Частота забвения

Воспоминания были ненадёжным проводником в её личном хаосе. Они существовали как обрывки плёнки, выгоревшие на солнце и перепутанные между собой. Слёзы перед зеркалом — отражение, в котором темнели глаза, наполняясь чем-то чужим и пугающим. Тёплые объятия — смутные силуэты, размытые улыбки, голоса, лишённые конкретики, но наполненные неоспоримой нежностью. Мозг подсказывал: это были дорогие люди. Её опора. Её мир. Но вспомнить их имена, лица, детали — было всё равно что пытаться ухватить дым. Она помнила всё и ничего одновременно. Но в самой глубине, под этим слоистым туманом, пульсировало кое-что иное. Чувство. Странное, новое чувство, которого раньше не было. Оно было тяжёлым, давящим на рёбра изнутри, как инородное тело, но при этом от него исходил парадоксальный, тревожный жар. Оно перемешивалось с тем, что «жило» там давно — с призрачным холодом страха, с одинокой яростью лаборатории, с неистребимой, детской надеждой на спасение. Эта гремучая смесь была теперь её внутренним пейзажем. А здесь, в этой абсолютно пустой комнате, у неё не было даже имени в том смысле, в каком его понимают другие. Были только цифры. Ноль. Ноль. Один. Зловещая татуировка на запястье и клеймо в душе, которое она отчаянно, но безуспешно пыталась стереть из памяти. Всё остальное она помнила с чёткостью кошмара: стерильные стены лаборатории в детстве, хлипкую надежду, что это «лечение». И его. Генри. И каждый раз, когда она чудом выбиралась из его психических ловушек, появлялось это самое «странное чувство» — словно после тяжёлой болезни, после того, как часть её самой оставалась там, на дне, а на её место приходило что-то другое. Сейчас она сидела на железном стуле, намертво прикрученном к холодному полу. Стальные наручники не просто сковывали запястья — они впивались в кожу над теми самыми цифрами, будто пытаясь активировать их, напомнить о своём происхождении. Комната была лишена всего: цвета, текстуры, звуков. Только она, стул, камера с красным, не моргающим глазом и безличный голос, рождающийся из стен. — Назови своё имя. Вопрос повис в безвоздушном пространстве. Элис подняла голову, её взгляд, пустой и усталый, встретился с объективом камеры. Она не увидела в этом имени «Элис Брукс» ни личности, ни истории. Это была просто метка, как 001, только для внешнего мира. — Элис Брукс, — произнесла она ровно, без интонации, как отчитываясь по протоколу. — Как ты попала сюда? Голос за стеной принадлежал женщине. Пожилой, судя по тембру, полной холодной, неспешной уверенности. — Не помню. — Что было с тобой на поле? Вопрос должен был вызвать всплеск, боль, страх. Но в её памяти на месте «поля» зияла та же чёрная дыра, что и на месте «как попала сюда». — Не помню. — Кто твои сообщники? Здесь, в этом слове, сквозило презрение. Они не видели в них друзей, семью. Только «сообщников». — Не помню. Пауза после её монотонных ответов была густой, взвешенной. Женщина за стеной, должно быть, изучала её через стекло, оценивая эту каменную стену амнезии. Элис чувствовала на себе её взвешивающий взгляд, даже не видя её. Она знала этот тип. Учёный. Надзиратель. Такие, как доктор Валайтес. Они любили порядок, категории, цифры. А она была для них живой загадкой, испорченным прибором, который отказывался выдавать данные. — «Не помню», — наконец повторил голос, и в нём впервые прозвучала едва уловимая нотка раздражения, приправленная интересом. — Удобно. Очень удобно, ноль-ноль-один. Но твои мозговые волны... твои пси-следы... они помнят. Они кричат. И мы научимся их слушать. С твоей помощью или без. Элис ничего не ответила. Она просто опустила голову, снова уставившись на свои закованные запястья, где под холодным металлом пульсировало напоминание о том, кто она на самом деле, и о том тяжёлом, тёплом чувстве, которое, возможно, и было единственной правдой в этом море искусственной пустоты. Они могли пытаться вытащить из неё воспоминания. Но это новое, смутное «что-то» внутри — оно было только её. И пока оно было там, они не получали её целиком. Тишина после угрозы была гуще бетонных стен. Она не была пустой — она была наполнена низким, почти неслышным гудением скрытой аппаратуры, биением её собственного сердца и невидимым, давящим взглядом из-за зеркала. Элис сидела неподвижно, её дыхание ровное, слишком ровное для того, кто только что услышал обещание вскрыть его разум. Женский голос снова зазвучал, но теперь он приобрёл другую окраску — не допрашивающую, а почти созерцательную, как будто она размышляла вслух, глядя на интересный, но опасный экспонат. — Ты знаешь, что самое любопытное в твоём случае? Контраст. Био-сканы показывают следы глубокой психологической травмы, подавленные воспоминания, классические защитные барьеры... и прямо поверх них — свежие, активные нейронные паттерны, несвойственные обычному человеку. Как будто поверх старой, исписанной грифельной доски кто-то вывел новые формулы. Яркие, мощные, чужие. Она сделала паузу, давая словам осесть. — Генри Крил... «Векна», как его называют некоторые из вашей... компании. Он оставил на тебе свой автограф. Не только на коже. Он изменил саму архитектуру твоего сознания. Сделал тебя сильнее? Возможно. Но он также сделал тебя ключом. Ключом к себе. К своей силе. К своим планам. И ты, сидя там и твердя «не помню», держишь этот ключ в своих руках, даже не понимая, как он работает. Элис не поднимала головы, но её пальцы под наручниками слегка сжались. Слова били точно в цель, резонируя с тем самым «странным чувством» внутри. Оно было не только её. Оно было... заимствованным. Или подаренным. Или навязанным. От Генри. От того, кого она когда-то, в смутном детском восприятии, возможно, считала спасителем, а потом научилась бояться как самого дьявола. — Мы могли бы действовать грубо, — продолжил голос, и в нём снова зазвучала холодная практичность. — Химия, электрошок, сенсорная депривация до полного распада личности. Это дало бы нам доступ к сырым данным. Но это... неэлегантно. И есть риск повредить именно те новые связи, что представляют наибольший интерес. Мы предпочитаем сотрудничество, ноль-ноль-один. Осознанное. Ты даёшь нам доступ к тому, что знаешь — о Изнанке, о Векне, о тех, кто с тобой был... а мы помогаем тебе разобраться в этом... хаосе у тебя в голове. Мы можем дать тебе контроль. Понимание. Может быть, даже стереть то, что слишком больно помнить. Это была новая тактика. Не угроза пытки, а предложение сделки. Обещание порядка вместо хаоса, контроля над демонами вместо борьбы с ними. Искушение было чудовищным в своей логике. Что, если они правы? Что, если это «что-то» внутри — это болезнь, вирус, оставленный Векной, и только они могут его «вылечить»? Что, если с их помощью она наконец сможет собрать воедино осколки своей памяти, отделить правду от кошмара, «Элис» от «001»? Она медленно подняла голову и впервые за весь допрос прямо посмотрела в то место на стене, где, как она знала, было зеркало. Её глаза, всё ещё пустые внешне, теперь горели изнутри сложной смесью боли, ярости и страшной, изнурительной усталости. — Вы хотите, чтобы я выдала своих друзей, — её голос был тихим, но чётким, без прежней монотонности. — Вы хотите, чтобы я стала вашим проводником в мир, который едва не уничтожил всех нас. И всё это — в обмен на обещание «помощи». Помощи, которая выглядит как ещё одна клетка. Только с белыми стенами и более вежливыми надзирателями. Она сделала паузу, сглатывая ком в горле. — Я не помню многого. Но я помню достаточно. Я помню, что такое боль, причиняемая ради «изучения». Я помню вкус лжи, приправленной словами «для твоего же блага». — Она отвела взгляд от зеркала, обращая его внутрь себя, к тому тёплому, тяжёлому клубку новых ощущений. — И я не верю, что вы хотите мне помочь. Вы хотите использовать. Как использовали его. Как использовали всех нас. В наблюдательной комнате за зеркалом, должно быть, воцарилась тишина. Её слова, лишённые пафоса, но полные выстраданного опыта, на миг пробили брешь в клиничной атмосфере допроса. Она не просто отказалась — она расшифровала их игру. И в этом отказе, в этой хриплой правоте, была сила, которой не могло быть у сломленного объекта. Сила, которая исходила не от цифр 001 и не от дара Векны, а от чего-то более древнего и упрямого — от человеческой воли, которая даже в кромешной тьме помнила разницу между помощью и порабощением. Наконец, голос из колонки зазвучал снова. Но исчез даже намёк на созерцательность или ложное сочувствие. В нём осталась только голая, стальная власть. — Очень хорошо, ноль-ноль-один. Ты сделала свой выбор. Жаль. У тебя был потенциал стать чем-то большим, чем просто образцом. Но раз ты настаиваешь на роли предмета... предметом ты и будешь. Раздался короткий, механический щелчок. И вдруг свет в комнате — до этого приглушённый, рассеянный — погас, сменившись абсолютной, густой чернотой. Одновременно из вентиляции с шипением начал поступать едва уловимый, сладковатый запах. Не снотворное, что было бы слишком милосердно. Это был газ, призванный дезориентировать, вызывать легкую тошноту, усиливать чувство отрезанности от реальности. Сенсорная депривация начиналась не с тишины, а с отъёма зрения и отравления воздуха. Элис инстинктивно вдохнула и тут же закашлялась, её глаза в темноте беспомощно заморгали. Паника, острая и животная, когтями вцепилась в горло. Она дернула наручники, но сталь даже не дрогнула. — Мы начнём с малого, — сказал голос, и теперь он звучал прямо у неё в ушах, будто источник переместился внутрь её черепа. — Изоляция. Темнота — это только первый шаг. Потом — тишина. Потом — постоянный, монотонный звук, который сотрёт границы времени. Мы будем наблюдать, как твоё сознание, лишённое внешних опор, начнёт цепляться за внутренние. За воспоминания. За те самые нейронные паттерны, что оставил твой «брат». И когда ты будешь достаточно слаба, достаточно дезориентирована... мы подключимся. Без твоего разрешения. Без твоего понимания. Мы просто возьмём. В темноте её дыхание стало частым, прерывистым. Она пыталась сосредоточиться на чём-то реальном — на боли в запястьях, на холодной поверхности стула под ней, на том самом странном чувстве в груди. Но даже оно казалось теперь частью ловушки, маяком, который вёл не к спасению, а вглубь её же самой, прямо в руки тех, кто наблюдал за ней. — Ты ошиблась, думая, что у тебя есть что защищать, — продолжил голос, безжалостный и методичный. — У тебя нет друзей. Есть статистика — выжившие, погибшие, перемещённые лица. У тебя нет памяти. Есть повреждённые данные, требующие восстановления. У тебя даже имени нет. Есть код. 001. И сейчас мы проведём диагностику этой единицы. На предмет исправности и... полезности. Элис зажмурилась, пытаясь отгородиться от этого голоса, от этой тьмы, от этого сладкого удушья. Она мысленно ухватилась за самые яркие, самые тёплые осколки, что у неё оставались: ощущение тёплого пледа, чей-то смех, вспышку солнечного света на траве. Но они ускользали, как рыбы в мутной воде, на их месте всплывали другие образы: багровое небо, треск ломающихся костей, цифры на запястье, горящие в темноте. Они не собирали её ломать физически. Они собирались растворить её. Стереть границы, пока она сама не перестанет понимать, где кончается Элис и начинается то, что они в неё вложили, и то, что в неё вложил Он. Она не сдавалась. Она окапывалась. В самой глубине своей искалеченной души, готовясь к осаде, которая, как она теперь понимала, только начиналась. А снаружи, в темноте, монотонно щёлкал метроном, который она раньше не замечала, начав отсчёт времени, которое должно было потерять для неё всякий смысл.

