4. Леска
15 декабря 2025 г., 16:10
Я так хотел раскрасить мир в яркие цвета,
Но в моих акварелях была ядовитою вода.
Тот долгий разговор стал началом контакта. Он казался им пустым и совсем бессмысленным, но именно этот глупый разговор стал для них точкой отсчёта. Оба, по взаимному согласию, продолжили маленькое начало, короткий путь к пониманию. После — это после, а то, что было до — уже совсем не важно. Старые обиды и слова исчезли где-то на затворках разума и припоминались лишь в шутку, став их достоянием. О том странном сне Джером так и не рассказал, да и Мара больше не спрашивала, решив, что это важно, но может потерпеть. Тёплая мягкая постель стала общей обителью, согретой их телами, так и не сумевшими соединиться. Им всё казалось, что рано. Жизнь тянулась своим чередом, а Джерому становилось скучно. И весело. Эмоции внутри него сменялись бурным потоком, он стал находить радости во всём, но и в крови на руках тоже. Мара учила его убивать, а ему и в радость. Становиться частью этой семьи было чем-то самим собой разумеющимся, Джерому нужно было соответствовать. И с ним не было проблем. Кирст как-то обмолвился, что был простым инженером, но в итоге ему тоже пришлось пачкать руки — такова жестокая суть Джовонович. Либо ты, либо тебя. Джером ходил с ними в сердце Русской Ромы и смотрел на этих людей, как на скопление убийц и манипуляторов, но винить ни в чём не мог — он такой же. По словам Кати, все они пришли сюда сами и стали частью сердца Ромы. И уходят из неё обычно вперёд ногами. Обычно ведь не для всех, да? У каждого крест на шее и жертвовать им для выхода — ужасная идея, ведь потом ты никогда не сможешь вернуться. Исключение — тот человек. Джером не знал ни имени, ни фамилии. Тео Галаван тогда ему почти ничего не объяснил, лишь сказал, что они с Табитой крупно вляпались и его дочь, Мара, за ними охотится. Охотник нашёл и забрал добычу, устроив великое выступление в Готэме, и исчез, оставив после себя руины и осколки. Ах да, и трупы тоже. Вспоминая об этом, Валеска хихикает и радуется, ведь из гнусной и пропитанной ложью игры Галавана он вышел победителем. Джером не задаёт вопросов о том человеке, не интересуется, не ищет статьи и ничего не делает. Он действует так же, как и Мара. Захочет — расскажет. Он взял её тактику и смиренно сидит на ровном месте, чувствуя лишь вкус победы и искорку безумия. Он любит играться с жертвами. Он режет их, льёт кислоту в глаза, медленно прожигает огнём и играет, будто куклами, оставив в зрителях только Мару, которая молча наблюдает и наслаждается. В конце концов, за смерти ему теперь платят, а вот как избавиться от цели — его дело. Пусть он устроит себе и ей шоу, главное — убьёт заказ. Она смотрит, как он медленно ведёт лезвием по коже очередной жертвы и хихикает. Старый хрыч плачет, давится слюнями и соплями, а ещё мольбами о пощаде, но его не услышат. Она сидит на перилах лестницы в старом доме в Берлине и облизывается, предвкушая кровавый перфоманс. — Том, подай мне спички… — он тянет руку назад к ней и получает маленький полупустой коробок. — Отлично. Дедуль, ты видел огонь когда-нибудь? — Остановитесь!.. — Видел? Ви-и-идел, точно видел, зуб даю, — Джером ведёт огнём по волосам мужчины и слышит крик отчаяния. Мара лишь заливает мужчину бензином и отходит назад, чувствуя натяжение внутри. — Идём, Джерри, — она прижимается грудью к его спине и трётся щекой о шершавую поверхность джинсовой куртки и оставляет на ней след от тёмно-лиловой помады. — Ну вот! — парень разворачивается и уводит её из дома, подальше от кричащего и горящего мужчины. — Опять стирать куртку. У тебя какой-то фетиш на то, чтобы пачкать все мои вещи? — Нет, Джерри, — дверца машины громко хлопает, и на этот раз он за рулём. Она откидывается на пассажирское сиденье и улыбается, чувствуя маленький комок адреналина внутри. — Двигай, рыжик. — Ой смотрите, кто раскомандовался, — дорога не близкая и чтобы добраться до дома нужно будет проехать несколько добрых больших кварталов. — Посмотри на меня, — Джером поворачивается к ней и задыхается, чувствуя вкус вишни на губах. Её помада нещадно съедается им, когда он мнёт её губы в поцелуе, и всё кажется таким лишним и неважным. Она обрывает всё