Частота забвения

Сегодня. Именно сегодня они положат конец этому ужасу. Сегодня они вернут разум одержимым. Сегодня они покончат и с Векной, и с Тарраском. Элис сидела на диване в гостиной Байерсов, пытаясь успокоить сразу три вещи: свою дрожь, леденящий холод у основания шеи и навязчивое, гнетущее предчувствие беды, что сжимало сердце тисками. День и вправду был невыносимо напряженным. С самого утра воздух словно был наэлектризован, прямо как перед грозой. Все передвигались по остриям иголок. Кто-то прощался с близкими так, словно видел их в последний раз. Кто-то молча уходил, бросая на ходу, что идет в школу, а вечером заночует у друга. Дастин и вовсе заявил своей матери, что хотел бы видеть на своей могиле какую-нибудь поэтическую фразу. А Макс... Макс методично раздавала всем свои письма, которые так тщательно писала вчера. К большому удивлению черноволосой, конверт с аккуратным почерком достался и ей. Рыжая, однако, поставила условие: вскрывать только в том случае, если с ней что-то случится. И это «что-то», судя по всему, не было ничем хорошим. Теперь дом Байерсов окутала мертвая, звенящая тишина. Ни единого скрипа половиц, ни шорохов на кухне, ни приглушенного гула плеера из комнаты Джонатана. Все разъехались по своим тревожным делам. Джойс отправилась в супермаркет за запасом зажигалок, а Хоппер, конечно же, поехал с ней. Элис, безусловно, догадывалась об их романе, но чтобы настолько явно... Джонатан не появлялся дома уже почти сутки — он, по слухам, проводил это время с Нэнси. Оставался Уилл. Он был здесь, в своей комнате, и, кажется, был чем-то сосредоточенно занят. Чем именно — Элис не знала, но сейчас это ее не особо тревожило. Она, конечно, не сомневалась, что ее одну в таком состоянии не оставят, особенно после того, как кошмары начали просачиваться в реальность. Мысли Элис невольно возвращались к событиям последнего месяца. Вот она роется в коробках, отчаянно ища ту самую кассету. Вот она, обманутая тихим шепотом, выпускает зло наружу. Вот ее план на вечере кино терпит крах. А если бы не оборвали? Она часто думала об этом. Скорее всего, это ничего бы не изменило в общей череде катастроф. Единственное — сейчас она была бы не гостем в этом теплом доме, а сошла бы с ума в одиночку, в пустых стенах своего жилища. Еще одна мысль сверлила сознание: она давно не звонила отцу. Но зачем? Он на другом конце страны, погруженный в свою новую жизнь, и уж точно не сидит в томительном ожидании ее звонка. Здесь, сейчас, ее миром стал этот тихий дом, ожидающий битвы, и люди, решившие сегодня положить конец ужасу. Тишину разрезал осторожный скрип пола. Элис вздрогнула, оторвавшись от своих мрачных раздумий, и подняла взгляд. В проеме гостиной стоял Уилл. Он выглядел сосредоточенным, но не испуганным, в руках он вертел какую-то фигурку «Подземелий и драконов» — кажется, это был маг. — Элис? — его голос прозвучал тихо, но четко. Он сделал шаг вперед. — Всё... в порядке? Она хотела автоматически бросить «нормально», но что-то в его внимательном, лишенном всякой фальши взгляде остановило ее. Он не спрашивал для галочки. — Честно? — Элис выдохнула, откинувшись на спинку дивана. — Я пытаюсь не думать о том, что может пойти не так. Но эти мысли... они как рой. Жужжат. Особенно письмо от Макс. — У меня тоже, — признался Уилл, опускаясь на диван, но сохраняя почтительную дистанцию. Он положил фигурку на журнальный столик. — Мама положила мой старый рюкзак у двери. Как перед... В первый раз. Вроде бы мелочь, а смотреть на него противно. — Похоже, все сегодня занимаются какими-то странными ритуалами, — сказала Элис, с горькой иронией кивнув на окно, за которым была пустая улица. — Дастин и его решение с могилой, Джойс с зажигалками... Это как готовиться к самому худшему, чтобы оно не сбылось. — Так всегда и работает, — Уилл улыбнулся, но это была усталая, понимающая улыбка. — Суеверия. Как носить один и тот же счастливый носок. Только масштаб другой. Он помолчал, его взгляд скользнул по её лицу, выискивая признаки паники. — А твой... отец? Ты с ним связывалась? Элис резко покачала головой. — Зачем? Чтобы сказать: «Привет, пап, тут в Хоукинсе портал в другое измерение, и мы с друзьями идём его закрывать. Как дела на Аляске?». Он бы просто решил, что я окончательно сошла с ума. Или, что хуже, вызвал бы кого-нибудь. Здесь... здесь моя реальность. Только здесь. — Я понимаю, — тихо сказал Уилл. И он действительно понимал, как никто другой. — Когда я был... там, в изнанке... я думал о маме, о Джонатане, о Майке. Но больше всего — о том, что они там, в нормальном мире, где едят вафли и смотрят телевизор. И я уже был для них призраком. Это самое одинокое чувство. — Знаешь, что самое абсурдное? — вдруг сказала она. — Я сейчас сижу здесь и думаю: «А что, если всё закончится? По-настоящему». И у меня в голове нет ни одной нормальной картинки. Не могу представить школу без этого фона тревоги, вечер без проверки замков... Даже свой дом. Он кажется таким пустым по сравнению с этим безумным, шумным местом. — Здесь никому не дают скучать, — с лёгкой усмешкой сказал Уилл, и она фыркнула в ответ. — Но это и есть настоящая жизнь, наверное. Не та, что по телевизору. А та, где ты знаешь, за кого готов пойти в огонь. И кто пойдет за тебя. Уилл медленно, давая ей каждый миг на отступление, поднял руку и осторожно смахнул непокорную прядь с её щеки. Его пальцы едва коснулись кожи, но от этого прикосновения по всему её телу пробежали мурашки. Он не отводил взгляда, и в его тёмных глазах она увидела то же самое хрупкое чудо, то же желание ухватиться за что-то настоящее здесь, на краю пропасти. Их губы встретились в следующее же мгновение. Сначала неуверенно, вопросительно, а потом — с нарастающей нежностью и уверенностью. Это был поцелуй не о страсти, а о выживании, о двух душах, нашедших друг в друге тихую гавань посреди кошмара. Он говорил: «Я здесь. Ты не одна. Мы будем сражаться». И именно в этот миг фары шевролета Хоппера, словно прожектор судьбы, выхватили из темноты фигуры у окна. Машина замерла, двигатель заглох. Джойс, выходя с огромным пакетом, непроизвольно подняла голову. И застыла. На её лице промелькнуло удивление, мгновенная материнская тревога «Они же ещё дети! Сейчас не время!», а затем — глубокая, теплая, безмятежно-грустная улыбка. Хоппер, тяжело выбравшись из машины, последовал за её взглядом. Он хрипло хмыкнул, поставив ящик с патронами на капот. — Ну что, Джойс, — прошептал он, подходя ближе и кладя руку ей на плечо, — похоже, план «Шторм-2» нужно будет дополнять разделом «Правила поведения в гостиной для молодых бойцов». Или просто купить более плотные шторы. Джойс толкнула его локтем, но нежно, и её улыбка только стала шире. — Оставь их, Хопп. Дай им эту минуту. У них и так всё забрали. Они ещё мгновение постояли в холодном ночном воздухе, давая детям украсть ещё несколько секунд тихого счастья, прежде чем дверь распахнётся и в дом войдёт война.

***

До полуночи оставался ещё целый час, но выдвигаться было уже пора. В воздухе висело напряжённое, почти осязаемое ожидание, пропитанное тихим страхом. Все стояли тесной группой, прощаясь — крепкие, молчаливые объятия, короткие хлопки по спинам, скупые, но красноречивые кивки. В этом ритуале единения была грубая нежность и отчаянная надежда. А Элис лишь мягко улыбалась, наблюдая за этой сценой со стороны. Её улыбка была лёгкой, почти прозрачной, как дымка, за которой скрывалась глубокая сосредоточенность. Параллельно она слушала Хоппера, впитывая каждое его слово с предельным вниманием. — Элис, запомни главное, — голос Джима был низким, нарочито спокойным, но в его глазах пламенела нескрываемая тревога. Он смотрел на девушку так пристально, будто пытался вложить в неё не просто инструкцию, а часть собственной твёрдости. — Как только начнут приходить одержимые, ваша задача — вернуть Макс в сознание как можно скорее. Это приоритет номер один. Он сделал короткую, но выразительную паузу, позволяя тяжести этих слов осесть. — Иначе... иначе придёт не только Тарраск. — Так, ага, я... — черноволосая девушка задумалась, её брови слегка сдвинулись. Внутренний анализ моментально выявил брешь в плане. — А Векна? Он же может отвлечься от нас и напасть на вас. — Нет, не сможет. Вернее, не должен, — отрицательно покачал головой Хоппер. В его движении была уверенность, выверенная расчётом, а не бравада. — Мы специально выбрали полночь. На основе отчётов о прошлых двух атаках: в это время его активность, его... концентрация на физическом плане всегда была минимальной. Это окно. Маленькое, но наше. — Поняла... — Элис кивнула, но её тело выдавало лёгкую нерешительность. Она замялась на месте, будто корни страха и ответственности на миг приросли её к полу. Слова, нужные слова, казалось, разбежались, оставив лишь смутное томление в груди. Но Джим не ждал речей. Он видел этот миг слабости — не трусости, а чистой человеческой тяжести предстоящего. Молча, решительно он сделал шаг вперёд и обнял её. Обнял крепко, по-отцовски, всем грузом своего опыта и невысказанной заботы. — Давай, — произнёс он хрипло, наконец отпуская её. Его большая рука легла ей на плечо и слегка, ободряюще похлопала. — Я в тебя верю, Брукс. И в этих простых словах, в этом похлопывании заключалась вся вера, весь наказ и всё прощание, которое было возможно в такой час. Элис ещё ощущала на плече тёплое, тяжёлое прикосновение ладони Хоппера, когда к ней мягко подошла Джойс. В её шаге не было резкости, лишь тихая, материнская уверенность. Не говоря ни слова, Джойс обняла её — иначе, чем Джим. Это объятие было не столько передачей силы, сколько укрытием, бессловесным утешением и принятием. — Всё будет хорошо, — прошептала Джойс ей на ухо, её голос был тёплым и твёрдым, как надёжная стена. Она слегка отодвинулась, держа Элис за плечи, и посмотрела ей прямо в глаза. В её взгляде не было тревоги Хоппера, а была какая-то глубокая, спокойная ясность. — Ты справишься. Мы все справимся. Джойс сделала небольшую паузу, словто выбирая слова, а потом добавила, и её голос приобрёл особую, тёплую, почти домашнюю интонацию: — И знай, Элис... когда всё это закончится, — она слегка сжала её плечи, — моя дверь для тебя всегда открыта. Тебе всегда будет рад наш дом. Она не уточняла, не делала громких заявлений. Но в её глазах, в лёгком намёке улыбки в уголках губ, читалось всё. Читалось тихое понимание, материнская наблюдательность, которая не упускает ничего. Джойс знала. Знала о тех долгих вечерах за рисованием, о тихих разговорах, о том особом свете, который зажигался в глазах её сына, когда он говорил об Элис. — И Уилл... — Джойс добавила совсем мягко, и теперь в её голосе явно звучала тёплая, одобряющая нежность. — Уилл тоже будет невероятно рад. Поверь мне. В этих словах не было давления, не было требований. Было лишь простое, искреннее предложение места, где её ждут. Где её примут. Не как солдата в войне с потусторонним ужасом, а просто как Элис. Это было обещание нормальности, света и тепла по ту сторону ночи — самое ценное, что можно было дать в эту минуту прощания перед бурей. Элис почувствовала, как неожиданный комок подступил к горлу, а на глаза навернулась предательская теплота. Она лишь кивнула, не в силах вымолвить ни слова, но в этом кивке была целая вселенная благодарности и облегчения. Тишину, тяжёлую, как свинец, разрезал голос Хоппера. Он не повышал тона, но каждое слово прозвучало с железной чёткостью, оставляя место только для действий. — Пора. Занимайте позиции. Это был приговор, и приговор обжалованию не подлежал. Мгновение последних взглядов, кивков — и группа разделилась. Хоппер, Джойс,Джонатан,Нэнси,Робин,Майк и Оди ушли в одну сторону, их силуэты быстро растворились в тревожной ночи. Элис, Макс, Дастин, Лукас, Уилл и Стив двинулись в другую — на открытое поле у опушки леса, что чернела впереди недобрым пятном. Они шли не строем, а скорее кучкой, сплочённой общим страхом и целью. Лукас шагал вплотную к Макс, почти касаясь её плеча. Он что-то говорил ей тихо, настойчиво, а она слушала, лишь изредка коротко кивая. Их головы были склонены друг к другу, создавая интимное, хрупкое пространство посреди всеобщей тревоги. Элис не различала слов, но ритм, сама энергия их шёпота говорила о чём-то важном, сокровенном. Возможно, о завтрашнем дне. О «после». О планах, которые строят не для битвы, а для жизни — как заклинание против тьмы. Немного поодаль шли Дастин и Стив. Их диалог был другим — более оживлённым, с отрывистыми жестами Дастина. Стив слушал, покручивая в руке увесистую биту с гвоздями, и время от времени что-то вставлял своим характерным, чуть уставшим, но твёрдым тоном. Они обсуждали тактику, возможные слабые места — уходили в детали, как в спасительную скорлупу от охватывающего ужаса. Элис шла рядом с Уиллом, и её внимание всё больше приковывалось к нему. Он шёл молча, слишком сосредоточенно, взгляд устремлён внутрь себя. Его обычно спокойное лицо было искажено глубокой, физической гримасой беспокойства. Он не просто нервничал — он будто сжимался под невидимым давлением. — Уилл? — тихо позвала Элис, слегка касаясь его локтя. — Что случилось? Ты... ты в порядке? Он вздрогнул, будто возвращаясь из далёкого путешествия, и медленно повернул к ней голову. Его глаза были широко открыты, в них читался не страх, а какое-то пронзительное, мучительное знание. — Чувствую, — выдохнул он, и голос его был хриплым, чужим. — Чувствую это... как никогда раньше. Близко. Очень близко. Будто... будто шрам горит изнутри. И почти бессознательно, как будто рука двигалась сама по себе, Уилл поднял ладонь и крепко прижал её к задней стороне шеи. Он не потирал кожу, а именно держался за это место, будто пытаясь удержать что-то внутри, заткнуть пробоину в собственной душе, через которую сочился ледяной ужас наступающей Тени. Они вышли на поле. Луна, холодная и отчуждённая, заливала серебристым