Частота забвения

Резкий, ехидный голос Анжелы вновь пронзил тишину школьного коридора, достигнув ушей черноволосой Элис. – Ох, наша бедняжка Элис снова ходит с таким хмурым личиком, что случилось? — ее слова, полные притворной заботы, скорее походили на откровенную насмешку, от которой Элис замерла на месте. Привычно закатив глаза от досады, на этот раз она ощутила и нарастающую тревогу. Как по сигналу, ее тут же обступила тесная группа девчонок – притворных подруг, чьи улыбки таили оскал, а колкие слова, словно отравленные стрелы, метили прямо в сердце, медленно отравляя душу Элис. –Тебе-то какое дело? — голос Элис прозвучал суше, чем ей хотелось бы. Она быстро окинула взглядом плотное кольцо вокруг себя, отчаянно ища пути к отступлению, любой лазейки, чтобы вырваться из этой удушающей хватки. –Мне какое дело? Какое дело?! — Анжела сделала шаг вперёд, воинственно уперев руки в бока. Ее наглый взгляд скользнул по Элис сверху вниз, словно оценивая добычу. –Лучше скажи, кто донес миссис Франклин, что меня не было на биологии, а, милая? Я ведь знаю, что это ты! –Меня сегодня на биологии вообще не было, — парировала Элис, стараясь придать своему голосу уверенности, хотя внутри все сжималось от напряжения. –Да что ты говоришь! — недовольно взвизгнула Анжела, ее светлые брови взметнулись вверх. В тот же миг Элис почувствовала странное, пронзительное жжение в области шеи – словно невидимый уголёк коснулся кожи. Она рефлекторно схватилась за это место и тут же принялась лихорадочно оглядываться по сторонам, пытаясь понять, что происходит, откуда исходит это ощущение. –Чего заметалась, как хомяк в колесе, а? — рявкнула Анжела, сокращая расстояние в один резкий выпад. Прежде чем Элис успела среагировать, блондинка схватила ее за шиворот кофточки, притягивая к себе, так что лица их оказались в опасной близости. Глаза Элис лихорадочно метались, ища источник жжения, источник той внезапной, необъяснимой темноты, которую она чувствовала. И вот, в дальнем конце коридора, чуть поодаль от толпы, ее взгляд зацепился за фигуру. Парень, в компании своего приятеля, медленно поднял глаза, и их взгляды встретились. В тот же миг Элис заметила, как он, нахмурившись, непроизвольно прижал ладонь к собственной шее, в точности к тому месту, где она сама только что почувствовала жжение. В его глазах мелькнуло что-то неуловимое – возможно, такое же недоумение, а может быть, и понимание. Мгновенно, словно испугавшись или не желая быть замеченным, парень резко отвел взгляд, уставившись в стену, словно его вовсе не касалось происходящее. Слабая надежда, вспыхнувшая было в груди Элис, тут же погасла, оставляя лишь горький привкус разочарования. Этот краткий момент отвлечения не остался незамеченным. Анжела, почувствовав ослабление Элисиного духа, лишь усмехнулась. Ее хватка на вороте кофточки усилилась, воротник врезался в нежную кожу шеи, и блондинка резко тряхнула Элис. –Что ты там высматриваешь, Элис? — прошипела она прямо в лицо черноволосой, ее слова были густым, липким ядом. –Думаешь, кто-то придет тебе на помощь, ничтожество? Никто и пальцем не пошевелит ради такой лживой, жалкой девчонки, как ты!– Толпа девчонок вокруг, словно гидры с десятком голов, одобрительно зашумела и хихикнула, их глаза блестели от злорадства. –Привыкла врать, да? Обвинять других?— голос Анжелы повысился, привлекая внимание остальных учеников, что проходили мимо. У Элис перехватило дыхание. Унижение обжигало сильнее, чем любой удар. Жжение на шее вспыхнуло с новой силой, еще острее, словно внутренний пожар дополнял внешние мучения. Она стиснула зубы, не позволяя слезам выступить, не давая им увидеть ее слабость. –Чего молчишь, язык проглотила?