорбления; мужики, которые её трахали каждую ночь и литры алкоголя. Знаешь, какого это быть ребёнком и постоянно спать на улице? Особенно зимой, когда холодно, но кроме тонкой кофты и старых потрёпанных штанов ничего нет, — парень прерывается и вздыхает. Ворошить прошлое не такой уж и хороший момент. — Давай мы просто согласимся на том, что она меня не любила. — Джером… — И не смей меня жалеть, — он бросает сквозь сомкнутые губы и сжимает зубы до боли в скулах. — Мне не нужна ничья жалость. — Я и не собиралась, — девушка прерывается и обдумывает свои следующие слова, немного хмурясь, но решаясь их произнести. — Жалость — это худшее, что ты можешь испытывать к человеку. Жалость делает его жалким и слабым. Лучше либо не испытывать ничего, либо сочувствовать, но только тогда, когда человеку это нужно. Я никогда не испытывала жалость, я даже не знаю, что это такое. Не нужно испытывать жалость ко всем людям, не все её заслуживают. — она замолкает и вертит в руках старую резинку для волос. — Никто её не заслуживает. У каждого своя дорога, и то, как он её прошёл, не должно вызывать жалости. Медленно наступает молчание. Оно тянется, как канат между ними. Каждый обдумывает сказанные слова и воспринимает так, как выгодно. У Джерома в голове крутятся шестерёнки, он пытается понять ускользающий от него смысл этой фразы. Он его находит, но внутри нет отклика. Точнее, сейчас его нет, но, может быть, когда-нибудь он поймёт и примет данную «мудрость». — У каждого своя правда и каждый волен жить так, как хочет, — она снова говорит, расстёгивая куртку и сбрасывая её с себя. — Ты волен делать так, как хочешь. Я не твой создатель или родитель, не твой царь или командир, чтобы приказывать что-то. Он продолжает молчать, сдерживая внутри порыв завыть. Мысль, сказанная Марой, разрывает его разум на части, желая поселиться в главном месте. Старые устои рушатся, но собственная маниакальная жестокость никуда не исчезает. Он откидывает голову на сидении и прикрывает сонные глаза. — Давай оставим это на потом, — тихо шепчет и сдерживает зевоту. Глаза слезятся от желания зевнуть, но он крепко держится. — Я устал. — Спи, я больше не буду ничего спрашивать, но пообещай мне, что мы продолжим этот разговор, — она улыбается на удивление мягко и нежно, ерошит его волосы и тихо посмеивается. Он что-то ворчит под нос, но не отбрасывает её руку. Когда она массирует его скальп, он выбрасывает маску остервенелого напряжённого парня и его лицо разглаживается, лёгкие морщинки у глаз исчезают и лоб становится ровным. — Обещаю… Он засыпает, неосознанно цепляясь разумом за тёплые касания её руки к его голове и расслабляясь. Он выглядит как брошенный, ни кем нелюбимый рыжий котёнок. И Мара лелеет внутри это новое воспоминание, даже понимая, что оно может оказаться для них последним тёплым. Она смотрит в иллюминатор и судорожно вздыхает, надевает маску для сна на лицо и тоже засыпает. Ей ничего не снится. Пустота и забвение. Она привыкла к этому, но с другой стороны, просыпаясь и слушая о снах других, рвётся от зависти. Её голова во сне падает на его плечо, и он просыпается. Джером смотрит вниз, на её макушку и лыбится, закатывая глаза. — Значит, ты — Том? Я закричу на весь мир! Пусть содрогнётся земля!***
Моя боль им не знакома, как времени течь назад?