светом обширное пространство, превращая траву в колышущееся бледное море. В центре этой безжизненной арены они остановились. — Полукругом, вокруг нас, — голос Элис прозвучал чётко, отрезая пространство для последних приготовлений. — Быстро. Ребята двинулись, заняв позиции спинами друг к другу, образуя ненадёжный, но необходимый щит. В центре остались лишь две фигуры: Элис, собранная и напряжённая, и Макс — бледная, хрупкая, с фонарём в дрожащих руках. Стеклянный цилиндр в её ладонях начал мерцать. Неритмично, судорожно. Тусклый свет вспыхивал и гас, как агонизирующее сердце. Сигнал. Завеса между мирами истончалась. — «Ястреб», группа «Альфа» на точке, — прошипел Дастин в рацию, прижимая её к губам. — Повторяю, на точке. Никакого движения. Из динамика донёсся хриплый, наполненный статикой голос Хоппера: — Принято. Начинайте. Ждём сигнала. Макс, словно услышав эту команду, медленно, с невероятным усилием подняла голову. Она молча, лишь коротко кивнув, протянула свой плеер Лукасу. Их пальцы на миг соприкоснулись — быстрый, горячий ток прощания и веры. Затем она решительно повернулась лицом к чёрной, бездонной стене леса. Туда же, не отрывая взгляда, смотрела и Элис. Лес молчал, но это была зловещая, полная угрозы тишина. — Векна! — голос Макс, обычно такой тихий, прозвучал над полем громко и неестественно ровно. В нём не было страха. Была ледяная, отчаянная решимость. — Я здесь. Я готова... я готова сдаться. Приди и возьми меня. В тот же миг Уилл ахнул, схватившись за шею. Его лицо исказила гримаса чистой боли. — Жжёт... — просквозил он сквозь стиснутые зубы. — Как раскалённое железо... Он... он услышал. Глаза Макс закатились, её тело обмякло, но не упало. Она застыла в неестественной позе, погружённая в тот кошмарный транс, где её сознание теперь боролось с Векной один на один. Дыхание стало прерывистым, поверхностным. — В оба! — крикнула Элис, не отводя глаз от леса, но её команда была обращена к полукругу защитников. — Как только увидите их — сразу мне! Не мешкайте! Тишина. Она сгустилась, стала плотной, удушающей. Прошла минута. Другая. Ни шелеста в траве, ни мерзкого щелканья суставов. Лес стоял немым, чёрным монолитом. Элис бросила взгляд на Макс. Тело девушки мелко, беспрестанно дрожало, будто её трясло в лихорадке. На лбу выступил холодный пот. Паника, холодная и липкая, начала подниматься из глубин Элис. Что-то не так. Он её взял, но не прислал своих солдат. Почему? — «Ястреб», тут пусто! — снова заговорил в рацию Дастин, и в его голосе прорывалась тревога. — Макс уже в его сети, а на поле никого! Повторяю, никого! Ответ Хоппера был лаконичным и от того ещё более страшным: — У нас тоже тихо. Стоим. Готовьтесь к... Он не договорил. Тело Макс дёрнулось. Небольшое, почти незаметное движение. А потом, медленно, преодолевая невидимое сопротивление, оно начало отрываться от земли. Сначала лишь пятки, потом вся фигура зависла в воздухе, безжизненная и покорная, как марионетка на невидимых нитях. И в тот же самый момент из рации, лежавшей в ослабевшей руке Дастина, вырвался не человеческий крик, а сдавленный, полный ужаса рёв Хоппера, заглушённый грохотом и треском: — ...ТАРРАСК! ОН ЗДЕСЬ! ИЗ РАЗЛОМА... БОЖЕ, ОН ОГРОМНЫЙ... ФИОЛЕТОВЫЙ... ВСЕМ ОТХОДИТЬ!... Голос превратился в хаос статики и отдалённых воплей. А на поле, под холодной луной, Макс парила в метре от земли, совершенно беззащитная, пока её разум сражался в глубинах Изнанки. И стало ясно страшная истина их плана: они разделили силы, а враг ударил не там, где они ждали. Он играл с ними. И главная битва началась не здесь. Паника, холодная и тошнотворная, накатила на Элис, как прилив. Она резко обернулась, инстинктивно ища глазами поддержку полукруга своих друзей. Поле было пустым. Сердце её бешено колотилось, застревая в горле. Ни Дастина с его рацией, ни Стива с битой, ни Уилла с его болью. Никого. Только она, бледная трава под луной и... вдали, на границе между полем и лесом, стояли они. Часы. Массивные, старинные, с тёмным деревом и тусклым бронзовым циферблатом, которых здесь секунду назад не было. Их маятник мерно, неумолимо качался, и каждый удар отдавался в висках Элис глухим, похожим на удар сердца, стуком. Бум. Бум. Бум. Они отсчитывали последние секунды до чего-то ужасного. — Ребята?! — крикнула Элис, и её голос, полный неконтролируемого ужаса, пропал в безразличной тишине поля, заглушённый тиканьем часов. — Дастин! Уилл! Лукас! Где вы?! Ответом ей был только следующий, оглушительно громкий удар маятника. И в этот миг тело Макс, до этого парившее в воздухе с неестественным спокойствием, дёрнулось в судороге и рухнуло вниз, как подкошенное. Оно тяжело, с глухим стуком ударилось о землю и замерло, безжизненное. — Макс! — это был уже не крик, а вопль отчаяния Лукаса. Он вырвался из невидимого оцепенения, бросился вперёд, упал на колени рядом с ней и, обхватив под плечи, потащил прочь от того места, где она упала. Его лицо было искажено чистой паникой. А затем их взгляды — Лукаса, только что поднявшего глаза, и остальных, внезапно снова материализовавшихся на своих местах в полукруге, — устремились на Элис. И они поняли. Макс лежала без сознания, но её тело было здесь. А пустым, застывшим, смотрящим в никуда взглядом обладала теперь Элис. Она стояла неподвижно. — Элис... — прошептал Уилл, но его голос сорвался. Фонарь, который выпал из ослабевших рук Макс и валялся в траве, внезапно вспыхнул. Не мигал, а загорелся с такой нечеловеческой, ослепительной силой, будто в нём взорвалось миниатюрное солнце. Ярко-белый свет на миг затопил поле, отбрасывая резкие, чудовищные тени. Раздался короткий, резкий хлопок — и свет погас, оставив после себя темноту ещё гуще и запах оплавленного стекла и гари. Лампочка лопнула. Время здесь текло иначе. Оно было густым, тягучим, как кровь, и окрашенным в багровые, гнилостные тона. Воздух дрожал от тихого, навязчивого гула. И он шёл. Векна. Он не появлялся внезапно. Он материализовался из самой тьмы, из трещин в этом искажённом ландшафте, медленно, неотвратимо, как сходящаяся туча. Его фигура, высокая и сгорбленная, будто вылепленная из теней и страха, приближалась. Элис не шелохнулась. Она стояла, вцепившись взглядом в приближающийся кошмар, её собственное сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот разорвёт рёбра. Но ноги не двинулись с места. Она ждала его. Когда он остановился напротив, расстояние между ними стало измеряться не метрами, а ледяными волнами ненависти и родства. Из кромки леса — или того, что здесь им являлось, — стали выползать фигуры. Одержимые. Они двигались рывками, беззвучно, их лица были искажены пустотой или невыразимой болью. Они окружили их, замкнув круг, но не приближаясь. Это была его свита. Его доказательство силы. — Илэс... — голос Векны был не одним звуком, а множеством: шёпотом умерших, скрипом веток, скрежетом металла. Он звучал у неё прямо в голове, обходя уши. — Мой первый. Мой... несостоявшийся эксперимент. Элис чувствовала, как её разум пытается отвергнуть эти слова, но они впивались, как крючья. — Именно ты должна была начать цепочку. Открыть врата. Стать моей правой рукой в этом мире, — он сделал паузу, и в воздухе проплыл образ разрушенной лаборатории Хоукинса, руин, огня. — Но ты... сломала всё. Твоя маленькая победа над тем жалким щенком перекосила баланс. Испортила чистоту замысла. Мне пришлось... импровизировать. Искать другого первого. В её сознании, против её воли, вспыхнул образ. Уилл. Маленький, испуганный Уилл Байерс в лесу. Его похищение. Его страдания. Векна показал ей это — не как событие, а как свой сознательный выбор, как замену. — Мы — одно целое,Илэс. Зеркальные отражения в разбитом стекле. Передумать... никогда не поздно, — его голос внезапно стал почти ласковым, жутким в своей фальшивой нежности. Он двинулся. Быстро, с неестественной для его формы плавностью. Его рука, длинная и костлявая, метнулась вперёд и сжала её запястье с силой тисков. Холод пронзил кожу, добравшись до костей. Он резко развернул её руку ладонью вверх, прижимая так, что она не могла вырваться. На её внутренней стороне запястья, там,горела чёткая, тёмная метка: 001. И в тот же миг она увидела его собственное запястье. Ту же цифру. Такое же клеймо. — Видишь? — прошипел он, и его лицо, точнее, то, что его имитировало, наклонилось ближе. — Мы оба — Первые. Отцы-основатели этого нового порядка. Мы... брат и сестра. По крови. По крови силы. От шока, от леденящего ужаса этого откровения, по её телу прокатился спазм. Элис рванула руку с такой силой отчаяния, что, казалось, вывихнет сустав. Ей удалось вырваться. Она отпрыгнула назад, прижимая окольцованное цифрой запястье к груди, её дыхание стало частым, прерывистым. Слова «брат и сестра» гудели в её черепе, вызывая тошноту. Тем временем, в реальности, остывавшей под декабрьским небом, царил хаос. — Держи её! Не дай ей упасть! — кричал Стив, вцепившись в плечи бесчувственного тела Элис, которое медленно, но неуклонно поднималось в воздух. Оно было гибким, как у куклы, но невероятно тяжёлым, будто невидимая сила тянула его вверх. Лукас, бледный как смерть, сидел на земле, прижимая к себе безвольную Макс. Он тряс её за плечо, умоляюще шепча: Макс, просыпайся, пожалуйста, просыпайся... Дастин, с перекошенным от ужаса лицом, метался между ними и рацией, из которой доносились только обрывки панических криков, выстрелов и тот самый, леденящий душу рёв неведомого чудовища. — Хоппер! Джойс! Что происходит?! У нас тут Элис в трансе, она парит, как Макс! Повторяю, Элис... — его голос сорвался. Уилл стоял, прислонившись к спине Стива, его глаза были закрыты. Он дышал рвано, ладони прижаты к вискам. — Я... я чувствую их обоих, — выдавил он сквозь зубы. — И Векну... и Элис. Она там... он говорит с ней. Он... он показывает ей что-то. Что-то ужасное. Тело Элис в воздухе вдруг дёрнулось — точь-в-точь как ранее у Макс. Её голова запрокинулась, из горла вырвался беззвучный, застывший крик, отражение того ужаса и шока, который она испытывала в Изнанке, вырывая свою руку из ледяной хватки «брата». Тиканье часов Векны в Изнанке отозвалось в реальности ледяным скрежетом ветвей. И они вышли. Из черноты леса, словно порождённые самой темнотой, зашагали фигуры. Не сразу, не толпой, а по одной-две — выходя из-за стволов, поднимаясь из оврагов. Их движения были резкими, некоординированными, но невероятно быстрыми. Пустые, блестящие глаза отражали лунный свет, а рты были искривлены в беззвучных гримасах. Одержимые. Цепкая, безмолвная армия, вышедшая на охоту, пока её хозяин занимался душой Элис. — Черт! — выругался Стив, его глаза моментально оценили угрозу. Он больше не мог удерживать Элис — её тело уже парило в полуметре от земли, натянутое, как струна. Он бережно, насколько позволила ситуация, опустил её ноги на траву, но она не стояла, а зависла, сохраняя неестественную позу. —Хендерсон в дело! — крикнул он, срывая с плеча рюкзак и швыряя его на землю возле Дастина. Молча, с автоматической точностью солдата, он стал доставать самодельные бутылки с зажигательной смесью. Стекло звенело в его руках. — Дастин! — голос Стива прозвучал резко, но собранно. — Зажигай. Не целиться в людей, бросай перед ними, создай стену огня. Лукас, Уилл — ко мне! Оттягиваем их от девчонок! Дастин, дрожащими руками, вытащил зажигалку. Первая бутылка, обмотанная промасленной тряпкой, вспыхнула жадным жёлто-оранжевым пламенем. Он, не целясь, швырнул её в сторону приближающихся теней. Бутылка разбилась в пятнадцати метрах от них, и вспыхнул пылающий фонтан, осветивший на миг пустые лица и заставивший первых одержимых отпрянуть с животным шипением. — Ещё! — скомандовал Стив, уже замахиваясь своей бутылкой. — И кричи в рацию Хопперу, что у нас тут свой пир! Очень много гостей! Они встали плечом к плечу со Стивом, образуя хрупкий живой щит между огнём, одержимыми и двумя беспомощными девушками — одной лежащей на земле, другой парящей в воздухе в неведомой агонии. Вырвавшись из его хватки, Элис отлетела назад, спотыкаясь о несуществующий рельеф багрового грунта. Цифра 001 на её запястье пылала, как свежий ожог. — Брат? — её голос, наконец, сорвался с губ, хриплый от отвращения. — Ты — мой кошмар. Ты — болезнь. Мы ничего не делим, кроме стен той тюрьмы. Векна не рассердился. Он, казалось, наслаждался её вспышкой. Его тенеподобная фигура колыхнулась. — Отрицание — первый этап принятия, сестрёнка, — его голос снова зазвучал многоголосьем. — Ты чувствовала силу. Когда сражалась с Тарраском. Когда ломала им умы. Это был мой дар. Дар, который мы разделяем. Посмотри вокруг. Он махнул рукой, и ландшафт Изнанки заколебался. Элис увидела не просто одержимых — она увидела связи. Тонкие, паутинообразные нити тёмной энергии, тянущиеся от Векны к каждому из его слуг. И с ужасом она почувствовала в самой себе эхо этой силы. Ту же вибрацию, тот же потенциал к контролю и разрушению. Это было правдой. Корень их сил был один. — Они... они просто инструменты, — прошептала она, но в её голосе уже была трещина. — Как и мы все, — парировал Векна, делая шаг вперёд. — Папа создал нас как инструменты. Я лишь... переопределил своё назначение. И могу переопределить твоё. Забудь о них, — в воздухе мелькнули искажённые образы Стива, Уилла, Лукаса, — эти насекомые обречены. Присоединись ко мне. И мы не просто откроем врата. Мы станем богами в обоих мирах. Мы вернём боль, которую нам причинили, тысячекратно. Искушение было чудовищным не в своей привлекательности, а в своей чудовищной логике. Оно стучалось в самую тёмную, обиженную часть её души, ту, что помнила боль, страх и одиночество. Векна протянул к ней руку — не чтобы схватить, а чтобы принять. А в это время в реальности разбивалась очередная бутылка с коктейлем Молотова,и крик Уилла, полный физической боли и беспомощности, прорывался сквозь шум битвы, тонкой ниточкой достигая её затерянного сознания в Изнанке.