в самый важный момент, когда он готов уже перетянуть её на свои колени, заставляя его вздохнуть с огорчением и обидой. — Недотрога, — пальцы сжимаются вокруг пухлого бедра, желая оставить бордовые синяки, но она лишь облизывается и убирает остатки помады с губ. Её смех, когда она смотрит на него и его окрашенные её помадой губы, становится чем-то родным и близким. — Нетерпеливый, — она кладёт ногу на ногу и сжимает его руку меж бёдер, ёрзая на сиденьи и радуясь, что они наконец уезжают от этого дома. Дом горит ярким рыжим пламенем, оставаясь где-то вдалеке. Время бежит незаметно. Казалось, совсем недавно они забрали Джерома из Готэма, а прошло уже добрых полгода. Теперь она ворует у него новые вещи и даже не стыдится ругаться из-за этого, но всё равно не подпускает слишком близко, боясь сделать частью себя. Джером фыркает каждый раз, когда она оставляет его неудовлетворённым и нуждающимся, а Мара лишь ехидно хихикает, уплывая либо в душ, либо куда ещё. Он не боится сорваться и с силой трахнуть её, но ждёт, когда она окончательно растает. Он ждёт и остаётся девственником, терпя тот же юношеский сперматоксикоз и бесконтрольное самоудовлетворение. Она не такая, терпеливая и спокойная. Что там говорить — судьба киллера забирает некоторые удовольствия жизни, заставляя жить в спешке и от задания к заданию. Секс уходит далеко на задний план, и стоны из комнаты Кирста и Кати становятся хорошей мотивацией для парня всё же сорваться и переспать с ней. Они это не обсуждают, но знают, что хотят и молчат. Дом виднеется где-то вдалеке, а Джером прибавляет газу, успевая затормозить перед автоматическими воротами. Он ждёт, когда те откроются и спокойно въезжает внутрь, освобождая руку из плена её бёдер. Мара выходит из машины и потягивается, её поясница хрустит и выгибается. Она смотрит на него и лыбится, словно Чешир, получивший новую забавную историю в свою коллекцию. — Идём, Том, — Джером поднимается по бетонным ступенькам лестницы и распахивает дверь в дом. В гостиной горит тёплый жёлтый свет, а из кухни слышно запах лазаньи. — Кажется, мы даже поедим. — Катя, мы вернулись! — Мара сбрасывает кроссовки и убирает их в обувницу, пробегая к гостиной и чмокая тётушку в щёчку. — Тьфу, — Катя морщится и успевает щипнуть Мару за рёбра, пока та ретируется на кухню под смех Кирста. — Ты посмотри, какая она довольная! Это что сейчас было, мелкая нахалка? — Не бузи, тёть, — Мара загребает в тарелку добрый кусок лазаньи и плюхается на стул. Джером готовит им чай и насвистывает какую-то мелодию. — Мы дома. Катя хмыкает и возвращается к какому-то фильму на телевизоре, закидывая в рот кусочек вяленой колбасы. В доме пахнет уютом, а терпкий запах старой осенней листвы разрастается по помещению через открытое окно. На улице шуршит ветер, перебрасывая жёлтые хрупкие листья с места на место. Мара ёжится от прохлады, сильнее кутаясь в свитер и потирая ладони. Валеска ставит рядом с ней полную горячего чая с молоком кружку и садится рядом, вытягивая ноги под столом. Она резво закидывает на его ноги свои и хихикает, когда он смотрит на неё с этой безумной искоркой злости. Он не убирает её ноги, позволяя этой замёрзшей девушке греть свои конечности. — Я так похож на обогреватель? — он уплетает лазанью, тыча в Мару вилкой и супясь. Она хихикает и пытается пережевать слишком большой кусок. — Куда ты торопишься? У тебя никто не отберёт твою лазанью. Она хохочет и щурится, ёрзая ножками на его ногах. Катя и Кирст хмыкают в гостиной и чавкают вяленой колбасой. Всё кажется таким спокойным и родным, что аж тошно. Джером фыркает, отодвигая пустую тарелку и заедая всё домашними вафлями с шоколадной пастой. Сладость взрывается на языке, и он жмурится от удовольствия. Они не говорят ни о чём, но поговорить нужно о многом. Темы, которые избегаются, скоро снова станут для них преградой, но им не страшно. Они продолжают молчать и готовиться к новому спектаклю, где они будут главными героями в ссоре и разлуке, но каждый внутри надеется, что такого не будет. Их разделяет молчание. Мой сухой хворост обрёл свою зажигалку, И мы поселились в моём замке, чёрном;***
Я знал, что все шансы по пути растерял;
Но снова и снова краски по листу растирал.