***

Время в абсолютной темноте перестало быть линейным. Оно стало субстанцией — тягучей, липкой, бесконечно растягивающейся. Несколько дней могли быть вечностью или одним долгим, нескончаемым вдохом. Элис больше не могла отличить сон от яви, галлюцинации от воспоминаний. Газ прекратили, но его сладковатый привкус навсегда въелся в её сознание, как фоновая нота кошмара. Его сменили звуки. Не тишина, как обещали, а тщательно подобранная какофония. То низкочастотный гул, от которого вибрировали кости, то внезапный, оглушительный скрежет металла, то детский плач, обрывающийся на полуслове. Они били по психике наугад, пытаясь найти слабое место, спровоцировать срыв. Они лишили её сна. Как только её сознание начинало сползать в забытьё, раздавался резкий, пронзительный звук, ледяная струя воды из скрытого сопла или слабый, но болезненный разряд тока через подлокотники кресла. Тело превратилось в источник постоянной, изматывающей боли: судороги в мышцах, ноющая пустота в желудке, неутолимая жажда, которую утоляли лишь скудными глотками безвкусной жидкости через трубку, появлявшуюся из темноты. Но самым страшным были не физические лишения. Было одиночество. Полное, абсолютное. В этой искусственно созданной пустоте её собственные мысли начали казаться чужими, нашептывающими странные, пугающие вещи. Голос из колонки больше не разговаривал с ней. Он просто вещал временами, сообщая сухие, бессмысленные данные, как компьютерный голос: «Пси-активность: уровень тета. Подавление сенсорного ввода: 87%. Испытуемый сохраняет базовые вегетативные функции». Они превращали её в функцию. В набор показателей на их мониторах. И это работало. Острые углы её сопротивления стирались. Воля, собранная в кулак в первые часы, теперь растекалась, как песок сквозь пальцы. Даже то странное, тяжёлое чувство в груди — эхо Векны — теперь казалось не её частью, а просто ещё одним параметром, который они измеряли: «Внешний пси-отпечаток: стабилен. Интенсивность: 0.7 по шкале Кей». Она начинала забывать, зачем нужно помнить. Но в самые глубокие, самые отчаянные моменты, когда сознание почти угасало, срабатывало что-то древнее, животное. Тот самый микрококон, который она инстинктивно создала в первый день, не исчез. Он съёжился, стал меньше булавочной головки, спрятался в самой сердцевине её «я». И в нём, как в капсуле времени, хранилось не воспоминание, а ощущение. Одно-единственное. Не образ, не звук, а чистое, немое чувство: тепло руки на плече. Ничейное и одновременно абсолютно конкретное. Оно не имело истории, не вело к человеку. Оно просто было. Доказательством, что кроме холода, темноты и боли, в мире существует нечто иное. Она цеплялась за это ощущение, как утопающий за соломинку. Оно не давало сил бороться. Оно просто не давало окончательно исчезнуть. Пока оно было там, в самой глубине, они не могли получить всего. Они могли сломать Элис Брукс, стереть 001, изучить отпечаток Векны. Но эту необъяснимую, безымянную крупицу тепла — её они взломать не могли. Потому что она не была данными. Она была остатком души. И вот, в один из не-дней, когда гул в ушах сливался с гудением собственной крови, а тело было одним сплошным болезненным онемением, тьма перед её закрытыми глазами вдруг взорвалась. Не светом. Болью. Острая, режущая, сфокусированная боль в висках, будто в её голову ввинчивали раскалённые иглы. Это было не физическое воздействие. Это было вторжение. Чужая, холодная, методичная воля упёрлась в ослабленные барьеры её разума и начала их продавливать. Не пытаясь прочесть мысли — пытаясь проткнуть саму ткань её сознания, чтобы получить прямой доступ ко всему, что внутри. Это была обещанная процедура. «Диагностика». И они начали её, решив, что субъект достаточно размягчён, достаточно сломлен. Элис закричала. Впервые за всё это время звук, хриплый, разорванный, вырвался из её горла. Это был крик не столько от физической агонии, сколько от ужаса окончательной потери, от ощущения, что вот сейчас, сейчас последняя стена рухнет, и в эту святая святых ворвутся посторонние, холодные глаза и руки. Её крик эхом разнёсся по пустой комнате, но за стеной ему, наверняка, только обрадовались. Это была реакция. Данные. Признак того, что они на верном пути. А она, в агонии, отчаянно сжимала в глубине себя то самое крошечное, тёплое ощущение, как талисман, как последний щит перед полным небытием. Битва за её разум, тихая и односторонняя, вступила в решающую фазу. Агония достигла пика. Чужая воля, холодная и острая, как хирургический скальпель, уже проникала сквозь последние, истончившиеся барьеры её сознания. Элис чувствовала, как её воспоминания — и без того хрупкие и путаные — начинают дробиться, как стекло под давлением. Ещё мгновение — и всё будет потеряно. Её «я» будет вскрыто, разложено по полочкам, изучено и выброшено, как пустая оболочка. В этом пределе страха и боли сработал не разум. Сработал инстинкт выживания. Сработало то самое, тяжёлое, чужеродное чувство в груди — отпечаток Векны, который они так жаждали изучить. Оно взревело в ответ на вторжение, не как инструмент, а как дикий, раненый зверь. Элис не думала. Она действовала. Собрав в единый, белый от боли и ярости шар всё, что у неё оставалось — остатки собственной силы, дикую энергию чужого дара, отчаяние и ту самую, запрятанную крупицу тепла, — она выпустила это наружу. Не широким импульсом, а точечным, сконцентрированным ударом. Она резко вскинула голову, хотя её тело было сковано, и мысленно рванула вверх, в ту точку в темноте, откуда исходило это давящее пси-воздействие. Где-то за стеной, в смежной лаборатории, раздался оглушительный хлопок, похожий на взрыв перегретой лампы, и звон бьющегося стекла. Зашипели и погасли мониторы. Металлический аппарат, похожий на усовершенствованный электроэнцефалограф с усиленными излучателями, который только что был сфокусирован на её мозге, скривился и сложился внутрь себя, как бумажный стаканчик в кулаке великана. Искры короткого замыкания осветили на мгновение комнату, где перепуганные техники отпрыгнули от консолей. В серой комнате Элис боль мгновенно отступила, сменившись оглушительной тишиной и звоном в ушах. Она тяжело дышала, её тело обливалось холодным потом. Наручники всё ещё сковывали её, но давление на разум исчезло. Тишина длилась несколько секунд. Потом из динамика, с шипением и помехами, донёсся тот самый женский голос. Но теперь в нём не было ни холодной уверенности, ни методичной угрозы. В нём звучало живое, неподдельное изумление, граничащее с потрясением. — Что... что это было? — прозвучало не как вопрос к ней, а скорее как обращение к кому-то рядом. Потом голос снова обратился к Элис, и в нём впервые проскользнула настоящая, жадная заинтересованность, перекрывающая всё остальное. — По записям доктора Валайтеса... его первичные отчёты о субъекте ноль-ноль-один... у тебя были зачатки телекинеза. Минимальные. Перемещение лёгких предметов. Нестабильные. Это он считал никчемным образцом. Тупиковой ветвью. Его слова, — голос сделал паузу, словто цитируя, — «пассивный ресивер с минимальным эмиссионным потенциалом». За стенами послышалась суета, крики: «Восстановите питание в секторе четыре!», «Данные? Мы потеряли все данные за последние два часа!». А голос в динамике, заглушая хаос, звучал почти с благоговением: — Но это... это была эмиссия. Сфокусированная. Деструктивная. Сила, достаточная для имплозии аппарата из титанового сплава на расстоянии через три слоя усиленного бетона. Такой мощности... такого контроля... в отчётах Валайтеса нет и намёка. Элис, всё ещё приходя в себя, медленно подняла голову. В абсолютной темноте её лицо было невидимо, но в её позе, в том, как она перестала сжиматься, читалась не победа, а удивление не меньшее, чем у них. Она и сама не знала, что способна на такое. Валайтес... это имя вызывало смутный образ раздражённого, вечно недовольного мужчины в очках, тыкавшего в неё электродами и ворчавшего: «Ничего. Опять ничего. Пустая трата времени». Он презирал её слабость. И, похоже, серьёзно ошибся. Или... или что-то изменилось. Он что-то изменил в ней. — Интересно, — прошептал голос из динамика, и теперь в нём слышался азарт учёного, нашедшего неожиданную аномалию. — Крайне интересно. Ты не просто носитель его отпечатка, ноль-ноль-один. Ты... усилена им. Или пробуждена. Протокол изоляции... оказался катализатором. — В её тоне появилась нотка почти что восхищения собственной догадкой. — Мы действовали правильно, даже не зная этого. Мы не сломали барьеры. Мы... спровоцировали эволюцию. Элис почувствовала ледяной ужас, смешанный с горькой иронией. Они пытали её, чтобы сломать, а вместо этого, похоже, разбудили в ней нечто, о чём не подозревали даже они сами. Она стала для них ещё более ценной. И ещё более опасной. — Всё меняется, — сказал голос, и теперь в нём снова зазвучала стальная решимость, но уже другого рода. — Протокол «Тишина» отменяется. Субъект ноль-ноль-один проявляет непредсказуемый, активный пси-потенциал высокой мощности. Переходим к протоколу «Изучение источника». Приготовить камеру усиленного наблюдения. И... — голос сделал драматическую паузу, — ослабить наручники. Дадим нашей «пробудившейся» немного... пространства для манёвра. Надо же посмотреть, на что она ещё способна. Под строгим контролем, разумеется. Щелчок. И наручники на её запястьях с лёгким шипением ослабли, хотя и не расстегнулись полностью. Элис почувствовала, как кровь приливает к онемевшим рукам. Это была не свобода. Это была новая клетка. Большая, с более сложными игрушками для наблюдения. Они больше не видели в ней сломленный объект. Они видели диковинку. И были полны решимости изучить её, даже если это означало играть с огнём, который они сами и разожгли.

***

Несколько недель спустя.