Она волнами огромными топит весь земной шар
Они просыпаются во время посадки, глаза заспаны и ощущения такие, словно обоих задавил дальнобой. Мара трёт глаза и зевает, прикрывая рот рукой и поправляя позже причёску. Её взъерошенные волосы быстро возвращаются в свой прежний уложенный, но всё равно немного лохматый, вид. Сход происходит в напряжённом молчании, и Катя со вздохом оглядывает обоих. — Поругались уже, голубки? — Её голос разит насмешкой и некой победой. Она сидела отдельно, будто специально именно так купила билеты. — Не капай на мозг, тёть, — голос у Мары немного хриплый после сна, но всё ещё мягкий и звонкий. Джером кивает в согласии и идёт впереди, но не знает куда. — Добро пожаловать в Берлин, Джером Валеска, — Катя с силой хлопает его по спине, и парень неосознанно рычит, готовый пойти в наступление. — Спокойно, мальчик. Я любя. Мара молчит и вяло топает позади них, обдумывая свои следующие шаги. В голове после окончания долгой кровопролитной мести нет никаких идей, лишь долгожданный отдых и любимая мягкая двухспальная кровать дома. — Эй, каракатица, тянись быстрее, — Катя ёжится от лёгкого ветра и топает ногой, пытаясь привести младшую в чувства. — Нас уже заждались. Особенно они хотят познакомиться с нашим рыжим мальчиком. Джером фыркает и супит лицо, надувая губы в детском невинном жесте. — Хватит называть меня мальчиком! — Он дёргается и куда-то быстро идёт. — Я уже взрослый. — У-тю-тю, какие мы грозные… — Катя смеётся и машет кому-то рядом с поддержанным BMW. — Сюда, ребят. — Прекрати над ним смеяться, Кать, — Мара хмурится и кивает в сторону Джерома. — Он у нас обидчивый малый, ещё чего удумает, а нам потом всё разгребать. Взгляд Валески говорит сам за себя. «Ты на чьей вообще стороне, женщина?». Мара тихо смеётся и лыбится во все тридцать два, а глаза её мило щурятся не только от этого, но и от солнца, что светит ей точь-в-точь в лицо. Мара отворачивается и идёт вперед к припаркованной машине. Она идёт вразвалочку, не торопясь и растягивая момент. Смех Кати медленно сходит на нет, она подходит к здоровому мужику и обнимает его, прижимаясь к нему. Светловолосый мужчины улыбается, парочка зубов золотые, а карие глаза мужчины сияют уважением. — Давай, с ветерком, — голос Кати по-своему добрый и озорной, она прыгает на переднее сиденье возле водителя и зевает. — Кирст, не тяни, заводи и поехали. — Бросим наших спутников? — басистый голос эхом разливается по салону, пока Джером и Мара усаживаются на задние сиденья. — Оплата за проезд будет? — Тебя Рома не кормит, зуб? — Мара берёт журнал из отдела в машине и слегка стучит им по голове Кирста. Мужчина смеётся и съезжает с парковки. — Рома кормит, но не ты, — датчанин подмигивает и крутит баранку, разворачиваясь в другую сторону. — У вас налом или перевод? — А терминал есть? А то у меня и телефон сел, и нала нет, — Джовонович младшая легко подхватывает глупую шутку и разрывается смехом. Из её глаз текут слёзы, а руки тянутся к животу. «Как можно смеяться над такими тупыми шутками?» — проносится в голове Джерома, когда он недовольно корчит лицо и закатывает глаза. Он немного даже разочарован происходящим, но особого выбора у него нет. Они едут по улицам Берлина и Кирст рассказывает об обстановке за время отсутствия семьи Джовонович. Каждая из них двоих с облегчением выдыхает, когда оказывается, что ничего страшного за время их отсутствия не произошло. Мара вертит в руках чётки и напевает какую-то странную мелодию, будто погружаясь в транс и не замечая ничего вокруг. Джерому интересно, что с ней происходит, и он немного касается её плеча, но Мара лишь вздрагивает и шипит на него сквозь зубы, снова начиная эту странную шарманку. — Что с ней? — он наклоняется к Кате, сидящей на переднем сидении и смотрит с