Утреннее солнце лениво пробивается сквозь тёмные шторы, а идея Джерома купить шторы блэк-аут уже не кажется такой глупой. Лучи попадают прямо на тонкую кожу век, Мара хмуро потягивается и зевает, открывая заспанные глаза. Джером спит, уткнув лицо в её плечо, а его лодыжки свисают с кровати. Мара усмехается и треплет его волосы, заставляя парня сонно ворчать и ругаться. — Просыпайся, у нас сегодня много планов, — Мара елозит на кровати, но оказывается лишь придавленноой к матрацу его рукой. Он кусает её плечо и смеётся, ощущая еле знакомое покалывание в груди. — Невыносимый. — Ты тоже, Том, — переворачивается и хватает её, держа за бёдра и наслаждаясь видом перед глазами. Мара сидит на нём сверху и щипает рёбра, готовясь снова оставить его ни с чем. — Долго ты будешь играться? — он до синяков сжимает мягкую плоть и трётся пахом об её, а воздух из его лёгких вылетает тихим свистом. Он хочет, до дрожи в коленях хочет, но она каждый раз сбегает, как испуганная маленькая девочка. — Ты куда-то торопишься? — она залазит ладонями под его майку и царапает кожу, наклоняясь к нему. Её дыхание горячее, он замирает и чувствует, как она, словно вампир, присасывается к его шее, втягивая кожу и ликуя, что оставит на нём новый алый засос. — Я — нет, поэтому будь хорошим мальчиком и потерпи. Она высовывает язык и спрыгивает с него, убегая в ванную первая, не давая даже шанса попасть под холодные струи ледяной воды. Он тихо хохочет, передёргивая, и его смех сменяется тихими влажными стонами, когда он представляет не свою руку на члене, а её влажный мягкий рот или узкую мокрую промежность. Решать утренние проблемы таким образом для Джерома стало чем-то вроде привычки и обыденности, которая скоро станет катализатором очередной ссоры. Он представляет, как Кирст снова точит его своими нравоучениями и, если честно, хорошими советами. Представляет, как разъярённая Мара влетает в комнату и теперь уже не разговор, а нечто более интимное. Он был готов взорваться от такой несправедливости, но молча терпел, пытаясь разведать причины подобного. Мара ведь не просто так избегает физического контакта на таком уровне, не правда ли? Он думает об этом и строит в голове несуразные теории, одна ужаснее другой и после такого даже думать не хочется. Она выскальзывает из душа мокрая, её волосы вьются от влаги, а по телу сбегают капли воды. Шипящий звук и буквально через пять минут её волосы сухие и мягкие, они блестят и она играется с ними, что-то приговаривая. Джером потягивается на кровати и встаёт, вальяжно подходя к девушке. — Почему ты отталкиваешь меня, когда мы близки к чему-то большему? — он застывает около неё, кладя руки на плечи и одной мягко проводя по шее, щекам, губам и буквально вжимая маленькую фигурку девушки в себя. Он насильно поворачивает её голову и смотрит в её обеспокоенный глаза, которые хотят убежать от его взгляда и скрыться. Холодок веет от девушки, струна натягивается, и она нервно бегает глазами по лицу Джерома и его плечам. Тёплые касания и горячее тело сзади заставляет разомлеть и сдаться, но она чувствует прилив краски за причину, по которой каждый раз всё обрывает. Густой и текучий кисель стекает вместо крови по венам, а на ушах словно пожар. В груди разливается всё воедино, она некомфортно ёрзает в его руках и опускает глаза. — Может, ты придёшь к этому сам, — она шепчет, обнимая себя за плечи и прижимаясь затылком к его груди. Всё внутри взрывается и растворяется, обдавая горячей дымкой из остатков страхов и молчания. — Может быть и нет. — Мара, — он крепче сжимает в руках и кипит от нетерпения. Он не любит загадки, которые ломают голову и поливают разум кипятком. Внутри всё немного холодеет, останавливается и становится пустым. Чувство абсолютного невозврата и попадания в жерло вулкана. — Пока ты не скажешь, я не пойму. Я ненавижу рыться в людях, только если мне от них что-то нужно. — Раз ты так говоришь, значит тебе это не так уж и нужно, — горечь взрывается на языке, растекаясь по маленьким каналам эмоций и чувств, возвращая ей прежнее состояние. Секунду назад было горячо и тягуче, а теперь лишь как лёд холодно и немного липко, оставляя противное кислотное послевкусие. — Поговори со мной, Томми, — он гладит её живот, словно знает, что там средоточение её сомнений и угрызений. Ему не нужно спрашивать, чтобы знать, но ему нужно говорить, чтобы понимать. Мара молчит и настороженно сжимается, а в голове пустота. Он выводит контуры её шрамов от пуль и улыбается, обходя и опускаясь на уровень её живота. Его потрескавшиеся губы проходятся по шрамам, оставляя дорожку тягучей неги внутри. — Люди всегда уходят, — она еле слышно шепчет, перебирая в руках его отросшие волосы. Перед её глазами проносится её жизнь, полная одиночества и лишённая привязанностей. — Не важно, насколько ты нужен в их жизни, они уходят, словно ты не имеешь значения. Люди частно пытаются удержать других рядом с собой чем-то. — Страх привязанности? — он подхватывает её бёдра и несёт к кровати, садясь на