***

Заброшенная фабрика Хоукинс Сталь.

Хоппер замер впереди, выставив вперед раскинутые руки и широко расставив ноги, пытаясь хоть как-то загородить собой остальных. Он знал, что его тщедушное человеческое тело — ничтожная преграда перед тем, что возвышалось перед ними, но инстинкт защитить своих был сильнее голоса разума. Это был жест отчаяния, жест, который в их ситуации вряд ли мог что-то изменить, но это было все, что он мог сделать. Перед ними, заполняя собой все пространство заброшенного цеха, клубилось нечто. Огромное, фиолетовое, пульсирующее живой массой. У существа не было глаз — лишь гладкая, мертвенная плоскость на месте лица, отчего оно казалось слепым, но от этого не менее всевидящим. Его пасть, зияющая на безликом полотне, была усеяна рядами огромных, похожих на акульи, зубов. Но они были гнилыми, почерневшими, покрытыми трещинами и язвами; от одного их вида в воздухе словно повисал сладковато-тошнотворный запах тления, от которого сводило желудок и кружилась голова. Тело монстра отдаленно напоминало человеческое, если бы человека слепили из глины, а потом пронзили насквозь паутиной вздувшихся багровых сосудов. Они не просто обвивали его — они проходили сквозь плоть, вырываясь наружу в одном месте, чтобы снова уйти внутрь в другом, отчаянно пульсируя густой, почти черной кровью. Каждый взмах его рук, неестественно длинных и заканчивающихся лапами с кинжаловидными когтями, сопровождался свистом рассекаемого воздуха. Эти конечности метались из стороны в сторону, методично, с чудовищной силой снося балки и ломая бетон, стараясь нащупать, вычислить, накрыть собой ту самую несчастную группку людей, забившуюся в угол. Мысли метались с бешеной скоростью. Действовать нужно было сейчас, сию секунду, и эта срочность усугублялась новым, смертельно опасным условием: они поменялись позициями. Пока они были здесь, другая группа на главном поле битвы сражались не только с полчищами одержимых, но и лицом к лицу с самим Векной. Каждая потерянная здесь минута стоила там жизней. — Нам нужно его отвлечь...— донесся сдавленный, но четкий шепот из-за спины Джима. Это была Оди. —Хоть на несколько секунд. Тогда я смогу подобраться и разорвать его изнутри. А вы... вы его подожжете. Сразу, как только он дрогнет. — Оди, тебе нужно беречь силы!— тут же, почти не думая, выпалил Майк, его глаза полны тревоги. Но Оди лишь резко, почти сердито, качнула головой, не отрывая взгляда от пульсирующего фиолетового кошмара. — Забыл, что говорила Элис?» — её слова прозвучали как приговор, холодный и неоспоримый. —Он не боится обычной боли.Ножами или пулями его не взять. Хоппер не просто отошел — он сделал резкий, отвлекающий рывок в сторону, словно боксер, уводящий удар от головы. Это сработало как сигнал. Группа, вымуштрованная адом Подземного мира, инстинктивно рассыпалась по бетонной пустоши цеха, словно ртуть от удара. Звук их разбегающихся шагов эхом раскатился под закопченными сводами, создавая какофонию, которая на миг сбила с толку слепого, но чуткого хищника. Тарраск замер, его безликая голова поворачивалась туда-сюда, улавливая малейшую вибрацию воздуха. Первой действовала Нэнси. Гулкий, уверенный выстрел из ружья прорезал тишину. Пуля, словно гневная оса, впилась в багровый сосуд на плече существа. Оно дернулось всем телом, развернувшись к источнику новой боли. В этот же миг, с противоположной стороны, у стального каркаса, Робин, прижавшись спиной к холодной балке, с силой швырнула тяжелую металлическую деталь. Она с грохотом пролетела мимо головы чудовища, не причинив вреда, но создав нужный звуковой фон для атаки Джонатана. Его выстрел был метким — пуля ударила в сплетение жил на груди, заставив Тарраска зашипеть и сменить приоритеты. Этой секунды нерешительности хватило Джиму. –Получай, урод! — его голос был хриплым от напряжения. Бутылка с самодельным коктейлем Молотова, описав короткую дугу, разбилась у самых массивных ног чудовища. Море огня с треском взмыло вверх, окутав его едким, черным дымом и багровым заревом. Тарраск завыл — звук был не от боли, а от яростного, оскорбленного раздражения. Пока он метался, сбивая пламя, Джойс, по короткому кивку Хоппера, уже мчалась к огромным, перекошенным воротам. Ее задача — завести машину и быть готовой к бегству — была самой важной. Майк, увидев замешательство монстра, решил нанести решающий удар. Он выхватил свою бутылку, чиркнул зажигалкой, занес руку... И в этот миг из клубов дыма, с пугающей, змеиной скоростью, метнулась длинная, когтистая лапа. Она не била — она хватала. Стальная хватка обхватила его запястье. Раздался сухой, ужасающий хруст — не щелчок, а именно глухой перелом. Крик Майка, пронзительный и полный невыносимой боли, заставил содрогнуться всех. –МАЙК!— закричала Нэнси, почти в упор выстрелив в руку, держащую брата. Пуля вошла в плоть, но пальцы лишь сильнее впились в искалеченную конечность. Робин, побледнев, схватилась за очередной обломок, но бросить его теперь не решалась — можно было попасть в Майка. И тогда действовала Оди. Она даже не сдвинулась с места, только слегка выпрямилась. Воздух вокруг нее зарядился статикой, заблестел, как в сильную жару.Она не кричала, не жестикулировала — вся ее сила ушла вовнутрь, в ту страшную концентрацию. Телекинез Оди работал не как грубая сила, а как скальпель — изнутри. И внутри Тарраска что-то начало рваться. Это был не звук, а ощущение — серия глухих, мокрых хлопков. Багровые сосуды на его торсе натягивались, как струны, и лопались один за другим. Все его тело содрогнулось в немой конвульсии, хватка на миг ослабла. Джонатан, пользуясь моментом, метнул второй коктейль. Он разбился о бок существа, разбрызгивая липкое, горящее топливо. Нэнси продолжала стрелять, пуля за пулей вбиваясь в основание чудовищной конечности. Но решающим стало другое. Оди, с тонкой струйкой крови, выступившей у нее из носа, сжала кулаки в воздухе. И с тихим, влажным звуком рвущейся туши, правая рука Тарраска... отделилась от тела. Ее просто оторвало, будто невидимой титанической силой. Лапа, все еще сжимая сломанное запястье Майка, разжалась. Майк рухнул вниз, ударившись головой о бетон с тупым, кошмарным стуком. Его тело обмякло, крик оборвался, сменившись пугающей тишиной. –ХВАТАЙТЕ ЕГО И ВЫХОДИ! К МАШИНЕ!БЫСТРЕЕ! — проревел Хоппер, уже бегом устремляясь к месту падения, чтобы прикрыть отход своим телом и револьвером. Нэнси и Джонатан бросились к неподвижному телу. Робин, отбросив обломок, помчалась к ним, чтобы помочь нести. Вместе они, спотыкаясь и задыхаясь, потащили Майка к выходу, навстречу натужному реву заводимого автомобиля. А в центре ада, среди огня и луж черной крови, стояла Оди. Она тяжело дышала, кровь из носа стекала ей на губы. Перед ней, искалеченный, но не сломленный, Тарраск выл от ярости. Из пылающего культя его руки уже начинали выползать новые, костлявые щупальца. Битва для нее только начиналась, а цена за эти несколько секунд — за сломанную руку и, возможно, жизнь друга — уже была заплачена сполна. Следующая атака Тарракса была слепым, яростным взмахом уцелевшей когтистой лапы. Он целился не в конкретную цель, а в движение, в звук тяжёлого дыхания. Лезвие из плоти и кости, длиной в добрый метр, рассекло воздух со свистом, направляясь прямо к Джиму. Годы рефлексов и инстинкт самосохранения заставили его резко отпрыгнуть назад, пригнув голову. Он избежал того, чтобы быть распоротым пополам, но кончики страшных когтей всё же зацепили его — сначала за грудь, распоров куртку и рубашку, а затем, по инерции, — за предплечье. Появились глубокие, но не смертельные порезы. Боль, острая и жгучая, пронзила его, а на светлой ткани моментально проступили тёмно-алые пятна. Хоппер стиснул зубы, подавив стон, и откатился за груду ящиков, оставляя на бетоне кровавый след. Этот момент ярости и атаки стоил Тарраску всего. Пока его внимание было приковано к Хопперу, Оди нашла точку приложения своих сил. Её телекинез, подобный невидимым стальным щупальцам, уже проник в самую сердцевину существа, в место, где сходились все эти пульсирующие багровые сосуды. Она не просто рвала плоть — она искала точку сборки, источник его чудовищной жизни. Увидев, как Тарраск ранил Хоппера, в её глазах вспыхнула холодная, безжалостная ярость. Кровь из носа текла уже двумя струйками, голова раскалывалась от невыносимого напряжения, но она собрала всю свою силу, всю боль, всю обиду за Майка, в один сфокусированный мысленный взрыв. Воздух содрогнулся. Раздался звук, не похожий ни на что земное — будто рвутся толстые канаты и ломаются мокрые брёвна одновременно. Тело Тарраска не было отброшено — оно просто... разошлось по шву. Снизу вверх, от таза к тому месту, где должна была быть голова, его разорвало на две огромные, асимметричные половины. Они не упали сразу, а на мгновение замерли, обнажив внутренности, похожие на комки фиолетовой смолы и чёрных, лопнувших трубок. Из разлома хлынул поток зловонной, едкой жидкости. И в этот самый миг, стиснув зубами боль от ран, поднялся Хоппер. В его руке, твёрдой и уверенной, была последняя бутылка с тряпичным фитилем. Он чиркнул зажигалкой, и огонь жадно схватился за бензин. –На, получай! На прощанье! — хрипло крикнул он и швырнул коктейль Молотова прямо в зияющую рану, в самую гущу того, что должно было быть внутренностями. Удар бутылки и последовавший за ним хлопок воспламенения стали финальным аккордом. Две половинки Тарраска, объятые уже не просто пламенем, а каким-то химически-ярким, шипящим огнём, наконец рухнули на бетон. Но они не просто горели. Плоть начала не сгорать до углей, а растворяться — таять, как пластик в кислоте, превращаясь в густой фиолетово-чёрный дым и оставляя после себя лишь вонючую, едкую лужу. Этот дым поднимался вверх, растворяясь в прохладном воздухе цеха, унося с собой последние следы кошмара. Существо пало. Тишина, наступившая после его последнего шипящего всхлипа, была оглушительной. Её нарушал только треск догорающих обломков, тяжёлое, прерывистое дыхание Хоппера, и слабый, едва слышный звук — Оди, теряя силы, опускалась на колени. Битва была окончена, но в воздухе висела не победа, а гнетущая, липкая тишина, нарушаемая лишь треском догорающих обломков и их собственным тяжелым дыханием. Хоппер, прижимая окровавленное предплечье к груди, подошёл к Оди, которая, бледная как мел, опиралась о ржавую балку. –Ты в порядке? — хрипло спросил он, но по её пустому, отсутствующему взгляду уже всё было ясно. Оди медленно подняла голову. В её глазах не было облегчения, только холодная, трезвая ужасающая ясность. –Здесь... не конец. Он был лишь стражем. Нам нужно в подвал. К разлому. Его нужно закрыть. Сейчас же. –Оди, у тебя нет сил, — резко, но без упрёка, сказал Хоппер. — Ты еле стоишь. Это самоубийство. Она не ответила. Вместо этого, собрав всю свою волю в кулак, она оттолкнулась от балки и сделала первый шаг. Шаг был неуверенным, но решительным. Она не просила помощи, не оглядывалась. Просто пошла в сторону того самого служебного люка, что вёл в сырое подземелье завода. Хоппер выругался сквозь зубы, посмотрел на свои раны, на догорающие останки Тарраска и на уходящую в темноту хрупкую фигурку. Выбора у него не было. Он вытер ладонь о штанину, сжал револьвер потуже и, ковыляя, пошёл за ней. Спуск по полуразрушенной лестнице казался бесконечным. Воздух становился гуще, холоднее, и в нём витал тот самый сладковатый запах гнили и статики, который они все теперь знали так хорошо. Они не дошли до низа, остановившись на небольшой площадке. То, что они увидели внизу, заставило кровь застыть в жилах. Разлом — та самая зияющая, пульсирующая рана в самой реальности, похожая на вертикальный шрам из живой, чёрной звезды — не успокаивался. Напротив. От его краёв с резким, стеклянным треском разбегались новые щели. Они не просто расходились — они расползались по стенам подвала, по полу, по самому воздуху, словно невидимый паук плел паутину окончательной гибели. Стены начинали крошиться, и сквозь трещины был виден не бетон, а мерцающая, искажённая пустота Изнанки. Потом разлом издал низкий, протяжный гул, и из его центра вырвались ещё три огромных трещины. Они устремились в разные стороны с невероятной, пугающей скоростью, вгрызаясь в материю мира. Время на обсуждения закончилось. –Всё!