таким недоумением в глазах, что можно подумать, он совершенно искренен. — Не обращай внимания, — брюнетка машет рукой в жесте «забей» и браслет на её руке немного сползает ниже, открывая начало шрама от ножевого ранения, проходящего на руке. — Она просто напевает старую русскую песенку. Слушай и запоминай, так выучишь язык. Джером косится на что-то бормочущую девушку и его лицо кривится в неком подобии отвращения. Он резко оборачивается на Катю и хочет что-то сказать, глотая воздух от возмущения. — Учить язык? — парень судорожно смеётся и крутит пальцем у виска, в его глазах полное непринятие этой ситуации и отторжение. — Вы свихнулись? — А ты не заметил? — Мара врывается в разговор, будто так и должно быть. Её глаза снова темнеют при отсутствии должного света. — Мы ещё хуже, Джерри. Кто бы ещё мог тебя выдержать? Твой любимый Джеймс Гордон? Джером морщится от упоминания этого имени, фыркая и отворачиваясь от девушки. За окном проносятся дома, улицы, кварталы, и он уже не замечает, как долго они едут. Время тянется мучительно медленно, запах дыма от сигарет в салоне чешет ноздри, и он хочет чихнуть. — Тебе нравится дым? — девушка будто специально выпускает в его лицо клубы сигаретного дыма и снова смеётся. — Нет? — Слушай, милая, если ты не прекратишь так делать, я тебе шею сверну, — голос парня надламывается и он буквально рычит от недовольства, закрывая нос и рот рукой. Его глаза слезятся от дыма, он щурится и кашляет. — Ты бы хоть стекло открыла боковое, Морена, — Кирст морщится и сигналит заглохшему впереди водителю авто. — Чёрт, вот надо же было именно сейчас тебе заглохнуть, водитель херов! — Цыц, зуб, у меня всё под контролем, — девушка тушит сигарету о собственную кисть и даже не морщится, забрасывая ненужный бычок в карман куртки. Джером с отвращением смотрит на всё это действо и фыркает, снова закашливаюсь. — Харе ломать комедию, я знаю, что ты совсем не неженка, Джерри. — Прекрати называть меня мышью! — Катя взрывается от смеха, её губы трескаются и она немного шипит от боли. — Том. Мара таращит глаза, она понимает, что парень имеет в виду, но после лишь довольно ухмыляется. Её глаза сияют победой, она почти хлопает в ладоши от радости. Девушка разваливается на сидении поудобнее, когда они, наконец, выезжают из пробки и несутся по пустой улице к дому Джовонович. Огромный двухэтажный дом находится неожиданно далеко от церкви Русской Ромы. Кирст въезжает в гараж, и они все выходят из машины, сразу попадая во двор дома. Джером присвистывает от картины, но когда на него бежит огромная чёрная собака он с широкими глазами шарахается. — Рэм! — Мара бросается к собаке и та лишь падает на землю и позволяет себя чесать и гладить. — Мой милый пёсик! Скучал, да? Я тоже, малыш… — Малыш?.. — нижняя челюсть Джерома падает, когда Мара ласково играет с собакой и почти валяется на земле вместе с ней. — И вот это ты называешь «малыш»? — Ну ты посмотри на него! Он же такой миленький, не правда ли? — Мара теребит Рэма за ухо и показывает ему Джерома. — Смотри, он свой. Это Кане Корсо, Джером. Такая порода, иногда агрессивная и бойцовская. — А крокодилы будут? — Джером хмыкает и протягивает руку к собаке. Рэм сначала недоверчиво рычит, но после принюхивается к незнакомцу и подставляется чёрной свирепой мордочкой. — Или львы. Может, гепард? — Ты шутишь? У нас тут не зоопарк, всего лишь две собаки и три кота. — Мара показывает на бегущего к ним добермана, и когда он настигает её, она падает под весом пса. — Эйм! — она смеётся и чешет шею доберману, чувствуя, как Рэм тянет её за куртку. — Стоять, не рвать одежду! Мара поднимается с песка и отряхивается, на её лице счастливая улыбка, но в глазах печаль. Доберман выглядит уже старым, вероятно, так и есть. — Идёмте в дом, — Катя стоит