мягкий матрац с Марой на коленях. Его горячий лоб упирается в её плечо, и они молчат, забываясь в себе и забывая обо всём. Время тянется как резина, не желая разрываться и создавать новый отрезок. — Одиночество, невыполненные обещания и страх предательства, — её пальцы в его волосах дёргают за тоненькие рыжие волосинки, причиняя боль, и он поднимает голову, кусая её подбородок. Глаза жжёт, словно в них налили лаву, Мара прячет лицо в его шее и снова горит тем же розовым пламенем. — Эй, маленькая девочка, — его ладони скользят по её спине, чувствуя остатки влажных дорожек после душа и лёгкий пот от сгустка нервов в её сознании. Кожа Мары горячая, неровная и мягкая, покрытая шрамами. Джером водит пальцами по выпуклым линиям и впалым кружочкам, обрисовывая все её болезненные точки. — Посмотри на меня. — Ты, — цепляется за его майку и тянет вниз, чувствуя новый прилив тягучей лавы в венах вместо крови. Мара поднимает голову и показывает весь спектр эмоций. Солёные дорожки стекают по её щекам, капая на её ключицы и растворяясь. — Почему ты так отчаянно хочешь всё получить? Джером хмурится, в его груди растекается тягучее болото из противоречий, эмоций и страхов. Спрошенный в лоб вопрос с конкретным ответом, но всё происходящее так далеко, что и отвечать не хочется. Он молчит, глядя в блестящие и слезящиеся глаза Мары, она должна понять ответ, но только так и если с малой подсказкой. — У всех свои способы удержать людей, — он целует её влажные глазки, пока она заливается смехом в немного неподходящей обстановке, но он её не винит. Одна и та же проблема, но разный подход к решению, а если двое таких встретятся — будет эмоциональный взрыв или истощение. — Куда я денусь? — её голос — смешная пародия на что-то между влюблённостью и безразличием, слишком туго и наигранно, но зато искренне. Она тает под его пальцами, превращаясь в жидкий мёд или чистую серую глину. — Сбежишь? — хмурая правда и всё уже не радужно и не слащаво, а на лицах вместо искренних эмоций кривые маски, но им не привыкать. Мало разговоров — проблемы с доверием, но находиться в руках друг друга, доверяя своё тело другому, для них намного проще. — Ты всегда так делаешь. — Ты бежишь от разговоров, — момент истины, и вот вспыхивает спичка, догорающая в руках третьего лишнего, которого здесь и в помине нет. Джером вздыхает, чувствуя натяжение нервов где-то в позвоночнике и неустанную мелодию из цирка Хэйли. — О, милая девочка, ты тоже от них бежишь, — кислота льётся по венам вместо здравого смысла, подступающий ком в горле рассасывается под натиском растущей в груди горячей лавы из агрессии и злости. — Ты бежишь от всего, утаивая всю правду. Ты ничего не говоришь ни о себе, ни о нас. Ты в себе изъяна не видишь, конечно, это же я тут жалкий и глупый мальчик из цирка с отсутствием базовых социальных понятий. — Стой… — Ты не замечаешь ничего вокруг себя, кроме своих проблем и отражения в зеркале, — кипящая магма в голове расплавляет остатки здравого смысла, а язык как помело — самые страшные мысли и жестокая правда, которую он устал держать внутри. — Я жестокий? О, так посмотри снова в зеркало, и мы увидим, на ком больше человеческой крови и слёз. Прекрати прятаться за образом милой пай-девочки, захлёбываясь в своих проблемах и отсутствии желания о них говорить. — Ты себя слышишь? — Прекрасно слышу, дорогая, — касания рук на спине теперь кажутся липкими и скользкими, он не отпускает, но и не держит. Паук, запутавший её в паутине и не желающий выпускать из своих сетей. — Пока ты, милая Томми, не решишь свои проблемы, мы не сдвинемся с мёртвой точки. Мара молчит и смотрит на него, разрешая себе отбросить остатки человечности и привязанности к этому глупому созданию. Она не помнит, как оставляет на его щеке пощёчину, но хорошо запоминает звонкий хлёсткий звук и чужой гневный возглас. Зеркало разлетается вдребезги осколками, отражая солнечные лучи и падая вокруг неё ореолом, когда она разбивает его ударом кулака. — Не мне одной нужно было посмотреть в зеркало, — сжатые до боли кулаки и стекающая по костяшкам кровь. На ногах капли красной сладко-горькой жидкости, а под ногами сотня мелких прозрачных частиц. — Ты — такой же. Нет, ты — ещё хуже. Не думай, что станешь ко мне ближе, пытаясь сделать меня такой, какой ты хочешь. Ах да, я забыла, что люди в твоих глазах — куклы, которых можно уничтожить, когда они перестанут приносить пользу. — её сердце больше не трепещет от одного его вида, превращаясь в грубую глупую мышцу, бьющуюся о железные тиски её рёбер. — Джером, глупо надеяться что-то получить, не отдав ничего взамен. Ты пытаешься подстроить меня под себя, но сам остаёшься проблемным парнем с кучей тараканов в голове, которых ты каждый раз кормишь чем-то новым. Равноценный обмен или ничего. Всё или ничего. Можешь считать это несправедливым, но только так ты выживешь здесь. Я думаю, хотя бы это ты понимаешь, мальчик. Гадкое послевкусие разливается в теле, напоминая солёную морскую воду. Дверь захлопывается и ощущение