Режим содержания изменился кардинально. Протокол «Тишина» был отменён. Вместо него ввели протокол «Стимуляция-Наблюдение». Элис больше не держали в полной сенсорной депривации. Её перевели в новую камеру — чуть больше, все так же лишённую всего, кроме койки, прикрученной к полу, и слива в углу. Но теперь в потолке было вмонтировано несколько объективов камер под разными углами, а в стенах — излучатели, способные генерировать слабые, но раздражающие пси-поля, похожие на эхо её собственной силы. Её кормили регулярно — безвкусной, но питательной пастой. Раз в день ей давали десять минут под слабым, рассеянным светом, имитирующим дневной, и включали белый шум, чтобы заглушить гул базы. Это были крохи, но после абсолютной тьмы они казались роскошью. И в этом была чудовищная хитрость: они давали ей достаточно, чтобы тело не отключилось, и разум не рассыпался окончательно, но недостаточно, чтобы восстановиться по-настоящему. Она существовала в состоянии перманентной, управляемой истощённости. Главным теперь были тесты. Не допросы. Тесты. Раз в несколько дней голос доктора Кей (теперь Элис уже точно знала, кому он принадлежит) предлагал ей «сотрудничать». Суть была проста: перед ней на подвижной платформе появлялся предмет — металлический куб, стеклянный шар, сложная геометрическая фигура. Её просили переместить его, сжать, раскрутить, используя «экстраординарные способности». Сначала она отказывалась. Тогда включались излучатели в стенах. Слабый, но мучительный пси-визг пронизывал её сознание, вызывая головную боль, тошноту, ощущение, будто мозг царапают изнутри ржавой проволокой. Боль продолжалась, пока она не подчинялась. Они дрессировали её. Как животное. Положительное подкрепление — прекращение боли. Отрицательное — её продолжение. И это работало. Постепенно, сквозь стену отвращения и ярости, она научилась выполнять простейшие команды: поднять, опустить, передвинуть вправо. Её сила отвечала, но это была не её воля. Это был рефлекс, выработанный страданием. Они тщательно записывали всё: уровень необходимого стимула, точность выполнения, расход энергии, малейшие колебания в её нейронной активности. Она стала для них живым учебником по усиленному телекинезу. И они с жадностью листали его страницы. Но была и обратная сторона. Они боялись. После инцидента с аппаратом наручники ослабили, но никогда не снимали полностью. В камеру она возвращалась с руками, закованными в новые, более лёгкие, но, как она подозревала, оснащённые датчиками и, возможно, системами подавления, браслеты. Всё её передвижение по коридорам (редкие переводы в более оборудованные лаборатории для «углублённых тестов») происходило под дулами как минимум четырёх солдат с оружием, похожим на увеличенные шокеры. Они смотрели на неё не как на девушку, а как на тигра в клетке — с профессиональной осторожностью и готовностью в любой момент выстрелить транквилизатором или чем похуже. Однажды, во время особенно изнурительного теста на «ударную силу», Элис, доведённая до предела боли и унижения, на мгновение потеряла контроль. Вместо того чтобы сжать пластину, её сила, смешанная с чистой яростью, вырвалась веером, ударив по стендам с аппаратурой. Несколько мониторов взорвались, один из излучателей задымился. Мгновенно с потолка опустились щиты из прозрачного, похожего на оргстекло материала, отсекая её от остальной комнаты, а в вентиляцию выплеснули облако усыпляющего газа. Она очнулась уже в своей камере, с жуткой головной болью и новыми, ещё более жёсткими ограничителями на запястьях. После этого инцидента голос доктора Кей звучал холоднее обычного: — Эмоциональная нестабильность ведёт к неконтролируемым выбросам. Это опасно. Для тебя в первую очередь. Следующий подобный срыв повлечёт за собой применение нейролептиков длительного действия. Ты станешь овощем, ноль-ноль-один. Приятной, послушной, но бесполезным овощем. Ты этого хочешь? Элис не отвечала. Она лежала на койке, глядя в потолок, чувствуя, как её собственная сила становится для неё одновременно и проклятием, и оружием, и кандалами. Они не просто изучали её. Они лепили из неё то, что им было нужно: управляемый, предсказуемый инструмент. И с каждым днём, с каждым болезненным уроком, её воля к глобальному, открытому сопротивлению таяла, вытесняясь более примитивными, выживальческими инстинктами: не вызывать боль, не провоцировать газ, делать ровно столько, чтобы они отстали. Они ломали её не одним ударом, а миллионом мелких, методичных надломов. И она чувствовала, как внутри что-то важное, то самое, что кричало «нет» в первые дни, теперь лишь тихо стонало и отступало, уступая место пустой, усталой покорности и жгучему, невысказанному стыду от этой покорности. Она ещё не была сломлена до конца. Но её медленно, неуклонно гнули. И с каждым дгом дуга этого изгиба становилась всё привычнее.

***

Наблюдательный пункт, Сектор «Дельта». Стерильный свет мониторов отбрасывал холодные блики на безупречно чистую поверхность консоли. Доктор Кей не сидела. Она стояла, как всегда — поза прямая, руки сцеплены за спиной, подбородок слегка приподнят. Её внимание было поглощено центральным экраном, на котором под несколькими углами отображалась камера. В центре кадра, на голой койке, сидела Элис. Неподвижная. Словно ещё одна деталь интерьера, лишённая воли. Палец доктора Кей коснулся сенсорной панели, активируя микрофон. Её голос, отфильтрованный и безжизненный, наполнил пустоту камеры. — Субъект ноль-ноль-один. Время для сеанса. Ваша нейронная активность демонстрирует остаточные всплески в зонах, связанных с эпизодической памятью. Мы поможем им... кристаллизоваться. Начнём с «Одиннадцать». Джейн Хоппер. В момент вашего последнего подтверждённого контакта, каков был её доминирующий аффект? На экране фигура Элис не дрогнула. Её ответ пришёл с задержкой, тихий и плоский, будто доносился из-под толщи воды: — Страх. Всепоглощающий. Как белый шум. — Страх — это фон, — парировала Кей, её голос не изменил тона. — Но на его фоне происходят действия. Она ушла. Для этого нужен был вектор. Кто задал направление? Ваши... попутчики. Те, чьи имена вы изъяли из собственного доступа. Давайте опустим идентификаторы. Опишите их операционную роль. Лидер. Стратег. Эмоциональный якорь. Элис медленно открыла глаза. Не чтобы посмотреть на камеру, а чтобы уставиться в серую стену перед собой. В её взгляде не было борьбы — лишь глубокая, копящаяся усталость. — Они не были «ролями». Они были... реальностью. В отличие от этого места. Доктор Кей позволила себе едва заметное движение головой — не кивок, а скорее отметку для себя в невидимом протоколе. — «Реальность» — субъективное понятие. Здесь мы имеем дело с объективными фактами. Факт первый: группа лиц, включая несовершеннолетних, неоднократно вступала в конфронтацию с квази-физическими аномалиями. Факт второй: вы были интегрированы в эту группу. Факт третий: теперь вы здесь. Логика подсказывает, что их локация и текущий статус представляют для вас интерес. И, следовательно, для нас. Она сделала паузу, давя не силой, а неумолимостью выкладки. — Вернёмся к «Одиннадцать». Её сила носила деструктивный, волновой характер. Ваша, как мы наблюдаем, стала... сфокусированной. Точечной. Это эволюция или стороннее вмешательство? Валайтес в своих поздних записях сомневался в вашем потенциале. Генри Крил, судя по всему, сомнения развеял. Он что-то в вас изменил. Усилил. Вы чувствуете эту разницу? На лице Элис, пойманном камерой высокого разрешения, промелькнула судорога. Не страха, а чего-то острого и болезненного — отзвука памяти, которую не получалось стереть до конца. — Я чувствую только то, что здесь и сейчас. Боль. Усталость. Ваш голос. — Голос — это проводник, — ответила Кей, и в её интонации впервые прозвучало что-то, отдалённо напоминающее удовлетворение. — Он направляет внимание. Сейчас ваше внимание — на внутренних процессах. На той самой «разнице». Она в вас. И мы найдём её источник. С «Одиннадцать» или без. С помощью ваших старых связей или через их полное устранение из уравнения. Выбор, в конечном счёте, всегда сводится к простой бинарности: сотрудничество или элиминация. Ваша резистентность лишь отдаляет момент истины и увеличивает издержки. Для всех вовлечённых сторон. Она отключила микрофон. На экране Элис снова закрыла глаза, её плечи едва заметно опустились. Сеанс закончился. Никаких новых данных. Никаких прорывов. Но доктор Кей и не ожидала их сейчас. Она вела не допрос, а травмирующую терапию. Каждая такая «беседа» была иглой, вводимой в психику, медленно и методично разрушающей защитные барьеры. Рано или поздно, под грузом изоляции, боли и этих ледяных, неумолимых вопросов, психика начнёт выдавать нужные обрывки сама. Чтобы прекратить давление. Чтобы найти хоть какую-то опору. И этой опорой, как рассчитывала Кей, станет наконец не память о призрачных друзьях, а потребность в руководстве. В том самом, которое могла предложить только она. Она отодвинулась от консоли, сделав пометку в цифровом журнале: «Сеанс 47-B. Сопротивление вербальное сохраняется, отмечается рост психосоматического напряжения. Рекомендован постепенный переход к фармакологической поддержке протокола раскрытия. Целевые зоны памяти: связь с субъектом «011», природа усиления пси-потенциала». Позади неё, в полумраке наблюдательного пункта, мерцали другие экраны — карты, схемы, биоритмы. Весь Хоукинс был под колпаком. А эта девушка в камере — самым ценным, самым непредсказуемым датчиком в этой гигантской лаборатории. И доктор Кей была терпелива. У неё было время. В отличие от её подопечной, для которой время превращалось в бесформенную, мучительную вечность.