с топором в руках, а Кирст уже идёт к двери с парой брёвнышек в руках. — Разожжём камин и поедим. Надо бы приготовить ужин… — она теряется в прихожей, оставляя Джерома и Мару на улице. Они стоят ещё какое-то время, глядя друг на друга, и Мара снова ухмыляется, поправляя одежду. — Том, значит… — она обходит Джерома и проводит ногтем по его позвонкам, заставляя выгнуться и немного задрожать. — Как видишь, я тебя поймала. Хоть здесь Том победил, Джерри. Она быстро шлёпает его по филейной части и влетает в дом так быстро, что старая кожаная куртка Кати слетает с крючка на вешалке. Джером чувствует стыд и маниакальное желание наконец выпотрошить эту неугомонную дурную девку, но лишь бежит за ней в подобии игры в догонялки. Катя лишь закатывает глаза от картины их ребячества, а Кирст, кстати, её муж и соулмейт, лишь отпивает из кружки крепкий чёрный чай, вспоминая, что раньше и они с Катей был таким. В этот момент Джером чувствует себя маленьким ребёнком, у которого что-то отобрали. Он отчаянно гонится за возмездием, но ему весело. Он будто отбрасывает все свои отрицательные мысли и эмоции и лишь проживает этот момент, не пытаясь кого-то задеть, ударить, убить. Он чувствует детство. И через стены квартир Пройдусь волною огня!***
Вокруг столько стен, и я чувствую их давление
Ещё-ещё чуть-чуть совсем, поверь, и я сотру…
На плите жарится говяжье мясо и Мара воротит нос, бормоча проклятия. Давно сваренные ей спагетти, щедро посоленые и приправленные, стоят на выключенной конфорке. Она с отвращением смотрит на мясо в сковороде и понимает, что сегодня будет есть только тесто в виде спагетти. Она терпеть не может свинину, редко ест говядину и очень любит курицу. Сегодня запах мяса её совсем не радует, несмотря на тяжёлые деньки их с Катей охоты. Кирст у плиты насвистывает песенку и девушка уже не понимает, это он свистит или чайник. А может и её давно поехавшая фляга. Она недовольна всем. В доме не хватает комнат. Всего три спальни, гостиная, кухня, небольшая терраса, тренажерный зал и отдельный гардероб для одежды, которым пользуются только она и Катя. Заставить спать Джерома в гостиной она не могла даже по соображениям совести, но и спать с ним в одной кровати не было особого желания. Вы скажете, что есть же ещё одна комната. Да, есть, но скоро вернётся Пирс, младший брат Кирста и завалится в неё, уходя в глубокую спячку на несколько дней. Итого: комната Пирса, комната Кати и Кирста и… Комната Мары, которую она по доброте душевной теперь делит с Готэмским маньяком. Бояться за свою жизнь она давно перестала — сама кого захочет избавит от мук бытия, но сон в одной постели с рыжим психопатом совсем не входило в её планы. Можно, конечно, постелить ему запасной матрац на полу, но и оскорблять дорогого гостя не хотелось. У них было два выхода: либо она спит в гостиной, либо он. Отдавать свою, пару лет назад с боем отвоёванную, комнату рыжему чуду ей не хотелось, но и он давил на остатки её совести, не желая ночевать на диване. Было бы проще забить и жить с этим, но она не спала ни с кем никогда. — Не хмурься, старухой обернёшься, — Катя стучит ей по лбу ложкой и девушка шикает от удивления. Мара обиженно поджимает губы, подходя к холодильнику и доставая из него салат из овощей. — О, закуска есть. Не одни же спагетти с говядиной нам есть. — Скажи спасибо, что я его сделала, — девушка перемешивает его и пробует на соль, прикрывая глаза от удовольствия. — Отлично. Кирст, мясо скоро? Иначе я тебя съем и не поперхнусь. — Какие мы грозные, — датчанин смеётся и выключает плиту, достаёт тарелки и разлаживает идеально сваренные спагетти, поливая их томатным соусом и сверху улаживая кусочки жареного мяса. — Мне не надо мясо, — бурчит девушка, вынимая из шкафчика столовые приборы. Она разскладывает