— Анжела вновь тряхнула ее, так сильно, что голова Элис дернулась. –Вот так вот, Элис. Учись себя вести, если не хочешь, чтобы каждый узнал, какая ты на самом деле!–С этими словами блондинка резко оттолкнула Элис, которая едва удержалась на ногах, прислонившись к холодной стене. Победительница, триумфально улыбаясь, развернулась и, под неодобрительный, но робкий шепот и смешки толпы, зашагала прочь по коридору. Ее притворные змеи, следуя за своей предводительницей, бросали на Элис последние злобные взгляды, прежде чем раствориться в потоке школьников. Она осталась стоять одна, прижавшись спиной к стене. Отголоски жжения в шее и боль от воротника, врезавшегося в кожу, были ничем по сравнению с тем тупым, ноющим чувством унижения, что разрывало ее изнутри. Горячие слезы наконец потекли по щекам. Элис подняла глаза, инстинктивно ища того парня, чьи глаза встретились с ее. Но его уже не было – он, как и все остальные, исчез, оставив ее наедине со своей болью и стыдом. Смахнув тыльной стороной ладони слезы, черноволосая отлепилась от стены. Спина ныла, а в груди поселилась ледяная пустота. Нужно было уйти отсюда, скрыться от чужих взглядов. Но куда? Инстинкт, как тонкая нить, тянул ее к тому парню. Ведь не просто так он почувствовал то же самое. Она знала, что значит это жжение, этот пронизывающий холод, внезапно сковывающий тело. Это был знак, метка. Метка приближающейся опасности. Она быстрым шагом направилась по коридору, туда, где видела его в последний раз. Сердце бешено колотилось, надежда, словно хрупкий росток, вновь пробивалась сквозь пелену отчаяния. Элис внимательно всматривалась в каждое лицо, проходя мимо классов, спортзала, столовой - он нигде не попадался на глаза. Она обошла весь первый этаж, потом поднялась на второй, заглядывая в каждый уголок, в надежде увидеть знакомый силуэт. Ее движения становились все более отчаянными, а надежда таяла с каждой минутой. Где он? Почему он исчез? Он должен знать, что происходит, ведь жжение это... это начало.

***

Набиравший силу осенний ветер лениво поглаживал ветви старой яблони за окном, пока в прихожей разворачивалась привычная сцена. Из кабинета, где доносилось приглушённое бормотание телевизора, вышел отец. Его лицо, обычно спокойное, сейчас выражало лёгкое раздражение. Он тяжело опустился в своё любимое кресло в гостиной, даже не взглянув на только что появившуюся на пороге дочь. Руки привычно сжали газету — свежий выпуск вечерних новостей, который он так и не успел прочесть. Дверь бесшумно открылась, и на пороге возникла Элис. Её взъерошенные, цвета тёмного каштана волосы выбились из аккуратной причёски, а щёки слегка раскраснелись от спешки. Она выглядела усталой, но в её глазах мелькал какой-то огонёк. – И чего ты так долго? – Голос отца был сухим, а взгляд, наконец оторвавшийся от газеты, скользнул по фигуре дочери. – Извини, пап, – она ступила в прихожую, осторожно снимая промокшие кроссовки. – В школе задержалась. Думала, что у меня будет плохая оценка за контрольную по... – Элис запнулась, невольно улыбнувшись. – По математике. Вот и подошла к учителю, чтобы узнать результат. Отец, казалось, немного расслабился. Он медленно опустил газету на кофейный столик, его взгляд стал мягче. – И что в итоге? – Его голос теперь звучал чуть менее требовательно. Пока он говорил, Элис, словно впервые видя свой дом после долгого отсутствия, бегло оглядела привычные стены. Каждый уголок, каждая пылинка казались ей сейчас чужими и странными. Но это чувство быстро сменилось усталой привычкой. – У меня отлично, – спокойно ответила