— рявкнул Хоппер, и его рука, сильная и цепкая, схватила Оди за запястье. — Бежим! Всё кончено здесь! Он не ждал согласия. Развернувшись, он потащил её за собой вверх по лестнице, игнорируя протестующий взгляд и боль в собственной груди. За ними, в подвале, нарастал грохот рушащегося мира — треск камня, шипение рвущейся ткани реальности. Они вырвались наружу, в холодный ночной воздух, который теперь казался спасительным глотком чистоты. Автомобиль стоял рядом, его двигатель работал на холостых, а из открытых дверей доносились приглушённые голоса. Хоппер буквально втолкнул Оди на заднее сиденье и сам рухнул на пассажирское место рядом с Джойс. В салоне царила напряжённая суета. Робин и Нэнси, с лицами, испачканными сажей и следами слёз, склонились над Майком. Они соорудили из разорванной рубашки и обломка доски импровизированную шину на его сломанную руку, пытались привести его в сознание, похлопывая по щекам. Майк был бледен, его дыхание поверхностно, но ровно. –Джойс, гони! — выдохнул Хоппер, захлопывая дверь. –Куда? Госпиталь? — спросила Джойс, её руки уже сжимали руль, а глаза искали ответ в его лице. – Нет! На поле! К детям! Быстрее! — крикнул он так, что стекла задрожали. Джойс даже не кивнула. Она втопила педаль газа в пол. Старый автомобиль, взревев, рванул с места, отбрасывая назад клубы пыли и гравия. И как раз вовремя. В тот момент, когда они отъехали от пылающего корпуса завода, земля содрогнулась. Это было не просто дрожание — это был глубокий, рокочущий удар, будто в сердце города пробили гигантский колокол. Три чудовищных трещины, словно щупальца тёмного бога, вырвались из-под земли на поверхность. Они не были пустыми — из них вырывался багровый, неестественный свет и поднимался тот самый едкий дым. Одна трещина прошла прямо через дорогу в нескольких метрах позади них, вторая рванула в сторону центра города, третья — к лесу. Асфальт лопался и проваливался, линии электропередач падали, разбиваясь в снопах искр. Сопровождалось всё это низкочастотным гулом и серией подземных толчков — небольшим, но разрушительным землетрясением. Хоукинс, тихий и сонный, раскололся. Не метафорически. Он буквально начал разваливаться на части, разрываемый насквозь растущими ранами в самой ткани мира. Автомобиль мчался по рушащемуся городу, увозя их от одного апокалипсиса — к другому, где их уже ждали друзья.

***

Тяжелый, химически чистый воздух лаборатории резал легкие. В ушах еще стоял оглушительный гул разбитого оборудования и тревожная сирена, вывшая где-то в глубине подземного комплекса. Адреналин, горький и жгучий, пульсировал в висках, заставляя сердце колотиться о ребра, как птицу в стальной клетке. Она не помнила, как очнулась, как сорвала с руки капельницу и сломала ремни на койке. Помнила лишь всепоглощающую, животную потребность — бежать. Дверь в ее «комнату» — стерильную камеру с мягкими стенами — теперь была лишь грудой искорёженного металла. За ней в коридоре лежали двое санитаров, скрутившиеся от тихой, немой боли — их конечности были вывернуты под неестественными углами с пугающей, почти механической точностью. Девочка стояла, дрожа, на тонких босых ногах, в разорванной больничной рубашке. Ее светлые волосы были спутаны, а в глазах, широко распахнутых, бушевала буря из ужаса и ярости. Именно в этот момент в проеме разрушенной двери возник он. Доктор Валайтес. Его белый халат был безупречен, лицо — маской спокойного профессионализма. В его руке, твердой и уверенной, покоился шприц, наполненный жидкостью цвета мертвой стали. — Успокойся, — его голос был ровным, гипнотически плавным, словно он обращался не к сбежавшему опасному зверю, а к капризному ребенку. — Все в порядке. Тебе просто нужен отдых. Давай не будем усугублять ситуацию. Девочка не ответила. Ее взгляд, острый как бритва, скользнул с его лица на шприц, а затем на двух лаборантов, робко выглядывавших из-за его спины. Она лишь сжала челюсти так, что на скулах выступили белые пятна. И в тот же миг раздался тихий, хрустящий щелчок — не громкий, но отвратительно влажный. Лаборанты, не издав ни звука, рухнули на пол, их головы безвольно склонились набок. Шеи были сломаны одной силой мысли, невидимым, сокрушительным импульсом. Лицо доктора Валайтеса дрогнуло. Маска сползла, обнажив шок и гнев. — Как ты посмела! — вырвалось у него, и в его глазах вспыхнула ядовитая искра. — Ты всего лишь... Он не успел договорить. Его рука со шприцом взметнулась вверх, зажатая в тисках незримой силы. Пальцы, державшие смертельный инструмент, начали ломаться один за другим с тихим, сухим хрустом, будто ломались сухие ветки. Костяшки белели, кожа растягивалась и рвалась. Доктор вскрикнул, но крик его потонул в новом, куда более жутком звуке. Пространство на стене прямо за его спиной вдруг заплакало. Каменная плита и стальная арматура поменяли структуру, расплылись, как масляная краска под растворителем. Образовался разлом, портал в нечто, лишенное цвета и смысла. Это была Изнанка, слепая кишка мироздания, о существовании которой не знала ни девочка, ни сам доктор. Из черной бездны вырвались жилистые, похожие на щупальца тени. Они обвили доктора Валайтеса, поглотили его крик и шприц, и, с резким, всасывающим хлопком, разлом исчез, оставив после себя лишь идеально ровную, неповрежденную стену. Блондинка замерла на секунду, инстинктивно чувствуя исчезновение угрозы, но не понимая, куда она делась. Затем снова включился древний инстинкт — бежать. Она рванула с места, и ее маленькие ноги понесли ее по бесконечным, мерцающим холодным светом коридорам. За ней оставалась лишь волна разрушения: плафоны взрывались, сейфы вскрывались, как консервные банки, двери вырывало с корнем. Она бежала без устали, ведомая лишь смутной памятью о тепле, о мягких руках, о слове «мама». И сквозь вой сирен, грохот падающих конструкций и стук собственного сердца, до нее донесся искаженный громкоговорителями голос. Голос Папы Валайтеса. Того, кто улыбался, дарил игрушки и называл ее своей особенной девочкой. Теперь в его голосе не осталось и капли тепла, только ледяная, металлическая команда. — Объект Ноль-Ноль-Один! Немедленно прекрати! Остановись и вернись в свою комнату! Это приказ! Ты всё разрушаешь! Но девочка уже ничего не слышала. Слова потеряли смысл, растворились в гуле хаоса. В ее сознании остался только белый шум паники и узкая туннель коридора перед глазами. Она резко заскочила за угол, надеясь увидеть выход, лестницу, что угодно. Вместо этого ее встретили трое. Трое взрослых мужчин в черной тактической форме, с непроницаемыми масками на лицах. В их руках — короткие, зловещие автоматы. И все три дула, черные и бездонные, были направлены на хрупкую, испачканную фигурку в разорванной рубашке. Центральный боец сделал полшага вперед. Его голос, искаженный, прозвучал мертво и неумолимо: — Объект Ноль-Ноль-Один. Выдвигайся обратно в камеру содержания. Это последнее предупреждение перед применением летальной силы. Его пальцы, в перчатках, привычным движением легли на скобу спускового крючка, сдавливая ее. Девочка замерла. Внутри нее столкнулись два чувства. Глубокое, врожденное отвращение к причинению боли — ее годами учили, что боль это плохо, что ее нужно контролировать. И холодное, чужеродное знание, вложенное в нее теми же людьми, — знание, как эта боль вызывается, как ломаются кости и рвутся ткани. Как защищаться. На мгновение в коридоре повисла ледяная тишина. Затем девочка лишь бешено, почти истерично, помотала головой из стороны в сторону и снова бросилась в бег, пронесясь мимо них, как порыв ветра. Мужчины в форме не сдвинулись с места. Они стояли, непонимающе глядя друг на друга поверх масок. Их пальцы ослабли на спусках. Внезапно один из них глухо всхлипнул. Его автомат с грохотом упал на пол. — Где мама? — тихо, по-детски, пропел вокодер. — Я... я хочу к маме... И он рухнул на колени, а затем на пол, беззвучно рыдая в шлем. Его напарники стояли в ступоре, не в силах пошевелиться, охваченные внезапной, необъяснимой тоской и детским ужасом. Девочка же мчалась вперед, не оглядываясь. Коридор сужался, свет становился тусклее. И вдруг — стена. Глухая, серая, бетонная стена. Ни дверей, ни люков, ни щелей. Тупик. Она подбежала к ней вплотную, ударила ладонями по холодной поверхности. Ничего. Только ее собственное прерывистое дыхание и далекий, нарастающий гул погони. Девочка прижалась лбом к холодному, неумолимому бетону. Отчаяние, острое и соленое, подкатило к горлу, смешиваясь со слезами, оставляющими грязные полосы на щеках. Сзади уже был слышен четкий, быстрый топот новых сапог, лязг оружия. Ловушка захлопнулась. Она зажмурилась, всем существом желая раствориться, исчезнуть, чтобы эта стена перестала существовать. И стена послушалась. Прямо перед ее лицом, в сантиметре от мокрых ресниц, бетонная поверхность вдруг провисла. Не треснула, не раскололась, а именно провалилась внутрь себя, как пленка натянутая над бездной. Образовалась дыра в реальности — та самая слепая, лишенная цвета и формы Изнанка, что поглотила доктора. Из нее повеяло запахом, от которого свело желудок: запахом старой пыли, озона и чего-то невыразимо чужого, чего не должно быть в этом мире. Прежде чем она успела вскрикнуть или отпрянуть, из черноты вырвались те же жилистые тени-щупальца. На этот раз они не были похожи на случайные отростки. Их движение было стремительным, точным и безжалостным, как удар кобры. Они обвили ее тонкие запястья, лодыжки, шею — не грубо, но невероятно плотно, с силой стального каната. Девочка успела лишь коротко вдохнуть, и ее рывок сопротивления оказался абсолютно бесполезным. Ее рвануло с места с такой скоростью, что в ушах засвистел ветер. Мир — тупик, коридор, мерцающий свет — проплыл перед глазами мельком и исчез, будто его выключили. Она не проваливалась в дыру. Она втягивалась в нее. Края разлома, эти расплывчатые границы между мирами, на миг опалили ее кожу холодом, от которого застыла кровь. Потом было... ничего. Абсолютная, беззвучная, безвесная тьма. В ней не было ни верха, ни низа, ни времени. Было только давление этих псевдоконечностей, неумолимо тащивших ее куда-то вглубь, в самое нутро этой чужеродной реальности. Ее крик застрял в горле, поглощенный всепоглощающей тишиной Изнанки. А в опустевшем тупике бетонная стена снова стала просто стеной — монолитной, цельной, без единой трещины. Лишь несколько пылинок медленно кружили в воздухе на том месте, где секунду назад стояла маленькая девочка. Изнанка приняла свою беглую пленницу. *** — Просыпайся! Ау! Вставай! Голос прозвучал не внутри сознания, а снаружи — настойчивый, звонкий, живой. Блондинка резко распахнула глаза, и в них отразился не холодный свет ламп лаборатории, а мягкие, золотистые лучи солнца, падающие из окна. Она села, тяжело и прерывисто дыша, сердце колотилось в висках в диком, паническом ритме. Ладони впились в мягкую, стеганую поверхность одеяла. Взгляд метнулся по сторонам, сканируя, оценивая угрозу. Угрозы не было. Совсем. Вокруг была просторная, уютная комната, залитая теплым светом. Пылинки танцевали в солнечных столбах. Напротив кровати стоял изящный туалетный столик с резным зеркалом, в углу — красивый старинный шкаф из темного дерева. Она лежала на большой, мягкой кровати с кружевным покрывалом, как принцесса в сказке. Ни ремней, ни стальных стен, ни запаха антисептика. Тишина была мирной, нарушаемой лишь пением птиц за окном. — Ну наконец-то! Я уж думал, ты вечность будешь спать! Девочка медленно повернула голову на звук. Перед кроватью стоял мальчик. На вид ему было десять, не больше. Соломенные волосы, веснушки на носу, открытое лицо с выражением живого любопытства и легкого раздражения. Он был одет в простые, но чистые штаны и рубашку. Блондинка еще несколько раз моргнула, пытаясь заставить мозг работать. Лаборатория, побег, тупик, щупальца, тьма... и вот это. Где логика? Где связь? Кто она здесь? Что за иллюзия? — Ты как? — спросил мальчик, наклонившись к ней. — Н... нормально, — выдавила она, и голос прозвучал хрипло и непривычно. Незаметно, под одеялом, она ущипнула себя за ногу, так сильно, что глаза наполнились слезами. Острая, колющая боль. Но ничего не изменилось. Комната не расплылась, мальчик не исчез. Единственное, что пришло — это четкое, ясное ощущение этой боли. Значит, не сон. Или сон невероятной реалистичности. — Я где? Я... умерла? Мальчик удивленно распахнул глаза, а потом рассмеялся — звонко, беззаботно. — Чего? Нет! Ты живее всех живых! Ты чего, забыла уже что ли? Он сел на край кровати, его лицо стало серьезным, но в глазах играли веселые искорки. — Это же я, Генри. Твой старший брат. Мы сейчас дома. Пока мама и папа... – Он на мгновение скривился, будто слова «мама и папа» были неприятны на вкус, но быстро отмахнулся. – ...