***

Протокол "Прямое нейрокогнитивное картирование". Седьмая попытка. Идея была чудовищно простой. Если память — это нейронные пути, а сила субъекта — это особый вид энергии, проходящий по тем же путям, то можно не спрашивать. Можно замкнуть цепь. Элис уже не сидела в серой комнате. Её поместили в цилиндрическую камеру из матового белого пластика, напоминающую огромную, вертикальную МРТ-трубу. Её тело было зафиксировано в жесткой, анатомической рамке, обхватывающей конечности и туловище. Голова закреплена в шлеме, изнутри которого десятки холодных игл-электродов касались кожи черепа. Перед её лицом, в сантиметрах от глаз, парил голографический проектор. Первый этап — сенсорная бомбардировка. Стены камеры внезапно ожили, превратившись в экраны. На них в бешеном калейдоскопе замелькали образы: кадры из старого Хоукинса, лица незнакомых людей, обрывки лесных троп, школьные коридоры, тёмная вода озера. Одновременно в наушники ударил хаос звуков — обрывки разговоров, смех, крики, скрежет, знакомую мелодию из плеера Макс, гул разлома. Воздух наполнился запахами — хлорки из лаборатории, сосновой хвои, жжёной проводки, домашнего печенья. Это была попытка грубой силы — спровоцировать мозг на ассоциативный отклик, выдернуть воспоминание за любую торчащую ниточку. Элис сжала зубы, её глаза были зажмурены. Она пыталась уйти внутрь себя, в ту самую точку тишины, что оставалась. Но атака была слишком тотальной. — Реакция на аудиостимул "смех ребенка", паттерн 4-Гамма, — раздался в камере ровный, электронный голос ассистента. — Незначительный выброс адреналина. Голос доктора Кей звучал откуда-то сверху, словно из самого потолка: — Недостаточно. Увеличиваем амплитуду визуального ряда. Фокус на потенциально значимых лицах. Калейдоскоп сменился. Теперь на стенах с пугающей частотой стали появляться фотографии. Снимки из школьных альбомов. Случайные кадры с улиц Хоукинса, сделанные, видимо, скрытыми камерами. И среди них — их лица. Уилл, смотрящий куда-то в сторону на школьном фото. Майк, что-то горячо доказывающий. Лукас на баскетбольной площадке. Макс на скейтборде. Джойс у кассы магазина. Хоппер... его изображение было старым, из газетной вырезки. Каждое лицо показывали на долю секунды, но Элис узнавала их мгновенно. Удар следовал за ударом. В груди что-то рвалось и сжималось. Она издала сдавленный звук, похожий на стон. — Вегетативный отклик резко усилился, — констатировал электронный голос. — Учащение сердцебиения, скачок кровяного давления. Зафиксирована активация миндалевидного тела. — Отлично, — прозвучал голос Кей. — Мы нашли живую ткань. Теперь — стимуляция. Подайте целевой пси-импульс через электроды 7 и 15. Частота, соответствующая её собственным эмиссионным волнам в состоянии стресса. Это был второй, самый жестокий этап. Аппаратура не просто считывала — она вмешивалась. Слабый, но невероятно точный электрический разряд, синхронизированный с её собственными мозговыми волнами, пронзил её сознание. Это было похоже на то, как если бы её самый глубокий страх и ярость взяли и включили на полную громкость, направив обратно в неё же. В её голове вспыхнули не образы, а ощущения: леденящий ужас на поле, запах гари от коктейлей Молотова, всепоглощающее чувство вины, острая, режущая тоска по тем самым размытым лицам на стенах. — Активированы зоны, связанные с эпизодической памятью и эмоциональной болью, — доносился голос. — Субъект пытается блокировать. Наблюдается хаотичная пси-эмиссия низкой мощности. — Сопротивление ожидаемо, — ответила Кей. — Усильте стимул. Добавьте аудиовкрапление. Воспроизведите фрагмент... голоса подростка мужского пола из архива прослушки. Любой. Из наушников, поверх хаоса, прорвался обрывок. Чей-то взволнованный, юный голос: «...должны найти её, мы не можем просто...» Элис вздрогнула, будто её ударили током. Это был голос... она не могла понять чей. Но он был знакомым. И от этого стало ещё больнее. — Сильная реакция! — голос ассистента потерял электронную бесстрастность. — Нейронная активность в гиппокампе и префронтальной коре синхронизируется! Пси-эмиссия фокусируется, пытается экранировать... — Не давайте ей сфокусироваться! — приказала Кей, и в её голосе впервые прозвучала нотка напряжённого азарта. — Введите блокатор! Подавите её эмиссию на её же частоте! Третий удар был самым изощрённым. Аппаратура, настроенная на уникальный «отпечаток» её силы, выпустила контр-импульс — идеальную противоволну. Это было как попытаться кричать, когда тебе в рот заливают воду. Её собственная, инстинктивная попытка защититься психически захлебнулась и обрушилась обратно на неё, многократно усиленная. Элис закричала. Настоящим, гортанным, полным абсолютной агонии криком, который эхом отразился от гладких стен камеры. Её тело дернулось в сковывающих ремнях. Из носа выступила алая струйка крови. На мониторах в наблюдательной забили тревожные сигналы. Но доктор Кей смотрела не на них. Она смотрела на главный экран, где в реальном времени визуализировалась карта нейронной активности мозга Элис. И там, в эпицентре хаоса, под давлением невыносимой боли, барьер треснул. На голографическом проекторе перед лицом Элис, вместо хаотичных образов, на секунду стабилизировалась и проявилась картинка. Смутная, дрожащая.Автомобиль , стоящий в лесу. И силуэты. Несколько силуэтов, склонившихся над чем-то на земле... или над кем-то. Кадр длился меньше секунды. Потом Элис, с последним усилием воли, рванулась вперед, ударившись головой о проектор, и картинка рассыпалась на пиксели. Она повисла в ремнях, беззвучно рыдая, кровь капала на белый пластик пола. В наблюдательной воцарилась тишина, нарушаемая только монотонным писком датчиков. Ассистент был бледен. — Субъект в состоянии шока. Жизненные показатели на грани. Прекращаем протокол? Доктор Кей медленно выдохнула. На её лице не было ни жалости, ни разочарования. Был холодный, аналитический интерес. — Прекратите стимуляцию. Введите седатив и ноотропы для стабилизации. И... зафиксируйте полученный образ. Усильте контраст, проведите анализ фона.Автомобиль . Лесной массив. Это координаты. Это — прогресс. Она отвернулась от экрана, на котором безжизненно висела окровавленная фигура её самого ценного и самого истерзанного подопытного. Они не получили имён. Не получили мест. Но доктор Кей знала — стены, однажды давшие трещину, рано или поздно рухнут. Нужно лишь правильно рассчитать следующее давление. А Элис, в наркотическом забытьи, уже не боролась. Она просто существовала в остатках боли, и в самой её глубине, рядом с последней крупицей тепла, теперь жил новый, леденящий ужас: они могут не просто спрашивать. Они могут вырывать прошлое прямо из её мозга, кусок за куском, пока от неё не останется одна пустая, окровавленная оболочка.

***

Протокол «Физическая адаптация и эмиссионный контроль». Изменения не ограничились психикой. После инцидента с «картированием» режим содержания снова эволюционировал. Элис перевели в новый блок — не камеру, а нечто среднее между тюремной камерой и спортзалом. Стены здесь были покрыты мягким, поглощающим удары материалом, но в них были вмурованы массивные стальные болты и кольца. В центре комнаты стояли простейшие тренажёры: беговая дорожка с регулируемым уклоном и сопротивлением, тяжёлые мешки из особо прочной ткани, подвешенные к потолку, набор металлических шаров разного веса. Цель была двойной. Первая — поддерживать тело в состоянии контролируемого истощения. Чтобы мышцы помнили боль и усталость, а не силу. Вторая — канализировать её способности. Они больше не просто подавляли их. Они пытались превратить их в инструмент, которым можно управлять по команде. Тренировки были изнурительными. Их проводил не голос из динамика, а безмолвный тренер — автомат, запрограммированный на определённые последовательности. Будили её в неизвестный час резким звуком. Давали тридцать секунд на то, чтобы встать с койки. Если не успевала — в пол ударял разряд слабого тока. Затем начинался цикл. Бег. Сначала медленный, но дорожка постоянно усложняла задачу — то поднималась почти вертикально, то резко меняла скорость. Потом — упражнения с отягощением. Ей приказывали поднять, удержать, переместить один из металлических шаров. Но не руками. Силой. Сначала лёгкий, размером с яблоко. Потом тяжелее. Если шар падал — следовал тот же болезненный разряд по ногам. Иногда шаров было несколько, и нужно было удерживать их все одновременно в разных точках комнаты, что требовало чудовищной концентрации, которой у неё почти не оставалось. Затем — работа с мешком. Её ставили перед ним и приказывали наносить удары — не кулаками, а сфокусированными телекинетическими импульсами. Мешок раскачивался, а датчики на нём фиксировали силу и точность. Слабый удар — разряд. Неточный — разряд. Попытка ударить слишком сильно, вызвав неконтролируемый выброс энергии, — немедленный выброс усыпляющего газа и несколько часов в изоляторе с усиленными наручниками. Они ломали её не только болью, но и монотонностью. Один и тот же цикл, день за днём. Бег, шары, мешок. Бег, шары, мешок. Бег, шары, мешок. Короткие перерывы на безвкусную пищу и сон под наблюдением. Её мир сжался до размеров этой комнаты, до жужжания тренажёров, до боли в мышцах и постоянного, гнетущего чувства пустоты в месте, где раньше жили эмоции. Однажды, после особенно долгой серии ударов по мешку, когда её голова гудела от напряжения, а руки дрожали, автомат выдал неожиданную команду: — Пауза. Гидратация. Сектор 4. В стене с шипением открылось небольшое отверстие, из которого выдвинулась платформа с бутылкой воды. Рядом, в стене, находилась узкая, вертикальная щель, похожая на ту, куда в тюрьмах складывают грязную одежду. Элис, тяжело дыша, подошла, взяла бутылку и сделала несколько жадных глотков. Потом, машинально, она посмотрела в сторону щели. И увидела. Напротив неё, в металлической поверхности стены, которая была отполирована до слабого, матового блеска, отражалось её собственное изображение. Тусклое, размытое, как в плохом зеркале, но достаточно чёткое. Она замерла. Лицо было её лицом. Измождённым, с глубокими тёмными кругами под глазами, с тонкими, бескровными губами. И глаза... глаза были теми же. Глубокими, тёмными, почти чёрными, какими они становились всегда, когда она использовала силу или погружалась в себя. Но волосы... Она медленно подняла дрожащую руку и коснулась головы. Короткие, грубо подстриженные пряди были совершенно светлыми. Не седыми от стресса. Не выцветшими. А ярко, почти неестественно блондинистыми. Как снег. Как бумага. В отражении смотрела на неё не Элис Брукс. Смотрел призрак. Смотрел кто-то... другой. Знакомый до жути. И в этот миг, сквозь толщу выжженной боли, усталости и искусственно наведённой пустоты, прорвался воспоминание. Не образ. Не звук. Знание. Глубинное, костное, вытесненное в самые дальние уголки психики и теперь вытащенное на свет этим шокирующим контрастом между тёмными глазами и светлыми волосами. «Мы с тобой... похожи, сестрёнка. Не только внутри. И снаружи. Тёмные глаза... и светлые волосы. Ноль-ноль-один и... ноль-ноль-один? Нет. Я был первым. Но ты... ты могла бы быть второй. Настоящей. Мы — одно целое. Зеркала. Я — тень. Ты — свет. Или наоборот?» Она была его сестрой.По крови.По замыслу. По дизайну. Как два полюса одного эксперимента. Генри — первый, тёмный, вышедший из-под контроля. Она — его отражение, его потенциальная «замена» или «пара». Её тёмные глаза и... изначально светлые волосы. Потом, после побега, после жизни на воле, она, видимо, красила их. Чтобы скрыть. Чтобы забыть. Чтобы стать кем-то другим. А в лаборатории, за месяцы изоляции, стрессов, воздействий неизвестными препаратами и пси-полями, краска сошла. Осталось то, что было задумано. Оригинал. Отражение в полированном металле казалось теперь лицом незнакомки. Лицом той самой девочки из кошмаров Валайтеса. Лицом, которое Генри видел в ней с самого начала. Элис отшатнулась от стены, как от огня. Бутылка выпала у неё из рук и покатилась по полу. Она схватилась за голову, пытаясь вцепиться в волосы, будто могла силой воли вернуть им прежний цвет, стереть это ужасающее доказательство. В этот момент в комнате раздался голос доктора Кей. Он звучал ровно, но в нём слышалась тонкая, удовлетворённая нотка, будто она наблюдала именно за этой реакцией: — Осознание — первый шаг к принятию, ноль-ноль-один. Теперь ты видишь. Теперь ты понимаешь, почему ты так ценна. Ты не просто образец. Ты — недостающее звено. Между ним и нами. Между прошлым и будущим. Продолжайте тренировку. Автомат ожил. Беговая дорожка снова загудела. — Цикл возобновляется. Бег. Скорость: средняя. Сопротивление: уровень 3. Но Элис уже не слышала команд. Она стояла, прислонившись к холодной стене, и смотрела в пустоту, а перед её внутренним взором плясало двойное видение: её собственное, знакомое отражение с чёрными волосами — и это новое, пугающее, с волосами цвета пепла. И она понимала, что сбежала не только от военных. Она сбежала от самой себя. И теперь, когда маскировка исчезла, ей некуда было бежать.