одиночества давит на грудь тисками. Собственный проигрыш заставляет сбросить чешую и разбиться о скалы приближающегося финала. Вариации разные, но в конце окажется только одна — вместе или никогда. Он вспоминает о временах в Хэйли, когда был лишь грушей для битья и ничем больше. Моральное давление и синяки на теле, но таких весёлых американских горок даже мать родная ему не устраивала. Та дала сразу понять, что он — лишь подобие человека с отсутствием базового набора прав. Ощущение надежды на хорошее будущее в этом логове ускользало как тень от гильотины над головой, и он даже знал имя его палача. Мара Джовонович. Вся жизнь теперь неуклонно крутилась вокруг этой невозможной девушки, становясь похожей на базовое реалити шоу на телевизоре. Джером устало вздыхает и идёт убирать осколки, стараясь не наступить ни на одну крошечную деталь. Кирст, стоящий у лестницы лишь качает головой и кажется что-то бубнит себе под нос, понимая, что в этот раз всё может быть куда серьёзнее. Осколки светятся ярко, как калейдоскоп разбитых мыслей и мечтаний. Мара жарит яичницу на кухне и перебарщивает с перцем для себя, но лишь устало трёт переносицу. Она молча кивает парню на тарелку и снова возвращается к плите, скидывая на яйца кусочки помидоров. Катя обводит их взглядом и ретируется, давая волю на продолжение скандала. — Хорошо поговорили, — он царапает тарелку вилкой и хмыкает, заворачивая бекон в кокон из глазуньи. — Это не конец. — Это только начало, — она бросает тарелку напротив и наливает воду в стакан. — Я не буду ничего спрашивать о тебе, ты знаешь, что я всё знаю о тебе. — Значит, говоришь сегодня ты? — Представь себя в роли интервьюера и комментатора, — по её телу пробегают холодные мурашки, разум перебирает в голове комок из горсти воспоминаний и гадает, что придётся выложить под чистую первым. — Почему ты избавилась от Тео и Табиты Галаван? Вместе мы шли по канату, но я шёл не так, как надо — И я упал, и я упал, вслед за мной; и ты упала.***
Запачкав девственные крылья пылью
Унесла, ведь я был таким жалким.
Тянущая боль в груди и много высказанных слов, агрессия и непонятный океан воспоминаний, причиняющих удар за ударом. Вскрывать старые раны, моментально закровившие при касании, было правильным, но ужасным ходом. История, кажущаяся моментом открытий, скрывается за тихим смехом и глупой улыбкой. Его глаза, зелёные и холодные в этот момент, становятся последним якорем, пока в комнате растекается пелена томной скорби. Её океан печали и невысказанных страхов, потери и маленькие взлёты, после которых всегда были сокрушительные падения, становятся причиной всех бед и ограничений. Он молчит, слушает и впитывает каждое маленькое слово как губка, запоминая все детали её долгого повествования. Джерому хватило задать всего один вопрос, когда вся правда вылилась наружу жарким пеклом, заливающим его буйным огнём уныния и сожалений. Её горечь. Каждая буква, произнесённая ей пропитана кручиной и злостью. Она злилась на всех, а на отца особенно. Ни в чём неповинный человек стал объектом злости стоило ему только совершить один неверный шаг и попытаться вылезти из всего дерьма, в которое он сам себя и зарыл. — Если ты когда-то пришёл в этот мир, наш мир, — она допивает горький чай из стакана и что-то себе придумывает в голове, обдумывает каждое слово, которое потом скажет и все сожаления, что наступят после. — Ты никогда из него не выберешься. Тяжесть чужого креста давит в первый раз в жизни, и Джером думает, что всё не настолько плохо было у него раньше, раз кому-то приходилось страдать настолько. Картинка маленькой девочки, чья жизнь уже стала мишенью пестрит перед глазами, как и чувство собственной важности, ставшее маленьким спасательным кругом для Мары. За окном уже давно не то раннее утро, солнце ярко светит и прожигает сухую осеннюю листву во дворе. Он вяло поправляет майку каждые пару минут и хрустит пальцами, пытаясь справиться с комом информации в голове и упорядочить её по полкам, которых раньше никогда не было. Мара удивительно медленно встаёт и смотрит в окно разбитым невидящим взглядом, ощущая перед собой стену из собственных воспоминаний, написанных на плотной бумаге. — Есть ещё что-то? — монотонный пустой голос и вялые движения, когда она отчаянно пытается дотянуться до мандаринки на верхней полке холодильника. — Нет, — он подходит и достаёт несчастный фрукт с полки, кладя его осторожно в её раскрытую ладонь и утыкаясь носом в шею. Запах сирени и отсутствие чего-то сладостно-противного вбивается в память хлеще, чем тот старый аромат ванили с чем-то пряным. — Если тебе есть, что ещё сказать, то продолжай. — Я всё… Сказала, — она жмётся к нему и чувствует лёгкий прилив сил и последние капли тоски и апатии растворяются в внутреннем тепле его тела. Её немного притупленный взгляд устремляется на него, она сжимает веки несколько раз и снова смотрит. Чувство внутреннего спокойствия разливается по венам сиропом из карамели и сахарной ваты — слишком сладко и приторно, чтобы быть