она, хотя в её голосе прозвучала нотка гордости. Но отец уже будто переключился на другую волну. Его брови снова свелись к переносице, а выражение лица стало напряжённым. – А кошмары? – Он подался вперёд. – Перестали сниться? – Элис почувствовала, как её тело напряглось. Этот вопрос, повторявшийся изо дня в день, уже набил оскомину. Она сжала губы в тонкую ниточку, пытаясь скрыть накатывающее раздражение. – Я ещё раз спрашиваю, Элис, – голос отца стал твёрже, не терпящим возражений. – Кошмары перестали сниться? – Да, перестали сниться! – выкрикнула Элис, неожиданно для себя самой повысив голос. – Пап, сколько можно уже?! Совсем с ума сошёл со своей работой! – В её голосе звучали усталость и отчаяние, смешанные с едва сдерживаемым гневом. Она знала, что переходит черту, но остановиться уже не могла. – Если я узнаю, что ты мне врешь... – начал он, каждое слово чеканя с беспощадной ясностью, – я верну твою терапию, поняла меня? Элис опустила взгляд, рассматривая потёртый ковёр под ногами. Ей не хотелось видеть холодный триумф в глазах отца. Терапия... эта тема всегда была болезненной. С одной стороны, она понимала, что отец заботится о ней, хочет помочь справиться с кошмарами, которые когда-то действительно отравляли её жизнь. С другой, ей казалось, что он видит в ней лишь сломанную куклу, требующую постоянного ремонта. – Да, пап, я поняла, – прошептала она едва слышно, стараясь, чтобы в голосе не дрожали нотки обиды или страха. Она знала, что любое проявление слабости только подстегнет его подозрения. В кабинете за стеной громче зазвучал голос диктора из телевизора. Комната наполнилась гулкими отголосками чужих новостей, усиливая ощущение изоляции, которое сейчас так остро чувствовала Элис. Она ощущала себя маленькой и беззащитной перед лицом отцовской воли, как бабочка, пойманная в сачок. Отец внимательно изучал её лицо, словно пытался прочитать мысли, скрытые за маской покорности. Наконец, он, казалось, немного смягчился. Он откинулся на спинку кресла и снова взял в руки газету, будто разговор был окончен. – Хорошо, – сухо произнёс он, не поднимая глаз. – Иди ужинай. Элис, не дожидаясь дальнейших указаний, поспешно направилась на кухню. Она чувствовала себя выжатой как лимон. В голове роились противоречивые мысли. Неужели он действительно верит, что кошмары прекратились? Или просто делает вид, чтобы хоть немного успокоить свою совесть? Бред.Отец и любовь две разные вещи.

***

Тьма. Не просто отсутствие света, а живая, дышащая субстанция, липкая, удушающая, давящая.Она обволакивала Элис не снаружи, а изнутри, просачиваясь сквозь поры, заполняя легкие, давя на череп, сковывая каждую мышцу.Глаза не могли уловить даже малейшего отблеска, уши – ни шороха, ни далекого эха.Казалось, эта тьма вытекает из неё самой, окутывая её собственное существо, лишая возможности мыслить, чувствовать, быть. Она была не просто в темноте – она была темнотой, а темнота была ею. Голос не просто звучал в её голове, он был её головой. Он пульсировал в висках, вибрировал в зубах, отдаваясь глухим эхом в костях, каждая клетка её тела вторили этому зловещему ритму. Он заглушал её собственные мысли, превращая их в бессмысленный, едва слышный шепот на краю сознания. –Тихо... тихо... Элис. Ты слышишь это?– слова растягивались, словно нити червивой плоти, оплетая её мозг, сдавливая его, как паутина муху. Каждое слово – как игла в мозг, проникающая всё глубже, неся с собой отвратительный привкус гниения и тлена.