на работе. Блондинка продолжала смотреть на него с немым недоумением. Брат. Генри. Дом. Каждое слово отскакивало от брони ее памяти, не находя внутри ни отклика, ни узнавания. Только пустоту и настороженность. — А ты — Илэс! — выпалил мальчик, видя ее растерянность. Он задумался на секунду, и в его взгляде промелькнула тень чего-то сложного — будто он что-то выдумывал на ходу, подбирая слова. Но это было мгновенно, и снова сменилось детской непосредственностью. — Вставай, соня. Тебе надо поесть, чтобы вернуть силы. Завтрак, вернее, уже обед, на столе. Я там кое-что... пытался приготовить. – Он потупился, слегка смущенный. – Не ругайся, ладно? Он протянул к ней руку — обычную, теплую, детскую руку, без перчаток, без шприца. Ждал. Илэс. Это имя тоже не отозвалось ничем. Но в его тоне, в его ожидании, в этой абсурдной, невозможной нормальности была странная, манящая сила. Осторожно, как дикое животное, прирученное к миске, она медленно откинула одеяло. Ноги коснулись теплого деревянного пола. Она не взяла его руку, но встала, все еще озираясь. Ее тело, помнившее только больничную рубашку, было одето в мягкую ночную сорочку. Все было чужое. Все было пугающе идеальное. Илэс... или та, кем она теперь должна была быть, сделала шаг. Потом еще один. Следуя за Генри, который болтал что-то про оладьи и кошку на крыше, она вышла из комнаты. В голове гудел хаос, но один вопрос звучал четче всех: если это ловушка, то зачем она так прекрасна? И кто, в конце концов, этот мальчик, называющий себя ее братом? Кухня была такой же солнечной и мирной, как и спальня. На деревянном столе стояли две тарелки. На них лежали несколько подгоревших оладий странной формы и стакан молока. Пахло домашней едой, а не стерильностью или страхом. Илэс сидела на краешке стула, движения ее были осторожными, механическими. Она брала вилку, смотрела на нее, как на неизвестный инструмент, потом медленно отламывала кусочек оладьи. Вкус был... обычным. Сладковатым, немного пригоревшим, теплым. Он не был похож на безвкусную питательную смесь из лаборатории. Каждый глоток молока казался странным и насыщенным. Она ела молча, под пристальным, но не враждебным наблюдением Генри, который уплетал свою порцию с видом заправского повара, довольного своим творением. Внутри нее все еще бушевала буря вопросов и недоверия. Эта реальность была слишком хрупкой, слишком правильной, чтобы быть правдой. Она ловила себя на том, что ищет скрытые камеры в резных карнизах, прислушивается к звукам за стенами, ожидая, что вот-вот распахнется дверь и войдут люди в черном. Но было только тихое жужжание мухи на окне и стук ее собственного сердца, постепенно замедляющего свой бешеный ритм. Она доела последний кусочек, отпила молока и поставила стакан на стол. Тишина повисла между ними — не неловкая, а натянутая, полная невысказанного. Она посмотрела на свои руки — маленькие, чистые, без следов от игл или ремней. Потом подняла взгляд на Генри. — А у тебя... тоже есть силы? — спросила она тихо, почти шепотом. Вопрос вырвался сам собой, продиктованный единственным знакомым ей контекстом существования. Если это не сон и не смерть, то что еще может объяснить этот прыжок из кошмара в идиллию? Генри замер с вилкой на полпути ко рту. Легкая, непринужденная маска на его лице дрогнула. Он медленно положил вилку, его взгляд стал серьезнее, взрослее. Он замялся, глядя куда-то мимо нее, в солнечные пятна на полу, явно подбирая слова, решая, что сказать. — Нам... не положено о них говорить, — наконец произнес он, и в его голосе впервые прозвучала осторожность, знание какого-то правила. — Особенно здесь. Стены... они иногда слышат. Но он видел ее взгляд — полный недоверия, ожидания подвоха, острой потребности понять. Он вздохнул, словно смирившись с нарушением этого негласного запрета. Оглянулся на дверь в прихожую, прислушался. В доме было тихо. — Только тихо, ладно? — прошептал он. Он протянул руку к центру стола, где стояла солонка — обычная, фарфоровая, в форме птички. Он не пошевелил ни единым мускулом на лице, лишь слегка сосредоточился. И солонка... дрогнула. Потом плавно, бесшумно, оторвалась от столешницы. Она повисла в воздухе, медленно вращаясь, пойманная в невидимую паутину силы. Пылинки вокруг нее заиграли в свете, подчеркивая реальность происходящего. Телекинез. Илэс застыла, глаза ее стали огромными. В лаборатории она видела многое, но всегда это было привязано к ней самой, к ее боли, ее страху, ее неконтролируемым выбросам. Здесь же мальчик, этот «брат», делал это спокойно, почти небрежно, как будто доставал конфету из кармана. Не для устрашения. Для демонстрации. Для доверия. Он так же плавно опустил солонку на место, точно в прежний круг, даже не сдвинув ее. Потом посмотрел на нее, и в его глазах теперь читалась не только осторожность, но и ответственность. — Видишь? — тихо сказал он. — Но... тебе сейчас лучше о своих не думать. Они... уставшие. Спутанные. Им надо отдохнуть. Он обвел рукой их уютную, безопасную кухню. — Здесь тебе не придется ими пользоваться. Здесь можно просто быть. Но когда ты окрепнешь... – Он умолк, и в его взгляде мелькнула та же тень, что и раньше — тень знания, которое не должно быть у обычного мальчика. — Я научу тебя. Многому научу. Как не бояться. Как делать так, чтобы не ломалось. Как прятать это ото всех. Но не сейчас. Он улыбнулся, и улыбка снова стала легкой, братской. — Сейчас — надо помыть посуду. И, может, сходить в сад. Солнце же светит. Илэс сидела, все еще переваривая увиденное и услышанное. Страх никуда не делся, но к нему прибавилось нечто новое — слабый, робкий росток надежды. И бесконечное любопытство. Если это ловушка, то ее механизм был непохож ни на что, с чем она сталкивалась раньше. А если нет... если это какой-то новый, странный, но возможный мир, то у нее здесь, возможно, впервые в жизни, появился... учитель. И он говорил не о контроле и подчинении, а об отдыхе и учебе. Она медленно кивнула, ее пальцы разжались вокруг края стола. Она встала и помогла собрать тарелки. Ее движения по-прежнему были осторожны, будто она боялась разбить хрупкую иллюзию одним неловким жестом. Генри, напротив, суетился как хозяин, ловко управляясь с губкой и теплой водой. Он что-то весело бормотал про то, как они могут сделать кормушку для птиц, и его болтовня, такая обыденная, начинала заполнять тишину в ее голове, вытесняя вой сирен. Они вышли в сад через скрипучую деревянную дверь. Илэс замерла на пороге, впервые за долгое время ощутив на лице не искусственный свет ламп, а настоящее, живое тепло солнца и легкий ветерок, пахнущий травой и влажной землей. Пространство вокруг было небольшим, уютным, окруженным невысоким забором. Цвели какие-то простые, яркие цветы, в дальнем углу росла старая яблоня. — Здесь можно всё, — сказал Генри, сбрасывая сандалии и закатывая штаны. Он зашагал по траве босиком. — Бегать, кричать, лежать. Никто не сделает замечания. Только цветы не топчи, мама... они маме нравятся. Он сказал это так естественно, что Илэс невольно посмотрела на свои босые ноги, стоящие на прохладных деревянных досках крыльца. Она сделала шаг вниз, потом еще один. Трава оказалась мягкой и колючей одновременно. Ощущение было настолько новым и сильным, что она на мгновение закрыла глаза. Никакой сигнализации. Никаких наблюдателей. Она села на старую, выгоревшую на солнце скамейку, а Генри устроился рядом, вытянув ноги. — Ты помнишь что-нибудь? — спросил он негромко, уже не играя в беззаботного братца. Его вопрос был тихим и серьезным. Илэс покачала головой. Помнила только бетон, страх, боль и всепоглощающее желание бежать. И тени, что утащили ее сюда. Она не знала, можно ли говорить об этом. Опасно ли. — Ничего, — прошептала она. — Только что я проснулась здесь. А до этого... была тьма. Генри нахмурился, глядя куда-то вдаль, за забор, будто видел то, чего не могла видеть она. — Тьма... это Изнанка. Она иногда забирает тех, кто потерялся. Но она же и возвращает. В другие места. – Он посмотрел на нее. — Ты не потерялась. Ты пришла сюда. Это хорошо. Здесь безопасно. Пока. Он сказал последнее слово так тихо, что его почти унес ветерок. Но Илэс услышала. «Пока». Это слово было ключом, маленькой трещинкой в идеальной картинке. Оно означало, что эта безопасность условна. Что правила есть. И что Генри знает о них больше, чем показывает. — А они... мама и папа... — она с трудом выговорила эти слова, — ...у них тоже есть силы? Генри резко обернулся к ней, его глаза стали острыми, почти испуганными. — Нет! — вырвалось у него, и он тут же понизил голос, оглядываясь на дом. — Нет. Им... им нельзя знать. Ни про наши, ни про что. Они думают, что мы обычные. Они так хотят думать. Это самое важное правило, Илэс. Самое-самое главное. Никогда, слышишь, никогда не показывай им ничего. И не говори. В его голосе звучала не детская угроза, а настоящий, выстраданный страх. Страх, который она понимала на уровне инстинкта. Это был тот же страх, что гнал ее по коридорам лаборатории — страх быть обнаруженной, быть другой. — Они добрые? — спросила она еще тише. Генри задумался. — Они... занятые. И уставшие. Они работают, чтобы у нас был этот дом. И сад. – Он потрогал пальцами лепесток ромашки. — Они просто другие. Из другого мира. А наш мир... он должен быть здесь, внутри. И между нами. Он ткнул пальцем себе в грудь, потом осторожно — в ее. Наступила тишина, наполненная пением птиц и жужжанием пчел. Илэс смотрела на свои руки, лежащие на коленях. Внутри нее, под слоем настороженности и усталости, что-то начинало шевелиться. Не сила, не желание ломать. А нечто иное. Жажда понять этот новый набор правил. Жажда научиться этой тихой, скрытной силе, о которой говорил Генри. Жажда просто сидеть на солнце и не бояться. — Ты научишь? — спросила она, наконец подняв на него взгляд. — Как прятать? Как... не бояться? Генри встретил ее взгляд и медленно, очень серьезно кивнул. — Научу. Обязательно. Но всему свое время. Сначала — надо просто быть тут. Запомнить, как пахнет трава. Как греет солнце. Чтобы было что защищать, когда придет время. Он вскочил со скамейки. — А сейчас давай найдем червей для рыбалки! Или... или сделаем куклам из лопухов домик под яблоней! Он снова стал просто мальчишкой, зовущим сестру поиграть. Она осторожно встала со скамейки и сделала шаг к нему, к яблоньке, к этой игре, которая была первым, самым важным уроком — уроком как жить, когда ты не просто объект под номером. *** Прошло несколько дней. Время в этом доме текло иначе — не линейными отрезками между проверками и процедурами, а плавными, солнечными волнами: завтрак, игры в саду, тихие вечера, когда «родители» — усталая женщина с добрыми морщинками у глаз и молчаливый мужчина в простой одежде — возвращались домой. Они были... нейтральными. Не ласковыми, но и не жестокими. Они спрашивали про уроки (которых не было), кивали, когда Генри что-то оживленно рассказывал, и погружались в свои тихие дела. Для Илэс они были скорее частью пейзажа, частью декораций этой сложной игры под названием «нормальная жизнь». Но под слоем этой показной идиллии зрели странности. Маленькие, почти невидимые глазу трещины в реальности. Их Илэс отмечала отдельно. Событие первое: Зеркало в прихожей. На второй день Илэс, проходя мимо, мельком увидела в нем свое отражение. Девочка в чистом платьице, светлые волосы аккуратно заплетены в косы благодаря усилиям Генри. Но в глазах у той девочки в зеркале на долю секунды промелькнуло не ее собственное смятение, а абсолютная, бездонная