правдой, но даже так она всё принимает, цепляясь за его близость и принятие. — Успокоилась? Она щипает его свободной рукой и смеётся, снова возрождаясь из пепла. — Ты не умеешь ладить с девушками. — Раньше все были от меня без ума, — его руки — раскалённое железо по её телу, но она лишь ластится и чистит мандарин, сбрасывая шкуру на стол и бросая дольки в рот. — Значит, я неправильная, — суёт ему дольку в рот и улыбается, как малолетняя дура, увидевшая свою первую любовь из старого модного журнала. — Нет, ты правильная, — сладкий цитрус взрывается на языке и растворяется, расплываясь немного терпким и приятным соком во рту. — Мы — правильные. — У меня были планы, но кое-кто сорвал их с самого утра. — Значит, это я во всём виноват? — Джером корчит обиженную рожицу и поджимает губы, глядя ей в глаза доверительными щенячьими глазами. — Нет, всё оборвалось из-за нелепого стечения обстоятельств и важного разговора. — О, миледи, вы признаёте важность наших отношений? — очередная маленькая игра и руки на её грудной клетке, сдавливающие лёгкие в порыве резкого желания сломать хрупкий позвоночник. — Я признаю важность разговора, а не присутствие глупых попыток создать отношения, — обернуться к нему полностью не получается из-за сдавленного его же руками тела, а дрожь его грудной клетки в попытке сдержать порыв истерического хохота похожа на массаж. — Мистер Валеска, можете ржать от души, разрешаю. — И когда мне нужно было твоё разрешение, милая Томми? — Когда ты переступил порог этого уютного и тихого дома, — она ёрзает в его объятиях и пытается выпутаться, не причиняя ему увечий, но лишь смешит его ещё больше, заставляя взрываться в хохоте и звоне мелких колокольчиков. Его смех — скрежет по батарее и что-то терпкое, остающееся в голове на время и запоминающееся, а она тихая, но когда смеётся — не отличить от чаек на набережной, но только громче и сильнее. — Томми куда-то торопится? — У меня встреча в пять в Trattoria Portofino с представителем Правления, — закатывает глаза и высовывает язык, опуская плечи. — У меня полтора часа на сборы и прибытие, так что прочь свои загребущие руки, иначе я скормлю тебя чертям из Высшего Стола. Джером отпрыгивает от неё как ошпаренный и берёт в руки белое полотенце, махая им в жесте капитуляции. Его лицо с щенячьими зелёными глазами и надутыми по-детски губами — шедевр для её взгляда. Она смеётся и убегает в спальню, выбрасывая из шкафа всю парадную одежду. Дверь в дом распахивается и на пороге стоит Кирст с четырьмя пакетами продуктов, а сзади недовольная и хмурая Катя, по лицу которой словно чеком на миллион долларов провели. На фоне вечно скандалящих Джерома и Мары они кажутся идеальным дуэтом, но если оставить их наедине в огромном супермаркете — всё взорвётся за долю секунды. — Зачем нам эти маслины?! — Кирст шумно скидывает пакеты на стол и упирает руки в боки, а сам встаёт поближе к колюще-режущим предметам в надежде не устроить поножовщину на фоне ссоры из-за продуктов. — А ты собрался резать Греческий салат без них, умник?! Они спорят на фоне стоящего с белым полотенцем в руках Джерома и не замечают ничего вокруг, даже обескураженного лица рыжика, смотрящего то на него, то на неё. Маслины, каперсы, брокколи, оливки, тофу… Он совершенно не знает, что это и зачем, но примерно представляет негодование Кирста из-за каких-то лишних вещей. — Бытовуха, — он бросает невзначай, но жалеет об этом, когда два пылающих адским пламенем взгляда упираются в его застывшую физиономию. Варианты пути отступления крутятся в голове, и он просто уходит наверх в комнату, тихо запирая дверь и выдыхая. — Я думал, что видел здесь всё, но не ругань этих двоих из-за еды… Напоминает жизнь в Хэйли, когда я покупал не то пиво матери в ближайшем круглосуточном и получал за это лютых лещей и даже не от неё. Мара крутится около зеркала, а у Джерома слюнки текут от её вида. Принцесса, одним словом. Он проходит взглядом по синей атласной блузе с вырезом на спине и чёрным длинным брюкам, в которых она просто запутается ногами. — Может, ты никуда не пойдёшь?.. — И не видать мне спокойной жизни в ближайшие пару лет, — она бурчит, поправляя помаду на губах и наклоняясь над зеркалом. — нет, спасибо. Я поехала, не скучай, маленький пубертатный мальчик. Она хлопает его по филейной части и выскальзывает из спальни под его недовольное бормотание. Внизу Катя и Кирст продолжают спорить, но на этот раз из-за колы без сахара и лишней бутылки оливкового масла. — Кать, я в Trattoria Portofino, — туфли на высокой шпильке, и она уже не кажется маленьким гномиком с замашками маньяка, а милой девушкой. — Вернусь через пару часов, надеюсь, не в крови и кишках! — Мара! — Катя давится протеиновым батончиком, пытаясь прокашляться и вернуть себе привычное спокойное дыхание. — Следи за языком, мелкая чертовка! — Не скучай, тёть! Хотя бы для тебя, моей маленькой бледной принцессы Рыл могилу, наслаждаясь процессом;***
И теперь, я даже рад, если честно,
Что на двоих в ней достаточно места.