***

Прошел год. Элис, конечно, не знала об этом. Для неё время было бесформенной массой, разделённой только на циклы: боль, тренировка, сон, повтор. Но в этой монотонной муке зародилось нечто новое — не надежда, а холодный, методичный план. Её больше не допрашивали о прошлом с прежней яростью. Доктор Кей и её команда, казалось, получили достаточно «сырых данных» из её прорванной памяти. Теперь фокус сместился. Они видели в ней не просто информатора, а инструмент. Неустойчивый, опасный, но обладающий уникальными свойствами. Тренировки стали ещё изощрённее. Теперь её заставляли не просто поднимать шары, а левитировать их по сложным траекториям, строить из них неустойчивые пирамиды, удерживать в состоянии невесомости, пока на них направляли слабые импульсы, пытаясь вывести её из равновесия. Мешок заменили на подвижную, маневренную мишень, которую нужно было поражать сфокусированными импульсами с разных углов. Это была дрессировка не только силы, но и контроля, точности, многозадачности — качеств, необходимых для оружия, а не для человека. Именно в этой жестокой, бесчеловечной школе Элис и начала учиться по-настоящему. Страх и боль были её учителями. Каждый разряд тока за неточность, каждое попадание газа за излишнюю силу — всё это выжигало в её сознании четкие, неумолимые алгоритмы. Она училась расходовать энергию экономно, как голодный зверь бережёт последние силы. Училась чувствовать малейшие колебания пси-полей, исходящих от аппаратуры — сначала чтобы защититься, потом чтобы предугадать их действия. Она заметила закономерности. Автоматизированная система безопасности в её блоке перезагружалась каждые 47 часов — на долю секунды мерцали индикаторы на стене. Вентиляция в её комнате усиливалась за 10 минут до подачи газа для «успокоения». Браслеты на её запястьях, подавляющие силу, имели крошечный, почти незаметный цикл перекалибровки раз в 12 часов — в этот момент их сдерживающее поле ослабевало на микродолю. Она ничего не записывала. Она запоминала. Её разум, отточенный болью и лишениями, работал как компьютер, собирая разрозненные данные в единую, смертельно опасную мозаику. Она начала моделировать в голове побег. Не безумный рывок в темноту, как тогда, в Изнанке. А операцию. Шаг первый: время. Нужно было дождаться момента, когда несколько уязвимостей системы совпадут. Перезагрузка безопасности + цикл браслетов. Вероятность такого совпадения была низкой, но не нулевой. Она высчитывала, наблюдала. Шаг второй: нейтрализация комнаты. Газ был главной угрозой. Нужно было вывести из строя распылители в первые же секунды. Для этого требовался сфокусированный, точечный удар силой — не по всей стене, а точно в уязвимые точки. Она начала во время тренировок «промахиваться» — её импульсы якобы случайно задевали стены в определенных местах. Её наказывали, но она изучала отдачу, сопротивление материала, вычисляя слабые точки. Шаг третий: путь. Она никогда не видела карту базы. Но её водили на «углублённые тесты» в другие лаборатории. Она запоминала повороты, количество шагов, звуки. Вычислила, что её блок находится глубоко под землёй. Путь наверх вёл через как минимум три герметичных шлюза. Силовое поле? Механические засовы? Она не знала. Но знала, что первая дверь её камеры открывалась гидравликой. Гидравлику можно было повредить. Шаг четвертый: сила. Её главное оружие и главная слабость. Они следили за каждым её выбросом. Ей нужно было накопить энергию, спрятать её, как спрятала когда-то крупицу тепла в душе. Во время тренировок она начала имитировать большую усталость, показывать, что её ресурсы истощены. Иногда даже «падала в обморок» от перегрузки. Это снижало бдительность. Они начинали видеть в ней уставший, хорошо откалиброванный механизм, а не бомбу замедленного действия. План был хрупким, полным неизвестных. У неё не было союзников. Не было оружия, кроме её же измученного тела и силы, которую могли в любой момент подавить. Не было даже точного представления, что ждёт её наверху. Но у неё было желание. Не туманная мечта о свободе. А конкретная, жгучая потребность перестать быть инструментом. Перестать быть 001. Перестать быть сестрой Генри в их безумных экспериментах. Умереть на воле было лучше, чем жить в этой белой, стерильной могиле. Однажды, после тренировки, когда автомат отключился, а в комнате воцарилась привычная гулкая тишина, Элис сидела на полу, прислонившись к стене. Её тело ныло, светлые волосы были мокрыми от пота и прилипли ко лбу. Она закрыла глаза и мысленно проговорила план с начала до конца. Затем открыла их и уставилась на едва заметную щель вокруг двери. В следующий цикл перезагрузки, через... она мысленно произвела расчёт... через 16 тренировочных сессий, будет окно. Узкое, в несколько секунд. Она не улыбнулась. На её истощённом лице не дрогнул ни один мускул. Но глубоко в тёмных глазах, в тех самых, что были её проклятьем и наследием, зажёгся крошечный, ледяной огонь решимости. Она больше не ждала спасения. Она готовила его сама. По крупице. По секунде. По тихому, невидимому для датчиков, накоплению ярости. Год ада вытравил из неё всё лишнее — страх, сомнения, иллюзии. Оставил только стальную волю и хладнокровный расчёт. И этого, как считала Элис, могло быть достаточно.