пустота, как в той Изнанке. Илэс резко обернулась — за ней никого не было. Когда она снова посмотрела в зеркало, отражение было обычным, лишь чуть более бледным. Генри, увидев ее испуганное лицо, просто покачал головой и прошептал: Не смотри подолгу. Иногда оно отражает не то, что снаружи, а то, что внутри. Особенно у нас. Событие второе: Ночные шорохи. По ночам дом издавал звуки. Не скрип половиц, а что-то иное. Шепот из-за стен, будто кто-то перекатывал гальку в соседней комнате, которой не существовало. Однажды Илэс проснулась от ощущения, что по ее одеялу медленно ползет что-то холодное и невесомое. Она замерла, не в силах пошевелиться, пока ощущение не исчезло так же внезапно, как появилось. Утром Генри, заметив ее синяки под глазами, молча положил под ее подушку гладкий, теплый камушек. От плохих снов — сказал он. И шепоты за стеной на следующую ночь стихли. Событие третье: Книга, которой не было. В гостиной стоял шкаф с книгами в потрепанных переплетах. Илэс, пытаясь «запомнить, как пахнет дом», потянулась к одной. Это был сборник сказок. Но когда она открыла его, вместо букв страницы были заполнены ровными, гипнотическими рядами нулей и единиц, которые на глазах медленно перетекали, образуя странные, геометрические узоры. Она захлопнула книгу. Через час, под предлогом игры в прятки, она снова подошла к шкафу. Той книги не было. На ее месте стоял старый учебник по географии. Событие четвертое, и самое важное: Урок. Через пять дней Генри привел ее в дальний угол сада, под густую крону яблони, скрывающую их от окон дома. — Пора, — тихо сказал он. — Сегодня первый урок. Не силе. Контролю. Твоя сила... она как дикий зверь. Испуганный и злой. Ее нельзя выпускать. Ее нужно... уговорить. Он сел на траву напротив нее. — Закрой глаза. Дыши ровно. И ищи внутри себя не взрыв, а тихое место. Точку покоя. Как центр бури. Илэс попыталась. Но внутри нее была только память: гул сирен, боль от уколов, холод дула автомата. Ее дыхание сбилось. Рядом, на земле, засохшая ветка неожиданно треснула и раскололась пополам с тихим щелчком. — Видишь? — голос Генри был спокоен. — Ты думаешь о страхе, и она реагирует на страх. Дай ей другой якорь. — Какой? — выдохнула она, с трудом открывая глаза. — Воспоминание. Но не из... Отсюда. Запах хлеба, который пекут утром. Тепло этого камня в руке. Мое обещание научить тебя. Держись за это. Она снова закрыла глаза. Вместо сирен попыталась услышать жужжание пчелы. Вместо боли — вспомнить вкус тех нелепых оладий. Вместо страха — ощутить теплый камушек в кармане платья. Это было невероятно трудно. Сила внутри булькала и рвалась наружу, как кипяток. Но на секунду, всего на долгую, выдохнувшую секунду, она поймала состояние хрупкого равновесия. Внутри воцарилась тишина. Не пустота, а именно тишина. Она открыла глаза. Генри улыбнулся — не своей обычной детской ухмылкой, а улыбкой понимания, почти гордости. — Вот видишь. Первый шаг. Теперь запомни это чувство. Это твой щит. И твой замок. В этот момент с крыши дома сорвался и упал в траву старый, рассохшийся кирпич. Он упал бы им прямо на головы, если бы не завис в воздухе в полуметре над землей, окруженный легким синеватым свечением. Его удерживала не Илэс. Генри даже не смотрел в ту сторону. Он просто сидел, сосредоточенный, его брови были слегка сдвинуты. — И твой ключ, — добавил он, и кирпич плавно отплыл в сторону и мягко опустился в куст смородины. — Всегда помни: твоя сила — это ты. Не то, что с тобой сделали. Не то, чего ты испугалась. Это часть тебя. И ты должна быть сильнее ее, а не она — сильнее тебя. Этот урок стал переломным. Странности дома никуда не делись. Порой еда на вкус казалась чуть слишком идеальной, словно картон, имитирующий вкус. Порой в окне соседнего дома, которое должно было быть пустым, мелькала тень. Но теперь у Илэс было не просто непонимание, а точка опоры — внутри нее самой и в лице брата, который был проводником в этом причудливом, поддельном, но отчаянно защищаемом мире. Она поняла главное: это не спасение. Это передышка. И школа. И, возможно, подготовка к чему-то, о чем Генри пока боялся сказать вслух. Но сейчас, сидя под яблоней и чувствуя, как внутри затихает буря, впервые за всю свою короткую и страшную жизнь, она чувствовала не безысходность, а направление. Прошли недели. Илэс — или та, кто постепенно училась быть Илэс, — начала привыкать к ритму этого странного существования. Уроки под яблоней стали ежедневным ритуалом. Сначала это была просто тишина внутри. Потом — удержание этой тишины, когда Генри бросал рядом сосновые шишки, стараясь ее отвлечь. Однажды она удержала равновесие, даже когда он нечаянно крикнул ей прямо в ухо, изображая испуг. Шишка рядом с ней лишь слегка дёрнулась, но не взлетела в воздух и не разлетелась на щепки. Это была маленькая, но огромная победа. Странности же в доме не прекращались, они лишь меняли характер, становясь частью фона, но оттого не менее тревожными. Событие пятое: Родители-призраки. Илэс стала замечать, что «родители» иногда вели себя... циклично. Вечером мама могла сказать одну и ту же фразу о погоде с одинаковой интонацией два дня подряд. Папа в одно и то же время вставал и поправлял одну и ту же картину на стене, будто заведённый механизм. Однажды, проснувшись ночью за водой, Илэс увидела, как они оба стояли в темноте гостиной, абсолютно неподвижные, лицом к стене. Она замерла в ужасе, но через минуту они синхронно развернулись и молча пошли в свою спальню, не замечая её. Утром они были обычными — усталыми, молчаливыми, нормальными. Когда она осторожно спросила об этом Генри, он лишь побледнел и прошептал: Они спят. Иногда ходят во сне. Не буди их. Никогда. Событие шестое: Сад, который рос не так. Сад за забором, который должен был быть соседским, иногда менялся. В один из дней вместо обычного огорода за штакетником виднелась полоса абсолютно чёрной, словно обугленной, земли. На следующий день там снова зеленели капуста и морковь. Генри, увидев её взгляд, просто сказал: Изнанка близко. Она просачивается в слабые места. Наш дом... он держится. Но щели есть. Событие седьмое, и самое тревожное: Гость. Как-то раз, когда «родители» были на работе, а они с Генри раскрашивали камушки у крыльца, калитка скрипнула. Вошёл почтальон. Обычный мужчина в униформе. Но что-то было не так. Его улыбка была слишком широкой, почти до ушей, а глаза не моргали. Он протянул Генри конверт. — Для хозяев, — сказал его голос, плоский, как звук из дешёвого динамика. Генри взял конверт, кивнул. Но Илэс увидела, как его рука дрожала. Почтальон не уходил. Он стоял и смотрел на Илэс. Его взгляд был липким, изучающим. — Новая, — произнёс он тем же безжизненным тоном. — Объект 001. Нужна отметка. Илэс почувствовала, как внутри всё сжимается в ледяной ком. Он знал. Знает её номер. Из той жизни. Генри резко шагнул вперёд, заслонив её собой. — Ошибка, — сказал он твёрдо, и в его голосе прозвучала недетская властность. — Здесь только Илэс. Моя сестра. Документы проверены. Вы ошиблись домом. Между мальчиком и почтальоном повисло напряжённое молчание. Воздух зарядился статикой. Илэс почувствовала, как её собственная сила, испуганная и злая, рвётся наружу, желая стереть этого человека с улыбкой-маской в пыль. Она изо всех сил вцепилась в то тихое место внутри, в запах краски на камнях, в тепло спины Генри перед ней. Почтальон наконец мигнул. Один раз. Медленно. — Ошибка, — повторил он монотонно. — Извините. Он развернулся и вышел за калитку. Когда он скрылся из виду, конверт в руке у Генри рассыпался в мелкий серый пепел. Генри обернулся. Его лицо было белым как мел. — Видишь? — его голос дрогнул. — Они ищут. Иногда проверяют. Этот... был почти настоящий. Но не до конца. Глиняный солдат. Он схватил её за руку. — Запомни, Илэс. Твоё имя — твой щит. Твоя история здесь — твоя крепость. Ты должна верить в неё сильнее, чем они верят в свои номера. Это единственный способ спрятаться. Этот инцидент всё изменил. Илэс поняла, что этот дом — не просто убежище. Это форпост на границе двух миров. И Генри — не просто брат-учитель. Он страж. И он явно ждал её. Готовился к её появлению. Вечером того же дня, когда в доме воцарилась привычная тишина, Генри привел её не в сад, а в подвал — место, куда им было строго-настрого запрещено спускаться «родителями». Там, за старыми ящиками, он отодвинул половицу. Внизу лежала не земля, а... пустота. Но не Изнанка. Светящаяся, похожая на млечный путь, сеть тонких серебристых нитей, уходящая в темноту. — Это что? — прошептала Илэс. — Корни, — так же тихо ответил Генри. — Корни этого места. Нашей реальности. Она искусственная, Илэс. Созданная. Как теплица для нас. Но корни настоящие. Они тянутся... в другие такие же теплицы. К другим, как мы. Он посмотрел на неё, и в его глазах горела решимость. — Я научил тебя тишине. Научил прятаться. Скоро придёт время учиться другому. Как находить других. Как укреплять стены. И, если придётся... как сражаться за это солнце над головой. Потому что оно наше. И мы его больше никому не отдадим. Илэс смотрела на светящуюся паутину под ногами. Страх был. Но сильнее страха было другое чувство — принадлежности к тайне. К долгу. К настоящей семье, состоящей не из глиняных солдат и спящих призраков, а из тех, кто помнит и кто защищает. Она кивнула, больше не задавая вопросов. *** Прошел примерно месяц. Призрачная стабильность стала почти привычной. Илэс научилась отличать спящие дни родителей от активных, знала, в какую щель забора лучше не смотреть подолгу, и могла удерживать внутреннюю тишину почти целых десять минут, даже когда Генри бросал в нее из-за угла мокрыми комками земли. В тот день Генри выглядел особенно сосредоточенным. Он накормил ее завтраком, убрал посуду, а потом взял свой потрепанный рюкзак. — Мне нужно отлучиться. Ненадолго, — сказал он, избегая ее взгляда. — Проверить одну вещь на окраине. Ты останешься здесь. Помни все правила: не выходить за забор, не привлекать внимание, если кто-то чужой постучит — не отзываться, делать вид, что дома никого нет. — Куда ты идешь? — спросила Илэс, и в груди кольнул знакомый холодок одиночества. — В место, где садятся батарейки у солнца, — ответил он загадочно, но в его тоне не было шутки. Он положил ей на ладонь все тот же теплый камушек. — Держись за это. Я скоро вернусь. Дом будет держаться, пока ты в нем. Он вышел, и тишина, наступившая после скрипа калитки, была иной — густой, настороженной, будто дом затаил дыхание. Илэс бродила по пустым комнатам, пытаясь занять себя. Она протирала пыль с не пылящих поверхностей, переставляла книги, которые всегда возвращались на свои места. В конце концов, она оказалась в длинном, темноватом коридоре, где висели семейные фотографии со смазанными лицами и стояли огромные, тяжелые напольные часы в резном деревянном корпусе. Часы громко, размеренно тикали: «ТИК-ТАК, ТИК-ТАК». Звук, обычно фоновый, теперь заполнил собой всю вселенную. Илэс остановилась напротив них, завороженная. Маятник качался за стеклом, мерно, гипнотически. Ее взгляд прилип к крутящимся шестеренкам, к блестящему циферблату. Время, которого у нее никогда не было в достатке, здесь текло так уверенно, так громко. «ТИК-ТАК». Звук стал отдаваться в висках. «ТИК-ТАК». Сердце начало подстраиваться под этот ритм. «ТИК-…» И вдруг тиканье исказилось. «Тик-шшш-так-скр-скр». Из-под резного козырька часов, из щелей в дереве, из самого циферблата резво, стремительно выползли пауки. Не обычные, маленькие. А черные, блестящие, размером с кулак, с длинными, суетливыми лапами. Они сползали по стенке часов, падали на пол и немедленно начинали разбегаться в разные стороны, их множество отражалось в полированном паркете. Илэс отпрянула, вскрикнув. В тот же миг лампочка под потолком коридора начала яростно моргать, выстреливая в темноту ослепительными вспышками и погружая все в густую, фантомную тьму. В эти доли секунды темноты пауки казались больше, ближе, их было больше. В свете — они замирали, лишь шевеля лапами. Она развернулась и бросилась к входной двери, к солнечному квадрату за стеклом верхней фрамуги. Ее ладонь вжалась в ручку. Она дернула. Дверь не поддалась. Она дернула