— Ебаные черти! — Мара пинком открывает входную дверь и бросает туфли в обувницу. Внутри взрываются бомбы, лицо напряжено и брови сведены к переносице. Горячая злость растекается по венам словно кипяток, половицы под ногами скрипят, и она влетает на кухню фурией. — Чтоб их Леший выдрал. — Чертовка, не в то горло пошло на ужине? — Кирст шутит, отводя взгляд к картине на стене в гостиной. Он нервно гладит колени, стараясь оставаться спокойным. — Если бы! — Мара с грохотом роняет стул и снова ругается, поднимая его с пола и падая на него обессилено. — Этот чёрт Максвелл выжал из меня все соки. — Стоп, — старшая Джовонович ставит перед Марой тарелку пюре, щедро политую томатным соусом. Она садится рядом с девушкой и тяжело вздыхает, понимая, что разговор будет не из приятных. — Что этому старому хрычу понадобилось? — Вексель, — Мара барабанит пальцами по столу и поворачивает голову на Джерома, стоящего на лестнице. Он вопрошающе смотрит на троицу и не торопится присоединяться к ужину. — Джерри, садись уже. — Пожалуй, откажусь, — он нервно усмехается и уже оборачивается, чтобы уйти обратно в комнату. В его голове прокручиваются сценарии разговора, ему совсем не хочется быть втянутым в эти разборки с правлением. — Не хочу попасть под горячую руку. — Сел. За. Стол. — Мара сглатывает, дрожь пробегается по позвоночнику и она еле держится, чтобы не накричать на ни в чём неповинного парня. — Томми… — Не действуй мне на нервы, Джером, — она указывает на тарелку и хмурится, ситуация пока ещё не набрала обороты, Джером просто садится и молча ест, пытаясь абстрагироваться от этой щемящей тишины. — Что хочет Максвелл? — Катя допивает кружку горячего шоколада и слегка щурится. В её голове гора мыслей и понимание, что теперь Мара должна выполнить этот договор со стариком. — Голова той марокканки, — Мара играется со штангой в языке, хрустит пальцами и роется в мыслях. Катя удивлённо смотрит на неё, её брови взлетают вверх и куча вопросов рисуется прямо на её лице. — София Аль-Азвар. Я не знаю, что эта марокканка сделал Максвеллу, но тот явно настроен избавиться от неё. — Он из-за этого использовал вексель? — Катя прячет глаза за ладонью и падает на спинку стула. — Как ты от неё избавишься? Она управляет Континенталем в Касабланке и выманить её из этого места невозможно. У неё дочь, Мар. — Я знаю, — она отодвигает пустую тарелку и идёт к холодильнику. Лежащие на полке мандарины катятся к ней в руки, она хватает несколько и идёт обратно к столу. — У меня нет выбора. Либо вы, либо София. — Что будем делать с маленькой девочкой? Мара долго смотрит на Кирста и кладёт голову на стол. Её эмоциональное состояние сейчас оставляет желать лучшего, она совсем не хочет думать об этом. Вопрос важен, но что делать и как на него ответить она не знает. — Разве нельзя просто забрать ребёнка? — Джером смотрит на них по очереди и задерживает дыхание от тяжести молчания с их стороны. Он не должен об этом волноваться, но его беспокоит, что в этом доме может появиться маленький ребёнок. — Как ты себе это представляешь? — Катя крутит у виска пальцем и дёргает нервно ногой. Кирст успокаивающе гладит её спину и пытается нервно что-то придумать, но в голову больше ничего не приходит. — Девочка, конечно, ещё маленькая, мы можем её обмануть, но правда всплывёт в моменте и тогда придётся решать новую проблему. — Другой вариант вам не понравится, — Джером водит ложкой по тарелке и пытается как-то помочь в размышлениях, но идей у него больше нет. Мара молча встаёт изо стола и идёт к окну. Она долго смотрит в окно и сжимает кулаки, пытаясь принять решение, от которого будут зависеть жизни всех их. — Блять, — она хватает вазу с цветами и швыряет её на пол, разливая воду и осколки. Хризантемы лежат на полу, разбросанные в хаотичном порядке. — Здесь должен быть другой выход. Общее настроение снижается под весом обстоятельств, они сохраняют молчание и бродят по закоулкам разума, пытаясь найти ответ на общий вопрос. Попытки оказываются неудачными и у них и правда только один выход: избавиться от Софии и забрать её