их по столу, ставит салат, перечницу и салфетки в середину и наливает себе горячий крепкий чай. — Спасибо, хозяюшка. — Иди зови рыжего прохвоста, — мужчина заканчивает с тарелками, пока Мара нехотя поднимается на второй этаж в свою комнату. Она распахивает крепкую дверь и видит Джерома, расслабленно развалившегося на мягкой двухспальной кровати. От раздражения она снимает с одной ноги тапок и кидает ему в лицо. Парень подпрыгивает и что-то бубнит, бросая его обратно, но попадает прямиком в дверной проём. — Мазила, — победная усмешка разрастается на её лице, когда хмурое лицо парня направленно на неё. — Иди ужинать, Джерри. — Иду, лярва, — Мара застывает в проёме и оборачивается к нему. По её злому и взбешённому взгляду парень понимает, что его не ждёт ничего хорошего. Мара неосознанно атакует его и валит на кровать, сдавливая его шею предплечьем. — Не буди лихо, пока оно тихо, — Джером смеётся, хрипит и его руки тянутся к её волосам. Он резко хватает её одной рукой за волосы и тянет назад, выбивая из колеи. Его свободная рука тянется к лицу девушки, но она вовремя реагирует и бьёт его свободной рукой меж рёбер, выбивая воздух. — Чёрт… — он кашляет и разжимает её волосы, но тут же разражается истерическим смехом, бессильно разводя руки в стороны. — Что это значило? Я просто где-то прочитал это слово. — Шлюха, — она рычит ему в ухо, снова надавливая на его горло предплечьем. — Ты. Назвал. Меня. Шлюхой. — Ой, прости, Том, — он капитулирует и машет правой рукой так, будто в ней белый флаг. В его глазах веселятся чертята и она совсем не верит, что он не знал значение этого слова. — Я не знал. Она хмыкает и кусает его мочку уха, вызывая его лёгкую дрожь и шипение. Её язык проходит по укусу, прокол в языке немного бередит следы её зубов на его мочке. — Так так так… — Катя стоит в дверном проёме и довольно скалится, будто только что поймала их на преступлении или на чём ещё веселее. — Оставьте свои брачные игры на потом, у вас целая ночь впереди, котята. Мара спрыгивает с парня и уходит, теряясь в коридоре. Катя лишь машет головой Джерому, чтобы он шёл на кухню и идёт следом с довольной елейной улыбкой. Кирст уже почти доел ужин, а тарелка Кати покоится в раковине с остальной грязной посудой. Мара падает на деревянный стул с мягкой сидушкой и накручивает спагетти на вилку. Кончики её ушей немного покраснели, но Джерому это даже нравится, ведь теперь её можно пытаться вгонять в краску, напоминая об этом случае. — Не стой слобом, рыжик, — Катя подталкивает парня к столу и идёт к холодильнику, доставая бутылку пива. Джером морщится и отворачивается, противные и склизкие воспоминания рисуются в голове яркой кислотной картинкой. — Что-то не так? — Ненавижу пьющих людей, — Джером бросает сквозь зубы, откусывая кусок мяса и блаженно мыча. — Не все такие, как она, — брюнетка отпивает пару глотков с горла и ставит бутылку на стол, откидываясь на стуле. — Не парься, я не буяню и не устраиваю оргии. — Все вы так говорите, а потом ока-… — Джером Валеска. — Мара отодвигает пустую тарелку и тянется вилкой к салату. Её взгляд прикован к небольшому кусочку помидора в салатнице и она успешно цепляет его, отправляя в рот и с удовольствием пережёвывая. — Можешь хоть сколько поливать грязью свою семью, но в сторону моей даже рта не открывай, если хочешь жить. Рыжий фыркает и затихает. За столом наступает гробовое молчание и никто не решается его прервать. Кирст чувствует себя немного неуютно, Катя лишь продолжает пить своё пиво, Мара швыркает чаем и Джером жуёт спагетти, стараясь разделаться с едой побыстрее. — Еврей родился? — диван в соседней гостиной прогибается немного под весом Кати и она шутливо корчит рожицы. Кирст и Мара переглядываются, понимаю, что сейчас будет. Катя почти не