сильнее, отчаяние сжимая горло. Тишины внутри не было, был только нарастающий ужас. Она прильнула к стеклу, чтобы увидеть засов, и увидела другое: снаружи дверь была густо заколочена старыми, почерневшими досками, через щели между которому пробивался не солнечный свет, а багровое, неровное зарево. Дом горел. Запах гари, которого секунду назад не было, ударил в ноздри — едкий, удушливый, сладковатый. Из-под двери повалил едкий дым. Огонь затрещал за стенами, будто голодный зверь. Тепло стало осязаемым, жалящим кожу. — Генри! — закричала она, стуча кулаками по твердой, неподатливой древесине. — ГЕНРИ! Доски не поддавались. Она ударила по ним силой, неконтролируемым выбросом отчаяния. Доска треснула, но за ней оказалась следующая, и следующая — бесконечная стена. Пламя уже лизало потолок коридора, обои скукоживались, пауки исчезли, сгорев в первых же языках огня. Воздух стал обжигающим. Илэс отчаянно задыхалась, больше от паники, чем от дыма. Ее взгляд упал на часы. Они все еще тикали, их маятник качался в самом сердце огня, не плавясь. Ее силы рвались наружу, чтобы разрушить, разнести это пекло в щепки. Но что они разрушат? Дом? Себя? Последнюю связь с Генри, который сказал «дом будет держаться»? Между кашлем и черными кругами перед глазами она из последних сил вцепилась в память. Не в образ Генри. А в ощущение. В тепло камня в ее кармане. В тишину под яблоней. В обещание «научу тебя». Она сжала камень в кулаке так, что он врезался в кожу. И тогда мир не разлетелся на осколки. Он… схлопнулся. Звук пожара, жар, запах гари — все исчезло в одно мгновение, будто выключенный телевизор. Ее собственный крик оборвался. Наступила абсолютная, вакуумная тишина и темнота. Она не падала, она просто перестала ощущать что-либо, кроме стремительного, немого падения в черную бездну без начала и конца. Она очнулась от резкой, знакомой боли в висках и во всем теле. Не от ожогов, а от той старой, глубокой ломоты, что жила в костях после долгого лежания. Воздух пах стерильным холодом, озоном и антисептиком. Не гарью. Не травой. Она тяжело дышала, пытаясь сфокусировать взгляд, поймать опору. Белый потолок. Решетка лампы дневного света, мерцающая с частотой, от которой болели глаза. Жесткий матрас под спиной. Холод металлических браслетов, слабо, но ощутимо сковывающих запястья. Медленно, с тихим скрипом, в поле ее зрения склонилась фигура в белом халате. Чистый, отглаженный воротничок. Холодные, оценивающие глаза за стеклами очков. И знакомое, ненавистное лицо, тронутое едва уловимой, ледяной улыбкой удовлетворения. Доктор Валайтес. Не сгоревший. Не исчезнувший. Настоящий. Он внимательно посмотрел на показания какого-то прибора за ее головой, затем перенес взгляд на нее. Его губы растянулись в том же, что и месяц назад, профессионально-спокойном выражении. — Ну, вот и все. Добро пожаловать обратно, Объект Ноль-Ноль-Один, — его голос был ровным, без эмоций, словно он констатировал температуру в комнате. — Довольно длительный и… интенсивный эпизод. Рекордный, можно сказать. Целых тридцать один день глубокой иммерсивной симуляции. Поздравляю. Ваша психика оказалась устойчивее, чем мы предполагали. – Он сделал небольшую паузу, давая словам просочиться в ее сознание, смешаться с еще живым ощущением теплого камня в ладони, которого уже не было. — С возвращением в реальность. *** — Они забрали тебя у меня. Дважды, — произнёс он, и в этих словах прозвучала вся история их проклятого родства. Сначала — в лаборатории, когда её вырвали из-под его начинающегося влияния, изолировали, пытались «исправить». Второй раз — сейчас, когда эта группа наивных подростков и сломленных взрослых дала ей то, чего он дать не мог: иллюзию выбора, привязанность, нечто, похожее на любовь. Его безликая тень, колышущаяся перед ней, будто сгустилась. — И ты считаешь, что лучше выбрать ту реальность, — он сделал едва уловимый жест, и в воздухе на миг промелькнули искажённые, словно под дурным зеркалом, образы её друзей: Уилла, рисующего в комнате , Стива с его напускной бравурностью, Лукаса, не отходящего от Макс, — нежели ту, которую я могу тебе дать? «Ту реальность» он презрительно отвергал. Реальность слабости, боли, потерь, хрупких связей, которые рвутся так легко. Ту, что предлагал он, он проецировал не как картинку, а как ощущение. Чувство абсолютной, неоспоримой силы. Отсутствие страха. Способность мстить за каждую униженную секунду в лаборатории, за каждый испытанный ужас. Это была не просто власть— это было обещание стать архитектором нового порядка, где боль будет не тем, что терпят, а тем, что причиняют. И где они с Элис, два Первых, будут стоять на вершине, не просто выжившие, а победители. Искушение висело в отравленном воздухе, тяжёлое и сладкое, как угарный газ. Оно апеллировало не к добру в ней, а к самой глубокой, затаённой боли и гневу, которые она годами носила в себе, как шрамы. Элис молчала. Её дыхание, казавшееся единственным реальным звуком в этом искажённом пространстве, было резким и прерывистым. Слова Векны вибрировали в её костях, находили отклик в самых тёмных уголках памяти: холодные стены лаборатории, чувство себя подопытным животным, всепоглощающее одиночество. Он предлагал не просто силу. Он предлагал справедливость. Жестокую, абсолютную и понятную. — Они слабы, — продолжил Векна, и его голос стал почти ласковым, что было ужаснее любого крика. — Они цепляются за свои хрупкие жизни, как утопающие за соломинку. Они будут бояться тебя. А потом… они будут просить у тебя пощады. Разве это не лучше, чем их жалкая, полная страха симпатия? В воздухе перед ней замерцал новый образ. Не искажённый, а нарочито идеальный. Она видела себя — сильную, непоколебимую, стоящую среди руин Хоукинса, над которым простиралось багровое небо Изнанки, ставшее новым порядком. Страх на лицах был не знакомым ей ужасом жертвы, а благоговейным трепетом перед её силой. И рядом с ней, в качестве равного, тень Векны. Картина была отвратительна… и на какую-то долю секунды — невыразимо притягательна для той части её, что устала быть жертвой. Но затем, сквозь ядовитый соблазн, прорвалось другое. Не образ, а ощущение. Не из его проекций, а из её собственной, настоящей памяти. Тёплое, неловкое объятие Хоппера. Тихое, понимающее « Уилл тоже будет рад» от Джойс. Упрямая, полная веры улыбка Лукаса.Мягкая кофта Уилла.Даже вечное ёрничество Дастина. Это не были хрупкие соломинки. Это были корни. Корни, которые она, сама того не желая, пустила в почву того самого «слабого» мира. — Их симпатия… — голос Элис прозвучал впервые, хрипло, с трудом выталкивая слова из сжатого горла. — Она не основана на страхе. И в этом… её сила. Она сделала шаг назад, не от страха, а чтобы создать дистанцию, мысленную и физическую. — Ты предлагаешь мне стать новым Валайтесом, — продолжила она, и в её глазах вспыхнуло давнее, знакомое пламя. — Только с большей силой и большей жестокостью. Ты предлагаешь заменить одну тюрьму на другую, более просторную, где я буду надзирателем. Но это всё равно будет тюрьма. Твоя. И моя. Векна замер. Ласковость исчезла из его присутствия, сменившись леденящим холодом. — Так ты выбираешь их, — прозвучало не как вопрос, а как приговор. — Выбираешь быть слабой. Выбираешь страдать вместе с ними, когда я сравняю их мир с пеплом. — Я выбираю не страдать из-за них, — парировала Элис, и её голос окреп. Она вспомнила, за что сражалась с Тарраском. Не за власть. А чтобы защитить. — Я выбираю бороться за них. И, если понадобится, против тебя. Мы не одно целое, Генри. Мы — последствия одной и той же ошибки. Но я не собираюсь повторять её. Я собираюсь её исправить. В этот момент связь между мирами, натянутая до предела, дрогнула. С реального поля, сквозь слои кошмара, донесётся отдалённый, но яростный крик Уилла, полный не боли, а гнева и защиты. И слабый, но упрямый свет — не от фонаря, а от той самой хрупкой человеческой связи — на мгновение прорезал багровую мглу Изнанки, коснувшись её сознания. Это был не образ, созданный Векной. Это была реальность. Их реальность. И она сделала свой выбор. Ответ Элис стал не просто отказом. Он был актом неповиновения, разрывающим самую основу его планов. Молчаливое, леденящее бешенство, исходившее от Векны, стало осязаемым — багровый воздух вокруг них загустел и затрепетал. Он не закричал. Он действовал. Невидимый удар чудовищной силы, словно кувалда, сотканная из чистой ненависти, обрушился на Элис. Её отбросило назад, как тряпичную куклу. Она ударилась о сухую, растрескавшуюся землю Изнанки, и боль пронзила рёбра и спину. Воздух вырвался из лёгких с хрипом. Но она не замерла. Инстинкт, отточенный в лаборатории и на полях сражений с ужасами, сработал быстрее мысли. Ещё лёжа, она вцепилась взглядом в искажённую фигуру Векны. Её собственная сила, та самая, что он назвал своим «даром», вспыхнула в ответ — не как тёмное искушение, а как оружие защиты. Она не стала отбрасывать его. Она сконцентрировалась точечно. Раздался противный, влажный хруст, похожий на ломающиеся сухие ветки. Обе руки Векны неестественно вывернулись в локтевых и плечевых суставах, приняв невозможные углы. Он даже не вскрикнул от боли — физическая агония, казалось, была для него лишь досадной помехой. Но его движение нарушилось. Однако он был не Тарраск. Он был источником. Прежде чем Элис смогла сомкнуть мысленную хватку на чём-то ещё, он ответил. Элис почувствовала, как невидимые тиски сжали её со всех сторон и резко подняли в воздух. Давление выгибало её тело, выжимало последний воздух из груди. Она зависла в метре от земли, беспомощная, как насекомое на булавке. В его силе не было ярости — лишь холодная, методичная попытка сломать. Но сломать её было не так просто. Агония рождала ярость, а ярость — фокус. Из последних сил, борясь с удушьем и болью, она снова сузила своё внимание. Не на всём его теле, а на одной точке. Его левая нога, в колене, снова издала тот же чудовищный хруст, но громче. Кость, связки — всё это скрутилось и подломилось под нефизическим воздействием. Векна, наконец, пошатнулся. Концентрация на Элис ослабла на долю секунды. Этого было достаточно. Она рухнула на землю, откатываясь в сторону. Поднимаясь на колени, она не просто толкнула его силой. Она вдавила его. Ту самую вывернутую ногу, вместе с ним самим, с чудовищным давлением воткнула в багровую глину Изнанки по самое бедро, как вязкий, живой бетон. На мгновение воцарилась тишина, нарушаемая только свистящим дыханием Элис и едва уловимым шипением, исходившим от обездвиженной, но не побеждённой фигуры Векны. Он не смотрел на неё. Он «смотрел» куда-то внутрь себя, в свою ярость. Багровый свет вокруг них запульсировал тревожнее, и сама ткань Изнанки застонала, как живая. Он не просто злился. Он был оскорблён до глубины своей искажённой сущности. И собирался ответить не точечными ударами, а чем-то гораздо более масштабным и разрушительным. Тишина длилась не больше удара сердца. Затем Векна издал звук — не крик, а низкочастотный гул, исходивший не из горла, а из самой его сущности. Это был звук ломающейся реальности. Его тело, застрявшее в земле, не шевельнулось. Вместо этого вокруг Элис пространство взорвалось. Багровая глина под её ногами вздыбилась, превратившись в десятки острых, костяных шипов, рвущихся снизу. Одновременно с клубящегося «неба» обрушился град из сгустков тёмной, липкой энергии, каждый из которых жёг кожу и парализовал мышцы ледяным холодом. Он атаковал не её саму, а всё пространство вокруг, пытаясь раздавить, поглотить, стереть с лица этого подобия мира. Элис отпрыгнула, её разум работал на пределе. Она не пыталась парировать каждую атаку — это было невозможно. Она концентрировалась на защите. Мысленным усилием она создавала вокруг себя невидимые щиты, вспучивала землю перед собой барьерами, сбивала самые опасные сгустки энергии короткими, резкими телекинетическими тычками. Каждое такое действие отнимало чудовищные силы. Она не ранила его, а лишь отбивалась, и этого было недостаточно. Он был средоточием этой реальности, а она — чужеродным элементом, который пытался выдавить. — Ты сопротивляешься неизбежному, — его голос прозвучал со всех сторон одновременно, заглушая грохот