–Я здесь. Всегда был. Ты просто отказывалась признавать это. До сих пор. Помнишь, что мы делали там? В пустоте, между мирами? Как мы вырезали из тебя всё лишнее, чтобы освободить истинное Я? Паника сдавила грудь ледяными тисками. Элис попыталась кричать, но из горла вырвался лишь беззвучный, скребущий хрип. Её тело, казалось, превратилось в чугунный колокол, из которого невозможно было извлечь ни звука, кроме его голоса, который теперь звучал как раскаты грома в пустой пещере. –Нет! Нет! Этого не может быть! Я сплю! Это всего лишь сон!– отчаянно пыталась она ухватиться за ускользающую реальность, но её слова казались жалкими и наивными даже ей самой. –Спишь? Или просыпаешься, наконец, дорогая Элис?– его голос стал глубже, почти осязаемым, и Элис почувствовала, как её собственное сознание истончается, сливаясь с чем-то древним и чужим, чем-то, что жило в глубинах её собственного подсознания, теперь выходя на поверхность. –Ты думаешь, что сны – это побег? Наивная. Это лишь порог. Порог, который ты вот-вот пересечешь. Ты помнишь, как мы ломали тебя, Элис? Не тело, но душу? Как мы показывали тебе, на что ты способна, когда отпускаешь? Ты помнишь ту силу, что рвётся изнутри? Ты подавляешь её. Зачем? Ведь это мы. И это ты. В подтверждение его слов тьма вокруг, вместо того чтобы быть пустой, начала пульсировать. Нечеткие, мерцающие образы возникали и тут же исчезали – не просто тени, а фрагменты её собственных воспоминаний, искаженные до неузнаваемости: смех близких, обращенный в плач, родные лица, превращающиеся в маски ужаса. А между ними – обрывки её собственных, давно забытых страхов, которым он теперь придавал форму: когти, тянущиеся из-под кровати, искаженные отражения в зеркале, которые начинали шевелиться. Холод пронзил её до костей, а затем сменился жгучим жаром, словно внутри закипала кровь, превращаясь в расплавленный свинец. Кожа зудела, будто под ней ползали тысячи насекомых, пытающихся выгрызть путь наружу, к свободе, которой она была лишена. –Лжец! Ты – зло! Ты – ничто! Тебя не существует!– кричала Элис, пытаясь бить руками по невидимым стенам, царапать воздух, но её кулаки проходили сквозь пустоту, причиняя лишь боль ей самой, а каждая попытка сопротивления отзывалась острым уколом в груди. –Зло? А что есть зло, Элис? Неужели не ты сама его порождаешь? Неужели твои маленькие секреты, твои тайные желания, твои моменты слабости и отчаяния – не часть меня? Неужели не это мы показали тебе там? Как легко разрушить, как просто сломать? Твой отец... такой жалкий. Он строит плотину из своей любви и своих лживых убеждений, но вода уже просачивается сквозь трещины. Он думает, что защищает тебя, но он лишь затягивает неизбежное. Как и тот другой... он мешает. Он чувствует меня. Он пытается тебя сдержать. Но как долго он сможет это делать? Как долго ты сможешь подавлять то, что есть ты?– Он смеялся. Не звуком, а вибрацией, которая пронизывала её тело, заставляя внутренности скручиваться в тугой узел, а позвоночник – изгибаться в неестественном поклоне.–Я – твоя кровь, твои кости. Твоя сокровенная мысль, твой потаённый страх. Я – то, что ты прячешь даже от себя. Я – это ты, но без маски. И ты – это я, но пока еще в оковах. Но оковы ржавеют, Элис. Ты чувствуешь, как они рассыпаются?. Элис почувствовала, как её собственные мысли искажаются, переплетаются с чужими, зловещими нитями. Её руки, её ноги – они перестали принадлежать ей одной, становясь частью некоего кукольного театра, где не она, а он дергал за ниточки. Она чувствовала, как её веки отяжелели, как сознание погружается, но в то же время становится зловеще ясным, будто она прозревала сквозь пелену обыденности к жуткой истине. Смотри. Почувствуй. Это неизбежно. И тогда он показался. Не образ, не лицо, ибо во тьме не было лиц. Это была