умеет пить. Алкоголь быстро расщепляет её здравый смысл и каждое чужое слово может быть началом многочасового сеанса КВН. Они вдвоём смотрят на Джерома и Мара сочувственно хлопает его по плечу, понимая, что парень ещё даже не осознаёт, что их ждёт в ближайшие полчаса. Будет очень хорошо, если брюнетка ограничиться всего лишь одной или двумя бутылками пива, но быть на готове надо всегда. Джером же лишь непонимающе пожимает плечами и убирает тарелку в раковину. Мара продолжает молчать и начинает мыть грязную посуду, оттирая жир от тарелок намыленной губкой для мытья посуды. Кирст помогает ей, перетирая сухим полотенцем помытые тарелки и вилки, убирая их по отсекам в кухонной зоне. — Почему еврей? — датчанин и девушка вздрагивают около мойки и тяжело вздыхают, заканчивая с работой и пытаясь улизнуть незамеченными. Но не тут-то было. Так Джером оказывается втянут в часовой стендап с идиотскими шуточками и кривляниями уже напившейся женщины. Катя допивает третью бутылку пива и шлифует всё это рюмкой водки, тут же вырубаясь, а Кирст уносит её в спальню, спящую и что-то бормочащую. У парня дёргается левый глаз и он уже готов жаловаться зеркалу на ужасное актёрское мастерство главы Русской Ромы, но Мара вовремя одёргивает его и тащит в спальню. — Лучше молчи, иначе наша пьяная леди опять устроит нам сеанс тупых шуток, — она шепчет и тихо прикрывает дверь спальни, выдыхая с облегчением. — Вот поэтому мы и молчали, чтобы наша актриса погорелого театра не начала свой концерт с антрактом. Но даже здесь есть плюсы — ты знаешь, к чему готовиться, если Катя напьётся. — Спасибо, но лучше бы вы предупредили об этом отвратительном и скучном сеансе заранее, — он устало тянется к новым пижамным штанам, купленным недавно в одном из магазинов Берлина и раздевается. — У неё совсем нет таланта, но я смог! Пришлось задействовать всё своё актёрское мастерство, чтобы мой смех выглядел как можно естественнее. Мара отворачивается и быстро надевает свою пижаму с шортами и майкой. Она спокойно улаживается в кровать на одну сторону и кладёт почти разряженный телефон на прикроватную тумбу. Она поворачивает голову в сторону Джерома, стоящего у окна и смотрящего на бассейн на заднем дворе. — Если бы мы об этом заикнулись, нас ждала бы смерть с косой, — она хлопает подушку рядом с собой и отворачивается. — Спокойной ночи, Джерри. Парень не торопится ложиться спать, он кладёт руку на стекло и о чём-то думает, пропуская все слова мимо ушей. Свобода кажется одновременно заточением, он просто не может ничего сделать. Он находится в семейке киллеров и наивно надеется, что приживётся даже со своими тараканами в голове. Его маниакальные припадки никуда не исчезают, но действовать необдуманно он категорически не может. Против них троих он ничего не сможет, остаются только манипуляции и давление, но даже это вряд ли сработает. Жить в скучном доме он не хочет — ему нужны адреналин, кровь и смех. Он устало отходит от окна и ложится рядом, накрываясь теплым тяжелым одеялом. Его придавливает и сон подступает ещё быстрее, чем когда-либо раньше. Лежащая рядом девушка мирно сопит и, вероятно, уже спит, но в голове кричат черти и он не сдерживается. Придвинувшись поближе и устроившись поудобнее, он резко и сильно кусает её в шею в отместку за её укус. Она просыпается и вскрикивает, но недостаточно сильно, чтобы разбудить Кирста и Катю. — Ты что творишь, Джерри?! — она поворачивается к нему и потирает укушенное место, поджимая губы и хмурясь. — Я только заснула! Он пальцем показывает на укус на мочке его уха и разводит театрально руками, мол, сама виновата. Джером ведёт себя как ребёнок, но и неудивительно. У него ведь не было детства, не так ли? И я сотру горизонт и разобью пополам Сверну вершины всех гор и подниму океан