атак. — Каждая твоя мысль, каждый всплеск силы — мои. Ты питаешь меня своим сопротивлением. Ты лишь продлеваешь агонию. И в его словах была страшная доля правды. Она чувствовала, как её собственная энергия, сталкиваясь с его, частично поглощается им, обращается против неё же. Это был бой не на равных. Он мог вечно черпать силу из Изнанки, пока она не сгорит дотла. Нужно было менять тактику. Защита вела в тупик. Воспоминание вспыхнуло в её сознании, яркое и чёткое, как удар молнии. Не образ друга, а ощущение — то самое, что она почувствовала, разрывая связь с Тарраском в лаборатории. Это была не грубая сила, а тонкое, хирургическое вмешательство. Поиск слабого места в чужеродной системе и её нарушение. Она перестала отбиваться. Вместо этого, уворачиваясь от очередного шипа, она прислушалась. Не к его словам, а к самому полю битвы, к потокам энергии, исходившим от Векны. Она искала не физическую уязвимость, а узловую точку его концентрации, место, где его воля воплощалась в действие. И она нашла её. Не в его теле, а в том самом, тонком, невидимом канале, что связывал его с землёй Изнанки, из которой он черпал силу для этих масштабных атак. Это было похоже на пуповину, питающую его гнев. Собрав остатки сил в тугой, раскалённый шар концентрации, Элис не стала бить. Она вонзила в этот поток своё сознание, как ледоруб. Не чтобы перерубить — это было невозможно. Но чтобы перенаправить. Хотя бы на долю секунды. Эффект был мгновенным и хаотичным. Шипы, рвущиеся из земли рядом с ней, вдруг изогнулись и вонзились друг в друга. Сгустки энергии, летевшие с неба, столкнулись в воздухе, породив ослепительную, немую вспышку, которая на миг окрасила всё в слепящую белизну. А главное — сама фигура Векны дрогнула. Искажённый гул превратился в яростный, болезненный рык. Его связь с Изнанкой на миг фальсифицировала, и он по-настоящему ощутил боль от своих же вывернутых конечностей и сломанной ноги. Это был её шанс. Не чтобы убить — она знала, что не сможет. Но чтобы сделать единственное, что имело смысл. Пока он был дезориентирован, она всей мощью своего разума, всем желанием вернуться в свой хрупкий, настоящий мир, ударила не по нему, а по собственной связи с этим местом. Это было похоже на то, как перерезать якорный канат, находясь в открытом море во время шторма. Больно, страшно и смертельно опасно. Багровый мир вокруг неё затрещал, как гниющее стекло, и начал распадаться. Мир Изнанки трещал и сыпался, как сухая глина. Багровый свет мерцал, уступая место проблескам ужасающей, неструктурированной пустоты. И сквозь этот коллапс, в самом конце того тоннеля, что образовался от её удара по собственной связи, Элис увидела это. Портал. Небольшой, нестабильный, похожий на дрожащее зеркало, висящее в воздухе. Сквозь него просачивался холодный, серый свет настоящей ночи, запах мокрой травы и дыма — запах её мира. Это был путь назад. Хрупкий, готовый исчезнуть в любую секунду. Надежда, острая и болезненная, вонзилась в её грудь. Она рванула вперёд, не думая, игнорируя боль в каждом мускуле. Её ноги, подбитые и дрожащие, с трудом находили опору на разваливающемся грунте. Но Векна оправился быстрее. Его ярость теперь была слепа и всепоглощающа. Он не стал создавать новые шипы или метать сгустки энергии. Он поступил проще и страшнее. Сама земля под её ногами ожила. Она превратилась в трясину из багровых щупалец, которые обвивали её лодыжки, цеплялись за брюки, тянули вниз, с каждым мгновением замедляя её бег. Воздух перед порталом сгустился в почти непроницаемую, студенистую стену, давящую на грудь и высасывающую остатки воздуха. — НЕ ОТПУЩУ! — его голос гремел уже не в голове, а со всех сторон, сотрясая рушащуюся реальность. — НИКОГДА! Элис почти захлебнулась. Портал был так близко — всего двадцать, пятнадцать шагов. Но каждый из них давался как через бетонную стену. Щупальца рвали кожу, стена из воздуха давила на грудную клетку. Она чувствовала, как её силы, и без того на исходе, тают с катастрофической скоростью. Отчаяние переплавилось в ярость. Ту самую, дикую, которую он в ней и культивировал. Но она направила её не на разрушение мира, а на единственную цель — прорваться. Собрав в кулак всё, что осталось, она не стала отталкивать щупальца. Она скрутила их. Мысленным усилием, острым и безжалостным, она рванула их в узлах, где сгустки энергии Векны были наиболее плотными. Раздался звук, похожий на рвущуюся паутину из стальных тросов. Щупальца ослабли. Затем, не останавливаясь, она не стала пробивать воздушную стену. Она сфокусировалась на самом Векне. На том самом вывернутом колене, в котором уже была повреждена структура. Она мысленно вцепилась в это место и не просто дёрнула, а выкрутила сустав с такой силой, с какой выворачивают ветку у самого ствола. В искажённом пространстве прозвучал не крик, а оглушительный, костяной хруст, смешанный с чем-то вроде шипения разрываемой энергии. Фигура Векны вдали дернулась в судороге, и давление воздушной стены на миг ослабло. Этого было достаточно. Элис, хрипя, вырвалась из остатков щупалец и бросилась к порталу. Десять шагов. Пять. И тут она почувствовала это. Не внешнее давление. Не боль. Нечто гораздо более страшное. Изнутри. Будто чёрный, вязкий паралич начал подниматься по её жилам от самого сердца. Её собственная сила, та самая, что была её оружием и частью её сущности, внезапно заглохла. Не потому что иссякла, а потому что её заглушили. Как будто кто-то нажал на внутренний выключатель. Это было ощущение ледяной пустоты, ужасающей немоты в той части себя, которая всегда отзывалась на её зов. Это был его последний, отчаянный трюк. Попытка не удержать её тело здесь, а отключить ту самую способность, что делала её особенной, что позволяла бороться. Оставить её беспомощной, обычной, сломленной — и уже тогда забрать. Портал был в двух шагах. Она могла видеть за ним клочок поля, тёмную траву. Но её ноги стали ватными, а разум затуманился волной накатывающей слабости и паники. Она протянула руку к дрожащему свету, но движение было медленным, тягучим, как в кошмаре. Хаос достиг апогея. Одержимые, яростно рвущиеся сквозь огненную завесу вдруг замерли. Их движения стали резкими, нескоординированными, будто кукловод на миг потерял над ними контроль. А затем, один за другим, они начали рассыпаться. Не падать, а именно распадаться — их тела теряли форму, превращаясь в кучки влажного пепла и костной трухи, оседающие на выжженную траву. Крики и шипение сменились зловещей, нарастающей тишиной. — Что происходит? — выдохнул Дастин, выпуская из рук очередную бутылку. Но ответ пришёл не с земли, а с неба. Над полем, разрезая воздух тяжёлым, механическим рёвом, на бреющем полёте появился армейский вертолёт. Луч прожектора выхватил из темноты группу у огня, неподвижное тело Элис, парящее в конвульсиях, и разбегающихся подростков. Из громкоговорителя раздался резкий, не терпящий возражений голос: — Всем гражданским! Немедленно покинуть зону! Повторяю, немедленно покинуть зону! Это приказ! Именно в этот момент Уилл, стоявший ближе всех к центру поля, к месту, где висел разлом и где Элис вела свою внутреннюю битву, вскрикнул. Не от страха, а от острой, физической агонии. Он схватился за шею, как будто раскалённый нож вонзили ему прямо в старый шрам. Его глаза закатились, и он беззвучно рухнул на землю, потеряв сознание. — УИЛЛ! — заорал Дастин, пытаясь броситься к нему, но его остановил Стив. Стив одним взглядом оценил катастрофу: одержимые исчезают, но это не победа — это затишье перед бурей, на небе военные, Уилл без сознания, Элис в коме, а с леса, судя по раскатистому гуну, вот-вот выйдет что-то ещё более крупное. Голос из вертолота не предлагал помощи — он требовал бегства. — У нас беда! Серьёзная беда! — крикнул он, перекрывая шум винтов. — Нам нужно уходить! Сейчас! — Но Элис! — отчаянно выкрикнул Лукас, не отходя от беззащитного тела Макс. — Мы не можем её нести, она в трансе! — парировал Стив, и в его голосе прозвучала мучительная, но железная правда. Он видел, как из носа у Элис пошла тонкая струйка крови. Её битва достигала пика, и они здесь были только мишенями. Военные явно собирались действовать, и их методы вряд ли были деликатны. Приказ из вертолота прозвучал снова, ещё резче: — Бросьте девочку и уходите! Последнее предупреждение! Поняв, что другого варианта для спасения хотя бы части из них нет, Стив принял чудовищное решение. — Лукас, хватай Макс! — скомандовал он, сам наклоняясь к бесчувственному Уиллу. — Бежим к лесу, к машине! Быстро! Лукас, с лицом, искажённым болью и яростью, одним движением подхватил Макс на руки. Стив, кряхтя, закинул Уилла на плечо в пожарном захвате. Они бросили последний взгляд на центр поля. Тело Элис в тот миг дёрнулось в последней, сильной судороге и рухнуло на землю, безжизненное. Кровь из носа растеклась тёмным пятном по бледной щеке. Они развернулись и побежали. Прочь от прожектора, прочь от нависающего вертолёта, прочь от того места, где оставили часть своей семьи. Вертолёт, получив подтверждение, что гражданские покидают зону, развернулся. Его прожектор замер на одинокой, лежащей фигуре Элис Брукс. Судя по всему, она и была их основной целью. На земле уже слышался рёв приближающихся армейских джипов. Поле, несколько секунд назад бывшее полем боя, теперь было пустынным, залитым искусственным светом и наполненным гулом техники. В центре этого опустошения, под ослепительным белым лучом вертолётного прожектора, лежала Элис. Её тело, такое хрупкое на фоне выжженной земли, было неподвижно. Тонкая струйка крови, высохшая у носа, рисовала мрачный узор на бледной коже. Её руки были раскинуты, пальцы слегка согнуты, будто в последней попытке ухватиться за ускользающую реальность. Тёмные волосы растрепались и прилипли ко лбу, смешавшись с грязью и потом. Смятённая земля поля, изрытая следами борьбы и чёрными ожогами, затихала. Ветер гнал по ней дым от потушенных пожаров, смешивая его с едкой пылью, оставшейся от рассыпавшихся одержимых. Воздух, только что наполненный криками, шипением и гулом битвы, теперь оглушал тяжёлой, механической тишиной, нарушаемой лишь рёвом техники. Она была одна. Вокруг, на расстоянии, уже сгрудились армейские джипы. Солдаты в защитных костюмах и с оружием наготове образовывали широкий периметр, но не приближались. Они ждали. Их лица под масками были невидимы, в их позах читалась не жалость, а холодная оперативная готовность. Она была не спасённой — она была объектом. Целью миссии, образцом, угрозой, которую нужно обезвредить и изучить. Где-то в глубине леса в машине,Лукас сжимал в объятиях ещё не пришедшую в себя Макс, его плечи беззвучно тряслись от подавленных рыданий. Стив, прислонившись к капоту, смотрел в темноту в сторону поля, его лицо было пустым, а в сжатых кулаках белели костяшки. Дастин безуспешно щёлкал выключенной рацией, его глаза были полы и мокры. Их побег не чувствовался победой. Это было отступление. Горькое, постыдное, необходимое. Они унесли с собой тела, но оставили душу своего отряда в том белом круге света посреди поля. Вертолёт, зависнув, начал медленно снижаться, поднимая вихрь пыли и пепла, которые закружились вокруг неподвижной фигуры Элис, словно проводя последний, прощальный ритуал. Скоро к ней подойдут люди в масках. Поднимут. Увезут в неизвестном направлении. В мир бетона, стекла и холодных вопросов, куда не долетят их голоса. А поле, опустевшее и залитое искусственным светом, будет медленно погружаться обратно во мрак. Оно сохранит шрамы этой ночи: выжженные пятна, следы от шин, вмятины в земле. И память о том, как в самый решающий момент они отступили. Оставили свою. Тишина после битвы оказалась громче любого грома. И она была полна не облегчения, а тихого, всепоглощающего горевания. По потерянному другу. По разбитой надежде. По страшной цене, которую, казалось, только начали платить. Ночь поглотила лес с его беглецами, а на поле воцарился новый, бездушный порядок, символом которого была одинокая девушка под слепящим лучом, отрезанная от всего, за что так отчаянно боролась. — «Ястреб»… всем группам, — он сделал паузу, чтобы проглотить ком в горле. — Элис… Элис забрали. У нас её больше нет. Мы… мы отступаем.