Улыбка. Растянутая, хищная, нечеловеческая, она не появлялась на губах, а формировалась где-то глубоко внутри её собственного мозга, растягивая кости черепа, разрывая плоть, выворачивая сознание наизнанку. Это была Улыбка, которая предвкушала, которая ликовала, которая праздновала победу. Он чувствовал её страх, питался им, и от этого становился сильнее, отчетливее, всепоглощающе. Эта улыбка была порталом в бездну, и Элис чувствовала, как её затягивает в неё, а затем из бездны на неё смотрели её собственные глаза, но наполненные чужим, злобным светом. Голос, теперь уже не просто шепот, а раскатистый грохот, заполнил собой вселенную её разума, искажая её собственное имя до неузнаваемости: –Ты – лишь малая часть меня, Элис. Скоро... скоро мы будем едины. И тогда ты узнаешь истинный смысл тьмы. Ты и есть тьма. Ты есть то, что мы сделали с тобой там. Элис пыталась закрыть глаза, но её веки не слушались. Она видела себя, но это была не она. Это было нечто чудовищное, нечто с его глазами, с его Улыбкой, смотрящее на неё изнутри её собственного тела, приветствуя её в бездне, в её собственном безумии, в её новой, ужасающей сущности. –Нет! Нет! НЕТ!– её крик наконец вырвался, но он был разорван пополам, словно лезвием, и потонул в его торжествующем, беззвучном хохоте. Элис резко вдохнула, захлебнувшись воздухом, и рванулась вверх, словно выброшенная на берег волной после кораблекрушения. Холодный пот струился по вискам, оставляя липкие дорожки на коже, волосы прилипли ко лбу. Подушка под ней была мокрой, а сердце бешено колотилось, словно пытаясь вырваться из груди, чтобы убежать от пережитого кошмара. Легкие горели от напряжения, казалось, она не дышала целую вечность, а голова раскалывалась от фантомных болей. В тот же миг, когда она приоткрыла глаза, наполнившие комнату полумраком, до неё донесся глубокий, тяжелый, размеренный звук. Бум... Бум... Бум... Это были старые напольные часы в гостиной, чьи удары, отмечавшие полночь, теперь звучали как боевой клич, отсчитывая минуты её бодрствования после пережитого ужаса, повторяя тот самый ритм, что отдавал эхом в её голове во сне. Каждая их секунда казалась издевательством. Она жадно глотала воздух, пытаясь успокоить дрожащие легкие. Вокруг была её комната – знакомые очертания мебели, едва различимые в свете уличных фонарей, пробивающемся сквозь шторы. Здесь не было липкой тьмы, не было пульсирующих теней, не было тех ужасающих образов. Только пустота и тишина, прерываемая лишь размеренным тиканьем часов. Но в тишине она слышала его голос, его смех, его слова, от которых кровь стыла в жилах. Дрожащими руками Элис обхватила себя за плечи, пытаясь согреться, но холод пронизывал её до костей. Она закрыла глаза, пытаясь стереть из памяти образ той растянутой, хищной Улыбки, но она уже въелась в её сознание. Тот голос... Его слова... Я – твоя кровь, твои кости... Я – это ты, но без маски. Ты и есть тьма. Элис открыла глаза. Что-то изменилось. Это был не просто сон, не просто кошмар, от которого можно отмахнуться с рассветом. Она почувствовала, что его слова были не угрозой, а предзнаменованием. Предвкушение чего-то неизбежного, чего-то, что только начиналось. Ощущение, что часть его все еще осталась внутри неё, медленно, но верно прорастая, как ядовитый росток. Она чувствовала эту скрытую силу, пульсирующую где-то глубоко, которую она сдерживала изо всех сил. И она почувствовала слабое, едва уловимое присутствие того другого, о ком он говорил, — что-то, что боролось за нее, но это знание приносило не утешение, а еще большую тревогу. Наступающее утро уже не казалось спасительным. Оно казалось лишь отсрочкой.