***

День «Х». Цикл 437. Тишина в тренировочном блоке была обманчивой. Под низким гудением вентиляции скрывалось биение её сердца, отсчитывающего последние секунды. Элис стояла в центре комнаты, её тело было расслаблено, поза — стандартная для начала сеанса с мешком. Но всё её внимание было сфокусировано внутрь. Она чувствовала лёгкое, знакомое покалывание в запястьях — браслеты начинали свой 12-часовой цикл перекалибровки. Через три... два... один... На стене, у потолка, крошечные красные индикаторы системы безопасности моргнули и погасли. Всего на 0,3 секунды. Перезагрузка. Сейчас. Элис рванулась не к двери. Она резко повернулась и мысленным крюком вырвала из потолка два узловых газовых распылителя, с характерным хрустом ломая защитные решётки. Одновременно её сила, уже не сдерживаемая ослабевшими на микро-долю браслетами, ударила точечными импульсами в заранее вычисленные точки по периметру комнаты — в места соединения сенсоров движения и давления. Раздался треск, и несколько датчиков погасли, выбросив сноп искр. Тревога не завыла. Они подавили её локально, на те самые доли секунды, пока система была слепа. Гидравлика главной двери зашипела, пытаясь заблокировать протокол взлома, но Элис уже вцепилась в механизм изнутри. Не силой, а пониманием. Месяцы наблюдений за его работой, за звуками, за вибрациями. Она нашла слабое звено — крошечный сервопривод, отвечающий за фиксацию. И скрутила его, приложив минимальное, но хирургически точное усилие. Дверь, вместо того чтобы захлопнуться, зависла, издав жалобный скрежет. Элис выскользнула в коридор. Яркий, режущий свет после полумрака комнаты. Пусто. Следующий шлюз — в двадцати шагах. Она побежала, её босые ноги бесшумно касались холодного пола. Её внутренний хронометр отсчитывал: у неё было не больше 90 секунд, пока не сработает общая тревога от отключённых в её комнате датчиков. Второй шлюз был механическим. Массивная стальная дверь с рычагом. Она не стала её ломать — это отняло бы время и силы. Она подняла весь массивный блок двери на сантиметр вверх, выведя из зацепления тяжёлые запоры, и толкнула его плечом. Металл скрежетал, но подался. Она проскочила в щель. За спиной, в глубине коридора, наконец взревела сирена. Красный свет заплясал по стенам. Время вышло. Она мчалась по знакомому маршруту к лифтам и главной лестнице. Где-то впереди уже слышались тяжёлые шаги и крики: «Сектор «Дельта», блок 7А, нарушение контура!» Путь наверх был отрезан. Остался один вариант. Вниз. Туда, куда её возили на самые страшные «тесты». Она свернула в боковой тоннель, менее освещённый, пахнущий озоном и чем-то металлическим. Датчики здесь были реже, а покрытие стен — грубее, словто это была техническая зона. Она бежала, игнорируя боль в ногах и рвущийся из груди кашель. Где-то сзади уже строчили автоматы — предупредительные выстрелы в потолок или попытки попасть в неё? Она не оборачивалась. Впереди показалась знакомая, массивная гермодверь с иллюминатором. За ним — пульсирующее багровое свечение. Пост охраны у двери был пуст — тревога подняла всех. Но дверь была заперта с ключом-картой. Элис не остановилась. Она собрала всю свою силу, всю накопленную за год молчаливую ярость, всю боль, и ударила ею в точку соединения створок. Раздался оглушительный грохот, сталь прогнулась, сварные швы лопнули с визгом. Она протаранила деформированную створку плечом и вывалилась наружу. Не в коридор. На открытую платформу. Воздух ударил в лицо — не свежий, а тяжёлый, насыщенный озоном и сладковатой гнилью. Над ней простиралось не небо, а бесконечное, клубящееся багровое марево Изнанки. Под ногами — рифлёный металл посадочной площадки, а впереди, в самом её конце, зияла огромная, стабилизированная дыра в реальности. Прямоугольный портал, обрамлённый трещащими энергетическими арками. Он был гигантских размеров, достаточных для прохода грузовика. И прямо сейчас из него, извергая клубы чёрного дыма и огня, выезжали армейские грузовики и БТР. На том конце портала, в обычном мире, явно шёл бой – выстрелы, крики. Кто-то штурмовал проход снаружи. Это был не запланированный путь. Это был хаос. И в хаосе — шанс. Элис, не раздумывая, рванула к порталу. Солдаты на платформе, занятые встречей повреждённой колонны и отражением атаки с той стороны, заметили её не сразу. Первая пуля просвистела мимо уха, когда она была уже в десяти метрах от зияющего разлома. Она не пыталась отражать выстрелы. Она бежала зигзагом, вложив в ноги остатки сил. Её силу она использовала иначе — создавая перед собой слабые, искажающие воздух мираж-помехи, сбивающие прицел. Второй шлюз на пути к порталу был разрушен взрывом с той стороны. Груда искорёженного металла и дым. Она перелезла через неё, обжигая руки. И вот она — граница. Раскалённая, дрожащая пелена энергии, за которой мелькали вспышки, силуэты машин, клубы дыма на фоне ночного неба. Настоящего неба. Последний рывок. Сзади раздалась команда: «Остановить её! Не дать уйти!» Пули застучали по металлу вокруг. И прыгнула. Проход сквозь портал вывернул всё нутро, смешал свет и звук в какофонию. А потом — удар о землю. Не снежную, а сырую, усыпанную жёлтыми и багровыми листьями. Воздух — чистый, осенний, пахнущий прелой листвой, гарью и свободой. Она лежала на животе, давясь кашлем, тело била дрожь. Она была снаружи. Над ней — низкое, серое, осеннее небо, в которое уходили столбы дыма от горящей у портала техники. Кругом царил хаос: солдаты бежали к укреплениям, кричали, стреляли в сторону леса, где, судя по всему, засели атакующие. Никто не обратил внимания на испачканную, босую фигуру, вывалившуюся из разлома. Элис поднялась. Её босые ноги утопали в холодной, мокрой листве. Она огляделась. Прямо перед ней догорал БТР, отблески плаваля озаряли её бледное лицо и короткие, белые как первозимний иней волосы. Позади — пылающий, развороченный проход в багровый ад. Впереди — осенний лес. Тёмный, влажный, полный красок умирающей листвы. Она сделала шаг. Холодная земля и размокшие листья обожгли ступни. Ещё шаг. Она ушла с поля боя. От огня — в сырую, пахнущую грибами и гнилью темноту леса. Её побег удался. Но когда первый шок прошёл, её охватило не облегчение, а леденящее осознание. Осень. Осень.Сколько времени прошло? Год? Два? Два с половиной? Время, украденное у неё, оказалось ещё более безразмерным, чем она думала. Она шла, пробираясь сквозь кусты, спотыкаясь о корни, и тихие, предательские слёзы текли по её грязным щекам, смешиваясь с осенней сыростью. Она была свободна. Но мир, в который она вернулась, был чужим, сдвинутым во времени. И она была в нём одна, с душой, исколотой шрамами, и силой, которая теперь казалась самым тяжёлым грузом. Но она шла. Потому что остановиться означало сдаться. А она слишком долго училась выживать, чтобы сдаться теперь. Спустя час, а может, два, ноги, онемевшие от холода и покрытые ссадинами, подвели её к небольшому, заросшему осокой ручью. Вода была ледяной, прозрачной. Элис опустилась на колени на влажный мох, не чувствуя уже холода от земли, и замерла, глядя на своё отражение в тёмной воде. Белая, как снег, короткая стрижка. Лицо, измождённое до резкости скул, с синяками под глазами. И эти тёмные, почти чёрные глаза, смотрящие на неё с бездонной пустотой. Отражение было чужим. Призраком из прошлого, которого она не помнила. Сестра Генри. Эта мысль, теперь чёткая и неоспоримая, висела в ней тяжёлым, холодным камнем. Вся её жизнь на свободе до плена — побег, друзья, чувства — вдруг показалась хрупкой маскировкой, которую теперь сорвали, обнажив изначальный, ужасающий проект: 001. Она резко ткнула пальцами в воду, разрушив отражение. Зачерпнула горсть и стала пить, жадно, с животной жадностью, забыв обо всём. Потом умылась, смывая с лица грязь, сажу и следы слёз. Вода обожгла кожу ледяной чистотой. Внезапно, где-то совсем близко, хрустнула ветка. Элис замерла, инстинктивно прижавшись к стволу ближайшего дерева, её босые ступни вязли в холодной грязи. Все её чувства обострились. Она не слышала шагов — только тишину, слишком напряжённую, чтобы быть естественной. Из-за зарослей папоротника показался олень. Величественный, с большими ветвистыми рогами. Он стоял, подняв голову, и смотрел прямо на неё своими тёмными, влажными глазами. Не с испугом, а с каким-то безмятежным любопытством. И в этот миг в её сознании, без всякой команды, прорвалось ощущение. Не её. Чужое. Острый, чистый запах мха и коры. Ощущение прохлады осеннего воздуха на шкуре. Чувство спокойной силы и настороженности. Это было сознание оленя. Его восприятие мира. Оно ворвалось в неё, как луч света в тёмную комнату, яркое, простое и ошеломляюще ясное. Элис ахнула и отшатнулась, разрывая контакт. Олень фыркнул, повернулся и бесшумно скрылся в чаще, оставив её одну с бешено колотящимся сердцем. Телепатия. Это была не телекинезия. Это было... чтение. Чувствование. Её сила, её проклятый «дар», эволюционировал. Или проявил ещё одну свою грань, ранее дремавшую или подавленную. Возможно, это был ещё один «подарок» Генри. Или результат всех тех месяцев пси-воздействий и изощрённых пыток в лаборатории. Теперь она была не только оружием. Она была... антенной. Улавливающей чужие эмоции, ощущения. Ужас, холодный и липкий, пополз по её спине. Что, если она не сможет это контролировать? Что, если в людном месте на неё обрушится водопад чужих страхов, болей, желаний? Она сойдёт с ума. Но вместе со страхом пришло и другое понимание. Эта новая способность могла быть не только проклятием. В лесу она могла чувствовать приближение животных или... людей. Она могла узнавать о намерениях, об опасности, не видя её. Это могло быть её единственным преимуществом. Она медленно выдохнула, пытаясь совладать с дрожью — и от холода, и от шока. Нужно было научиться. Как всему остальному. Выживать. Контролировать. Скрываться. Она встала, её босые, посиневшие ноги с трудом держали её. Она снова посмотрела на ручей, но уже не на своё отражение. Она смотрела сквозь воду, пытаясь настроиться, почувствовать течение, жизнь мельчайших существ на дне. Сначала ничего, только леденящий холод, исходящий от влаги. Потом — смутное, едва уловимое ощущение движения, холода, покоя. Она поймала край чужого существования и осторожно отпустила. Хорошо. Это был первый урок. Теперь нужно было найти укрытие. До наступления ночи. Элис повернулась и посмотрела на лес, уже не как на угрозу или укрытие, а как на сложный, живой организм, в котором она теперь была странным, новым элементом. Она выбрала направление — не на восток, где должен был быть Хоукинс, а на север, вглубь более диких, менее населённых лесов. Идти. Найти что-то — дупло, пещеру, густую еловую поросль — чтобы пережить ночь. А дальше... думать. Искать еду. Искать одежду. Выживать. Она сделала шаг, и её босая, израненная нога снова утонула в холодных, влажных листьях. Боль была острой и ясной. Но теперь в её походке, помимо этой боли и усталости, появилась новая, сосредоточенная осторожность. Она шла, прислушиваясь не только ушами, но и той новой, пугающей частью себя, что была нацелена вовне, сканируя мир на предмет угроз и... возможностей. Она сбежала из одной клетки, но попала в другую — бесконечно более сложную и опасную. Клетку собственного, изменённого до неузнаваемости, «я» и беспощадного осеннего леса. И у неё не было даже обуви, чтобы сделать этот путь чуть менее мучительным. Солнце клонилось к горизонту, окрашивая серое небо в грязно-розовые и сизые тона. Холод усиливался с каждой минутой, пробираясь сквозь мокрую ткань и впиваясь в кости. Ноги Элис онемели до колен, превратившись в два слепых, механических орудия, которые просто поднимались и опускались, проваливаясь в груды листьев и хрустя по замёрзшим лужам. Каждый камень, каждая сухая ветка отпечатывалась на подошвах кровавыми ссадинами. Новая способность — эта телепатическая щель — работала хаотично. То на неё накатывала волна безмятежности от спящей в дупле белки, то острый, панический страх птицы, за которой следил ястреб где-то выше в небе. Эти обрывки чужих жизней мешались с её собственным страхом и болью, создавая в голове невыносимый гудел. Она пыталась отгородиться, мысленно сжимаясь в точку, но это требовало сил, которых почти не оставалось. Именно так она почувствовала их. Не услышала. Почувствовала. Сначала — смутное, тёплое ощущение сытости и уюта. Потом — ленивое, дремотное удовлетворение. И под ним — острый, примитивный инстинкт обладания территорией. Это были не человеческие эмоции. Они были проще, гуще, плотнее. Она замерла, прижавшись к шершавой коре старого клёна. Впереди, за стеной кустов, виднелся склон холма, а в нём — тёмное, узкое отверстие. Нора. И из неё исходило это чувство — чувство хозяина. Крупного, сильного, готового защищать своё логово. Медведь. Мысль ударила её с ледяной ясностью. Не обязательно. Но что-то большое. Что-то, что может пережить зиму в берлоге. А эта нора смотрела как раз подходяще. Паника, острая и солёная, подкатила к горлу. Обойти? Но темнело стремительно, и сил идти дальше просто не было. Упасть здесь, на открытом месте, значило замёрзнуть насмерть к утру. И тогда, сквозь страх, прорвалась другая мысль — не её, а словно навязанная тем самым новым «даром». Она почувствовала не только угрозу, но и потребность. Потребность в покое, в безопасности, в тёплой, сухой темноте. Ту же потребность, что грызла и её. Она не стала отступать. Вместо этого она сделала нечто безумное. Она осторожно, как тончайшей иглой, коснулась того спящего сознания в норе. Не пытаясь войти, не пытаясь прочесть. Она просто... послала импульс. Не слов, а чистого, простого чувства: Холод. Боль. Одиночество. Не трону твоё. Дай место. Ответ пришёл не сразу. Тёплое, сытое ощущение в её восприятии вздрогнуло, сгустилось в комок настороженности. Из глубины норы донёсся низкий, похожий на ворчание звук. Но агрессии не последовало. Было чувство... раздражённого недоумения. Как будто большое, сонное животное не могло понять, откуда в его голове взялся этот тихий, жалобный ветерок. Элис не двигалась. Она стояла, вложив в этот безмолвный контакт всю свою немую мольбу и обещание невмешательства. Прошла минута. Другая. Ворчание стихло, сменившись тяжёлым, размеренным сопением. Чувство угрозы рассеялось, превратившись в равнодушную, сонную тяжесть. Хозяин логова, кажется, счёл её странное «присутствие» не стоящей пробуждения помехой. Сердце Элис бешено колотилось. Она медленно, невероятно медленно, сделала шаг в сторону от входа в нору. Потом другой. Она обошла холм и нашла то, что искала — неглубокий промоин под вывернутыми корнями огромной, упавшей сосны. Это не было пещерой. Это была просто яма, прикрытая сверху стволом и густой порослью ежевики. Но здесь было сухо. И главное — здесь не было чужого, живого сознания, только тихий покой гнилой древесины и спящей земли. Она, как животное, заползла внутрь, сгребая перед собой сухие листья и хвою, пытаясь создать хоть какую-то подстилку между своим телом и холодной землёй. Потом прижалась спиной к тёплому (относительно тёплому) стволу упавшего дерева, подтянув колени к груди. Темнота сгустилась мгновенно. Холод не отступал, но в этом крошечном укрытии не было пронизывающего ветра. Она сидела, прислушиваясь к ночному лесу и к хаосу внутри себя. К телепатическому эху далёких жизней, к боли в ногах, к всепоглощающей усталости. Она была одна. Босая, голодная, в лохмотьях. Но она была на свободе. И у неё было оружие, которое она до конца не понимала. И она только что использовала его, чтобы не стать чьим-то ужином. Это была маленькая, жалкая победа. Но победа. Закрыв глаза, она попыталась сделать то, чему её так долго и жестоко учили — сконцентрироваться. Не на силе для удара, а на простом, животном желании: согреться. Она представила тепло. Тёплое одеяло. Горячий чай. Огонь в камине. И направила крошечную, скупую струйку своей энергии не вовне, а внутрь. Не чтобы поджечь что-то, а чтобы слегка разогнать кровь, создать иллюзию тепла в груди и в пальцах ног. Это сработало. Немного. Хватило, чтобы дрожь стала чуть менее мучительной. Так, в полной темноте, прижавшись к гниющему дереву и разговаривая без слов с невидимым миром вокруг, Элис Брукс пережила свою первую ночь на свободе. Она не спала. Она просто выживала. И с каждым часом, проведённым в этой ледяной, бесконечно чужой темноте, хрупкая оболочка той девушки, которой она была до плена, откалывалась ещё одним куском, обнажая нечто более твёрдое, более дикое и более одинокое. Что-то, что начинало походить на того, кого она когда-то боялась больше всего на свете. На сестру Векны. И в этом осознании был новый, особый ужас.