дочь. — Его нет, Мар, — Кирст хлопает Катю по плечу и уходит в их спальню. Его тяжёлые шаги эхом раздаются в доме и откликаются ровно так же, как и эта дерьмовая ситуация. — Товарищи, мы в дерьме, — Катя выносит последний вердикт и убирает грязную посуду в посудомойку, после идя к осколкам и убирая их вместе с цветами. Мара достаёт пачку сигарет из шкафа и курит в открытое окно. Дым растягивается тонкой струйкой и течёт, оставляя после себя только горький запах и мерзкое послевкусие. Она топает ногой по полу, растягивая грубое удовольствие от курения. Это расслабляет, но ненадолго. Внутренний голос кричит об абсурдности этой ситуации, но изменить что-то Мара не может — смерть состоится в Касабланке с морем крови и запахом железа. Джером подходит сзади и вытягивает сигарету из её пальцев, затягиваясь и кашляя. — Как ты их куришь? — С отвратительным удовольствием, Джерри, — она прижимается спиной к нему и откидывает голову на его грудь, прикрывая глаза. — Если мы заберём её дочь, нам придётся воспитывать этого ребёнка. — Думаю, Катя и Кирст не откажутся от этой перспективы, — Джером отходит от неё, выкидывая докуренную сигарету в пепельницу и возвращается, прижимаясь к ней и целуя в шею сзади. — Им не нужны дети, — Мара шепчет, её плечи подрагивают от резкого холода, и она сжимается. — Катя постоянно занята в Роме, Кирст не фанат маленьких орущих созданий. Родителями будем мы, если заберём эту девчонку. — Стоп, — он поворачивает её к себе и хмурится, в зелёных глазах плещется беспокойство и нежелание. — Нам это тоже не надо. — Второй вариант. — Нет, — он истерически хохочет и водит руками по её оголённой спине, слегка царапая кожу. — Я так похож на молодого папочку? Мара выдаёт лёгкий ненавязчивый смешок и прячет лицо в его груди, обнимая до хруста костей. Он шипит и ерошит её прическу, явно нарываясь на новый скандал, но она молчит, оставляя эти разборки на потом. Девушка устало расслабляется в его руках и почти виснет на нём, осознавая всю глупость ситуации. — Им придётся неожиданно стать, — она лениво залазит руками под его футболку и водит по его телу, задевая ноготками соски и царапая рёбра. — Будем решать проблемы по мере их поступления. Самое главное — избавиться от Софии. — Пойдём в спальню, — он утыкается носом в её волосы, тяжело вдыхая и поднимая девушку на руки. — Тебе нужно отдохнуть и расслабиться. — Эй, ещё нет даже девяти! — Кто сказал, что мы будем спать? — он игриво двигает бровями и кусает мочку её уха, сразу же зализывая укус. — Есть кое-что поинтереснее. — Сперматоксикозник, — голос Мары немного затихает, она не сопротивляется в его руках и позволяет ему просто положить себя на кровать. — Недотрога, — он ведёт ладонями по её блузе, почти снимая её. Его пальцы играются на её рёбрах, едва щекоча, и Мара приглушённо мурлычет. Его руки оказываются везде, она уже напрягается и чего-то ждёт, но он останавливается, падая на кровать рядом. — Не сегодня, мы оба нервные и уставшие, особенно ты. Мара удивлённо хлопает ресницами, хватая лицо Джерома и осматривая его. — Кто ты и куда дел моего Джерри? Валеска смотрит на неё и разрывается хохотом, хватаясь за живот и перекатываясь на спину. Она лишь высовывает язык и показывает средний палец, вставая с кровати. Она медленно раздевается, переодеваясь в пижаму и падая рядом. — Пятница. Касабланка и София, — она кутается в одеяло и зевает. — День и правда был тяжелым, я готова уснуть уже сейчас. — Спи, девочка, — он гладит её по бочку и смотрит долго, а на лице ни капли намёка на улыбку. Джером не знает, что будет дальше, да и знать не хочет. Главное — эта маленькая стерва рядом, больше и не надо. Он устало придвигается к ней и обнимает, кладя подбородок на её макушку. Нежные касания и мягкое дыхание, она тихо сопит, забрасывая на него ногу. Он смотрит куда-то вдаль, теряясь в мыслях и неожиданных переживаниях. Его пальцы обводят её позвонки, он устало выдыхает и закрывает глаза, стараясь обо всём забыть. Ничего не забывается. Мы не Ромео с Джульеттой, не Бонни с Клайдом — Нам далеко даже до Сида с Нэнси.