***

Рассвет застал её в полусне-полузабытьи, когда иллюзорное тепло её собственного тела уже не могло противостоять осеннему холоду. Она выползла из-под корней, её тело одеревенело, а ноги были покрыты синеватыми пятнами и засохшей кровью. Но она была жива. И это было главное. Весь день она бродила, руководствуясь смутным чутьём и новым, пугающим внутренним «радаром». Она научилась немного лучше отфильтровывать шум чужой жизни, сосредотачиваясь на ощущении пространства и опасности. Еды не нашла, только горсть кислых, замёрзших ягод и немного съедобных кореньев, которые с трудом разгрызла. Воду пила из ручьёв. К вечеру второго дня, когда силы были на исходе, а сознание начинало путаться от холода и истощения, её внутренний сканер поймал нечто новое. Не животное. Сосредоточенное, спокойное, слегка уставшее присутствие. И... запах. Слабый, но такой знакомый и такой невероятный в этой дикой глуши — запах дыма из трубы. Деревянного дома. Человека. Сердце ёкнуло от смеси надежды и паники. Люди. Они могли помочь. Или выдать. Она стояла на опушке, глядя на просеку, в конце которой виднелся небольшой, покосившийся с годами бревенчатый домик. Из трубы вился серый, жидкий дымок. В окне горел тусклый, жёлтый свет керосиновой лампы. Инстинкт кричал бежать. Но ноги, израненные и ледяные, не слушались. Она сделала шаг вперёд. Потом другой. И через несколько минут стояла на пороге, перед старой, облезлой дверью. Она не постучала. У неё не хватило сил. Она просто прислонилась к косяку, и её слабое движение заставило дверь скрипнуть. Внутри что-то упало, послышалось ворчание, и спустя мгновение дверь резко распахнулась. В проёме возник старик. Низенький, сухопарый, с лицом, изрезанным морщинами, как старыми картами, и пронзительными, цвета промытого дождём неба глазами. Он был в растянутом свитере и поношенных штанах. В руке он держал увесистое полено, готовое стать дубинкой. Его взгляд упал на неё — на бледное, грязное лицо с тёмными провалами глаз, на короткие, грязно-белые волосы, на тонкую, промокшую и порванную больничную одежду, на голые, окровавленные и почерневшие от грязи ноги. Его глаза расширились не от страха, а от чистого, немого ужаса. — Господи Иисусе... — выдохнул он хрипло. — Откуда ты такая, дитятко? С неба упала? Или из-под земли вылезла? Весь вид... обитая, худая... как смерть ходячая. Элис молчала. Она смотрела на него, пытаясь прочесть что-то за пределами его слов. Её новое чувство уловило волну искренней тревоги, растерянности, и... что-то ещё. Горечь. Старую, как эти леса, боль. Старик прищурился, внимательнее всматриваясь в её черты, в эти слишком взрослые, слишком тёмные глаза в детском, исхудавшем лице. И его выражение сменилось. Глаза сузились, в них вспыхнуло понимание, смешанное с гневом. — Погоди-ка... — прошипел он, оглядываясь через плечо, будто боясь, что за ним следят. — Ты... ты из той самой дыры, да? Из ихней... адской военной базы, что в том проклятом месте устроена? Так и знал! Говорили, брешут, мол, исследования там! А я-то знал! Там детей бедных пытают! Над людьми эксперименты ставят! Он не ждал ответа. Он отбросил полено, которое с грохотом упало на пол, и сделал шаг вперёд. Его движения были резкими, но не угрожающими. Он взял её за локоть — осторожно, но твёрдо. — Входи, входи, замёрзнешь совсем. Чёрт знает что творится... Он втянул её в тёплый, пропахший дымом, старыми книгами и сушёными травами дом. Захлопнул дверь и задвинул тяжёлый засов. Потом повернулся к ней, всё ещё держа за руку, и его взгляд стал мягче, но не менее пронзительным. — Молчишь? И молчи. Скажешь, когда сможешь. А пока... садись. У печки. Он подвёл её к железной печке-буржуйке, которая благодатно пылала в углу, и усадил на низкую деревянную табуретку. Тепло ударило в лицо, такое реальное и плотное после ледяного кошмара, что у неё на глазах выступили слёзы. Она сжалась в комок, пытаясь вобрать в себя каждый лучик. Старик исчез на кухне и вскоре вернулся с миской. Не с супом, а с простой, но невероятно густой и жирной похлёбкой из тушёнки, картошки и каких-то кореньев. И с огромным ломтем тёмного, душистого хлеба. Он сунул ей миску в руки и ложку. — Ешь. Медленно. А то живот заболит. Элис не заставила себя ждать. Она ела, стараясь сдерживать жадность, но её руки дрожали. Это был первый настоящий приём пищи за... она и сама не знала за сколько. Вкус был оглушительным, почти болезненным в своей насыщенности. Пока она ела, старик сидел напротив на своём кресле-качалке, курил самокрутку и молча наблюдал. Потом спросил: — А как тебя звать-то хоть? Элис, проглотив кусок хлеба, прошептала хрипло: — Элис. Старик кивнул, будто этого было достаточно. — Этан. Этан Бойд. Живу тут одни, лет тридцать уже. От всех подальше. Особенно от этой... нечисти. — Он мотнул головой в сторону, где, по его мнению, была база. Потом посмотрел на неё. — А Хоукинс тебя интересует? — спросил он вдруг, словто прочитал её самую главную, невысказанную мысль. Она кивнула, не отрываясь от миски. — Город-призрак, — коротко и мрачно сказал Этан. — Зона карантина. Колючка, патрули, пропуска. Кто мог — уехал. Кто остался — в осаде. Военные там хозяева. И говорят... — он понизил голос, — говорят, что за ихними пластами не просто земля провалилась. Там... оно. То самое, что раньше по лесам шлялось. Только теперь его, поди, изучают. Как безумцы. — Он покачал головой. Элис слушала, и каждый его слова вбивал новый гвоздь в крышку её прошлой жизни. Всё кончено. Хоукинс больше не дом. Он — крепость врага. Когда она доела, Этан молча забрал миску и исчез в другой комнате. Вернулся с охапкой вещей. Простые, поношенные, но чистые и тёплые: толстые шерстяные носки, стёганые штаны, фланелевая рубаха. И — что было почти невероятно — старая, но целая пара кроссовок — Вот, — бросил он к её ногам. — Переоденься. А это... — он поставил на стол зелёную металлическую коробку с красным крестом, — аптечка. Ноги свои обработай, а то загноятся. Элис смотрела на эти простые, бесценные дары, и ком в горле стал таким большим, что она не могла вымолвить ни слова. Она только кивнула, и слёзы, наконец, потекли по её грязным щекам бесшумными ручьями — не от боли, а от этого внезапного, немого и такого щедрого участия. — Ну, полно, — буркнул Этан, смущённо отворачиваясь к печке, чтобы подбросить дров. — Оставайся, сколько душе угодно. Места хватит. Только тихо. И если с неба или из-под земли за тобой придут... — он обернулся, и в его старых глазах блеснула стальная решимость, — я тебя просто так не отдам. Довольно они тут безобразий понаделали. Одного старика ещё переживут. Он указал на узкую лестницу в углу, ведущую на чердак. — Там постель. Чисто. Спи. Завтра... поговорим. Элис, всё ещё не веря в свою удачу, взяла одежду и аптечку. Она поднялась по скрипучим ступеням на чердак — низкое помещение, заставленное старыми сундуками, но с аккуратно заправленной кроватью у слухового окна. Она села на край, сжимая в руках грубую ткань рубахи. Это было не спасение. Это была передышка. Островок тепла и тишины в море холода и опасности. И человек внизу, этот старый, одинокий Этан. Он ничего не просил. Он просто... дал. Впервые за бесконечно долгое время Элис почувствовала, как внутри что-то ледяное и сжатое начинает понемногу, с мучительной осторожностью, таять. Она была не в безопасности. Но она была не одна. И этого, на данный момент, было более чем достаточно.

***

Неделя в доме Этана пролетела как один долгий, спокойный вдох. Элис мало говорила. Она помогала по хозяйству — колола дрова, носила воду из ручья, молча чистила старые кастрюли. Работала телом, давая разуму время на медленное, болезненное срастание. Этан уважал её молчание. Он ворчал себе под нос, рассказывал о погоде, о повадках зверей в лесу, о том, как сам построил этот дом, устав от «городской суеты и людской глупости» ещё в семидесятых. Он ни разу не спросил о её прошлом напрямую. Но однажды, когда она смотрела на запертую на ключ старую винтовку, висевшую над камином, он сказал, не глядя на неё: — Стрелять не придётся. По людям — точно. А вот шум сделать... иногда полезно. Чтобы знали, что тут не пусто. Он учил её простым вещам: как ставить силки на зайца, какие грибы можно есть даже поздней осенью, как найти родник с самой чистой водой. И он, сам того не зная, помогал ей с самым важным — контролем. Когда её новая способность вырывалась наружу, и она невольно «слышала» его смутное беспокойство о приближающемся шторме или тихую грусть по ушедшей жене, она училась мягко отстраняться, ставить внутренний барьер. Дом, наполненный простыми, понятными ритмами — треском поленьев, шипением чайника, скрипом кресла-качалки, — был идеальным полигоном. Здесь не было водопада чужих эмоций, только одно, спокойное, немного уставшее присутствие. Ноги заживали. Аптечка Итана оказалась кладезем — йод, бинты, мазь с антибиотиком. С каждым днём она чувствовала, как силы возвращаются. Не только физические. Возвращалась ясность. Та самая, которую выработали в ней месяцы тренировок, но теперь лишённая страха и боли, направленная внутрь, на осмысление. Однажды вечером, после ужина, Этан, чистя свою трубку, спросил: — Дальше-то что, Элис? Зимовать собралась? Места хватит. Дров запасено. Но... — он посмотрел на неё, и в его взгляде была не жалость, а суровая прагматичность, — тебя ищут. Не слепой же я. По лесу вертолёты шарят чаще обычного. Да и патрули на дальних дорогах участились. Не за грибами же они. Она знала. Она чувствовала их присутствие за мили — смутное, металлическое эхо тревоги и дисциплины, доносившееся через леса. Систематические, методичные поиски. Они не отступили. — Мне нельзя здесь оставаться, — тихо сказала она впервые за неделю полным предложением. — Вас подведу. Этан хмыкнул. — Меня-то они тронуть не посмеют. Я тут давно. И кое-какие бумаги на этот клочок земли имею. Да и стрелять старик ещё может. Но ты права. Сидеть в западне — дело неблагодарное. Куда думаешь? Элис смотрела на пламя в печке. Куда? — Нужна информация, — сказала она. — Нужно узнать, что происходит. По-настоящему. Не слухи. — Есть местечко. В сорока милях к северо-востоку. Бывший лагерь лесорубов, теперь — Те, кто не вписался в новый «порядок». Слухи там ходят, как тайфун. И товаром кое-каким меняются. Называется «Кривая Сосна». Добраться можно по старым лесовозным дорогам. Если знать путь и не попасться на глаза ихним вертушкам. Он встал, подошёл к запылённому комоду и вытащил оттуда потрёпанную, самодельную карту на кальке. На ней были нанесены не шоссе, а тропы, ручьи, старые вырубки, заброшенные хутора. — Вот, — ткнул он пальцем в точку. — Мы тут. А вот — «Сосна». Путь не близкий. И не безопасный. Но если хочешь узнать новости и... присмотреться к людям, то лучше варианта нет. Элис изучала карту, запоминая извилистый маршрут. Это был шанс. Не идеальный. Отчаянный. Но шанс. — Спасибо, — прошептала она. — Не за что, — отмахнулся Этан. — Завтра соберёшь тебе поесть в дорогу. И кое-что ещё дам. — Он пристально посмотрел на неё. — И слушай свою... интуицию, девочка. У тебя она, я смотрю, острая. Чуешь многое. Доверяй этому чувству. Оно важнее любой карты. На следующее утро Этан действительно собрал ей рюкзак: твёрдый сыр, вяленое мясо, сухари, спички в непромокаемой упаковке, кусок плотного брезента, чтобы укрыться, и — неожиданно — старый, но исправный охотничий нож в кожаных ножнах. — Не для людей, — строго сказал он, вручая его. — Для веток, для еды, для защиты от зверя. Поняла? Она кивнула, пристёгивая ножны к поясу. Он чувствовался непривычно тяжёлым и реальным. Прощание было коротким. Этан стоял на пороге своего дома, кутаясь в куртку. — Держись подальше от открытых мест. Иди на рассвете и в сумерках. Если что... — он махнул рукой в сторону дома, — знаешь, где найти. Теперь иди. Элис посмотрела на него — на этого сурового, одинокого старика. Она хотела что-то сказать, но слова застряли в горле. Она просто кивнула, повернулась и шагнула в осенний лес, оставляя позади островок тепла и тишины. Она сверялась с картой, сверялась с внутренним компасом, который теперь сканировал пространство на сотни метров вокруг. Она шла не как жертва и не как сломленный инструмент. Она шла как разведчик. Как человек, у которого появилась цель, пусть и туманная: добраться до «Кривой Сосны». Узнать правду. И, возможно, найти следы тех, кого когда-то считала семьёй. Или найти способ жить без них.

***

Ночь опустилась на Хоукинс густой, тяжёлой пеленой, но спокойствие, которое она несла, было обманчиво. Для Элис его не существовало. Она брела по лесу, цепляясь взглядом за нарисованные на клочке бумаги кривые линии.Но куда больше, чем чернила, её направляло другое — нарастающее чувство тревоги и знакомое, противное жжение на шее. Порой в темноте между голыми стволами ей мерещилось что-то вроде тонкой, светящейся красной ниточки, пульсирующей в такт боли. Но блондинка старательно игнорировала видение, сверяясь с картой. Боль, однако, настойчиво росла, словно настаивая: «Иди сюда. Это важнее». Элис резко остановилась, сжимая компас в онемевших пальцах. — И слушай свою... интуицию, девочка. У тебя она, я смотрю, острая. Чуешь многое. Доверяй этому чувству. Оно важнее любой карты. Вновь почувствовав этот невидимый, но осязаемый «поток», идущий сквозь лес, Элис приняла решение. Она свернула с намеченного пути и пошла по нему, как по невидимой тропе. С каждым шагом лес будто расступался. И доносился, всё явственнее, далёкий, но непрерывный гул трассы. Шаг её ускорился, дыхание участилось — не от усталости, а от лихорадочного предчувствия. Шаг перешёл в быструю рысь, затем в бег. И здесь её тело, изнурённое пленом, но закалённое бесконечными, изматывающими «тренировками» в лаборатории не подвело. Оно было худым,но подтянутым, откликающимся на команды мозга с пугающей эффективностью. Она сбросила тяжёлый рюкзак, оставив его под корягой, и помчалась, ощущая, как ветер свистит в ушах, а жжение на шее превращается в настойчивый, горячий зов. И вот она выбежала на опушку. Перед ней, в свете тусклой, заревой луны, вырисовывались очертания заброшенной фермы, а над ней, как мрачный страж, возвышалась знакомая, высокая фигура старой водонапорной башни. Жжение в шее стало почти невыносимым, а та самая красная «нить», которую она видела внутренним взором, уходила прямо в землю, прямо под ноги, будто втягиваясь в какую-то точку под фермой. В большом, покосившемся красном амбаре горел свет.И её чутьё кричало: там люди. Несколько человек. Энергетические отпечатки смешались: уверенность, испуг, холодная решимость... и слабое, едва заметное мерцание того, кто-то был без сознания. Элис, как тень, двинулась к амбару. Сердце колотилось где-то в горле. Она подошла к огромным, полуоткрытым воротам и заглянула внутрь. В дальнем конце, у какого-то отсека или загородки, стояла группа людей. Спины были напряжены, позы — боевые. Она не успела рассмотреть лиц. Не прошло и минуты, как из этой группы что-то сорвалось. Нечто маленькое, тёмное, движущееся с недетской скоростью паники, понеслось прямо на неё. — А-А-А! — детский вопль слился со звуком удара. Ребёнок врезался в неё со всей силы, сбив с ног. Элис грузно рухнула на спину, воздух вырвался из её лёгких одним коротким, хриплым выдохом. А следом, не успев даже застонать, она почувствовала, как сверху обрушивается ещё одна масса — тяжелее, мягче. — СЛЕЗЬ С МЕНЯ, ЗОМБЯК! ТЫ СЕЙЧАС НЕ ТОЛЬКО МЕНЯ РАЗДАВИШЬ! — орал прямо над её ухом парнишка.Его крик звенел в её прижатой к земле голове. — Закройте дверь! — это был уже голос сверху, парня, который свалился поверх всей этой кучи-малы. Элис, раздавленная, могла только молиться, чтобы они поскорее слезли, иначе рёбра не выдержат. И тут парнишка, тот что был снизу проявил смекалку. Улучив момент, он схватил пригоршню землистого песка с пола и швырнул его в лицо лежащему сверху парню. — Ай! — тот ахнул, отпрянул и наконец скатился в сторону. Освободившись от одного груза, Дерек смог вывернуться и слезть с Элис. Она, наконец, вдохнула полной грудью, жгучий, пыльный воздух амбара. Но вместо того чтобы обернуться к людям, замершим в шоке позади, её взгляд приковало ко входу. К той самой двери, через которую она вошла. И её внутреннее зрение, обострённое страхом и связью, увидело то, чего не видели другие. Тонкая, алая нить, которую она преследовала, теперь поднималась из земли прямо на пороге. Она вилась, как дым, но была невероятно плотной, зловещей. И она вела не в амбар, а куда-то в темноту за его пределами, будто указывая путь... или приманивая кого-то. Или сигнализируя о том, что время, отведённое на скрытность, истекло. Сидя на холодном земляном полу амбара и отплевываясь от пыли, Элис быстро осознала, что для группы у дальней стены она — не первостепенная угроза. Все их внимание, смешанное с паникой и яростью, было приковано к пухлому парнишке — Дереку, который, спасаясь, карабкался по шатким ступеням вверх, к чердачному проёму. — Чувак! Она тебе не врёт! Мистер КтоЭто тот ещё псих! Он и послал за тобой этих монстров! — донёсся до Элис крик девушки. Голос был пронзительным, наполненным отчаянием... и знакомым. Глубоко в подкорке что-то отозвалось, но вытащить имя на поверхность мешала адреналиновая завеса. — Пососи тунца! — рявкнул в ответ Дерек, цепляясь за балку и отшвыривая ногой пустую банку, которая с грохотом покатилась по полу. — Боже... Что? — растерянно прозвучал голос, молодой и сбитый с толку. — Ну всё, говнюк, ты покойник! — это кричал уже кто-то третий, подросток, в чьём голосе зрела ярость. — Дерек, прошу! Спускайся оттуда! — голоса сливались в оглушительную, бестолковую какофонию, в которой тонул разум. Именно в этот момент Элис, уже поднявшаяся на колени, увидела. Красная нить, та самая, что привела её сюда, не просто вилась в воздухе. Она материализовалась — тонкая, кроваво-алая полоса энергии — и упёрлась прямо в створки огромных амбарных ворот. Она резко вскочила, делая два шага назад, инстинктивно отдаляясь от этого явного, зловещего знака. И тут свет лампы замигал, будто от мощного скачка напряжения в самой реальности. Воздух сгустился, наполнившись запахом озона и гниющей плоти. УДАР. Глухой, мощный, исходящий не от кулака, а от чего-то тяжёлого и массивного, обрушился на ворота снаружи. Древесина затрещала. ВТОРОЙ УДАР. Толстая деревянная задвижка, запиравшая ворота, ломается с сухим, резким хрустом, как спичка. Элис почувствовала это ещё до того, как увидела. Волну чистого, животного страха, хлынувшую от группы позади неё. И, смешавшись с ним, другое, чужеродное и отвратительное чувство — холодную, пустую одержимость, исходящую от кого-то, кто стоял среди этих людей. Это было не их собственное чувство, а отметина, клеймо, оставленное чем-то другим. Не думая, действуя на чистейшем инстинкте защиты (кого? их? себя? уже не важно), Элис резко вытянула руку вперёд, ладонью к дрожащим створкам. Её сила, тонкая, измотанная, но всё ещё послушная, рванулась вперёд, чтобы создать невидимый, упругий барьер между ними и тем, что ломилось внутрь. ТРЕТИЙ УДАР. И в старом дереве появилась не трещина, а дыра. Сквозь неё, изгибаясь с противоестественной пластичностью, протиснулась длинная, костлявая, цвета запёкшейся крови рука с когтями, похожими на изогнутые ножи. Демогоргон. Рядом первая рука пробила второе отверстие. Когти впились в дерево, и чудовище начало с страшным скрежетом раздирать ворота, как консервную банку. Элис стиснула зубы. Каждая мышца в её теле напряглась до предела. Она чувствовала, как её барьер, как натянутая резиновая плёнка, прогибается под чудовищным давлением. Пот стекал по её вискам. Из её горла вырвалось низкое, хриплое рычание — ответ на рык твари с той стороны. Древесина с треском поддавалась, и вот уже уродливая, лишённая плоти голова с цветком-пастью и лесом игл начала проталкиваться внутрь, прямо перед ними, в метре от её вытянутой руки. Её барьер сжимал его, как удав. И в этот самый миг, когда казалось, что следующее усилие разорвёт её защиту как паутину, мир снаружи взорвался светом фар и рёвом мотора. Раздался оглушительный, металлический УДАР, лязг, скрежет рвущегося металла и костяной хруст. Голова демогоргона дёрнулась, его рык оборвался на полуслове, и всё его огромное тело отлетело от двери, унесённое и раздавленное чем-то массивным. Свет фар на мгновение осветил через дыры в воротах мелькающую тень автомобиля и неподвижную, искалеченную тушу. В амбаре воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая только тяжёлым, прерывистым дыханием Элис и тихими всхлипами кого-то сзади. Её рука медленно опустилась. Она стояла, всё ещё глядя на покорёженные ворота, за которыми теперь лежала лишь тишина и запах бензина. Угроза была нейтрализована самым неожиданным и грубым образом. Но облегчение не приходило. Элис обернулась. И мир не просто встал на место. Он взорвался. Словно плотину в её сознании прорвало. Family Video. Запах пластика от кассет и попкорна. За прилавком, пряча улыбку за показным сарказмом, стоит Робин. Она что-то быстро и умно говорит Стиву, а тот закатывает глаза. Тёплый, залитый светом лампы дом Байресов,гостиная. На диване рядом с ней сидит Джойс. Она что-то делает, а голос, тихий и твёрдый, говорит слова, которые тогда казались просто вежливостью, а сейчас ощущаются как клятва: «...и его двери для тебя всегда открыты». И рядом с Джойс, на полу, склонившись над рисунком, сидит парень. Его профиль, сосредоточенный взгляд... Уилл. Ночь. Маленькая комната. Она просыпается от кошмара, в холодном поту, и не одна. Руки обвивают её, нежно, но крепко, удерживая от падения в пропасть паники. Тихий голос что-то нашептывает на ухо, слова стираются, но остается ощущение безопасности, тепла, которое исходит от Уилла. От этого тихого, чуткого мальчика, который понимал её страх, потому что нёс свой. Эти образы, эти чувства ударили по ней с такой силой, что она физически пошатнулась. Всё это время было внутри, придавлено слоями боли, страха и амнезии. И теперь, увидев их — настоящих, живых, испуганных, но здесь — память вырвалась на свободу. Её взгляд, сканирующий группу, остановился на одном лице. На том самом, из воспоминаний. Повзрослевшем, испачканном грязью с глазами, полными того же шока, что и у неё. Губы Элис сами разомкнулись, и имя, вырвавшееся наружу, прозвучало не как вопрос, а как узнавание, как финальный щелчок в сломанном механизме, который вдруг начинает работать. — Уилл?

***