Частота забвения

6 ноября 1987 года стало не просто датой в календаре. Оно стало точкой отсчёта После. Днём, когда время в Хоукинсе, штат Индиана, остановилось навсегда. Бездна опустилась не с грохотом, а с тихим, всепоглощающим всхлипом реальности. Она не раздавила город. Она высосала его. Краски потускнели, побелели, затем обратились в оттенки серого и, наконец, в абсолютную, лишённую даже намёка на свет, черноту. Звуки — лай собак, гудение машин, детский смех, плач, музыка из открытых окон — всё это было поглощено низкочастотным гулом пустоты, который теперь был единственным саундтреком этого места. Дома стояли нетронутыми, но они были пустыми скорлупками. Деревья замерли в неестественных, застывших позах, как чёрные кораллы на дне безвоздушного океана. Небо... неба не было. Над руинами лаборатории и прилегающими кварталами зияла та самая багровая рана, теперь успокоившаяся, ставшая тёмно-бордовым, пульсирующим шрамом на лице мира. От неё во все стороны расходились тонкие, чёрные трещины в самой ткани пространства. Жизнь — не только человеческая, но и птицы, насекомые, бактерии в почве — была выжата. Извлечена, как сок из фрукта, и поглощена. Осталась лишь инертная, холодная материя, застывшая памятником собственному уничтожению. Хоукинс превратился в идеальную, безмолвную гробницу. Надпись на ней могла бы гласить: «Здесь покоится надежда». В центре этого немого царства, на плацу перед лабораторией, стояла одинокая, чёрная фигура. Векна. Не победитель, ликующий на руинах. Страж. Вечный, недвижимый страж в сердце своей пустоты. Его глаза были закрыты. Ему больше не на что было смотреть. Порядок был достигнут. Хаус усмирен. Всё, что могло нарушить тишину, было устранено или ассимилировано. Элис, Илэс, Одиннадцать, Хоппер, Уилл, все остальные... они стали частью этого порядка. Пылью в его механизме. Эхом, затихшим в бесконечных, абсолютно прямых коридорах его сознания. Их борьба, их любовь, их жертвы не оставили следа. Они стали ничем. И это было его окончательной, неоспоримой победой. Шестое ноября. День конца. Но где-то... в складке вероятности, в отражении на обратной стороне зеркала, в параллельной струне космической струны... существовала другая вселенная. В этой вселенной шестое ноября был просто холодным осенним днём. Небо над Хоукинсом было не багровым, а хмурым, серым, предвещающим первый снег. Листья шуршали под ногами, а из труб домов вился уютный дымок. За старшей школой Хоукинса, у старого дуба с облупившейся корой, прятались двое. Уилл Байерс, немного повзрослевший, но с тем же задумчивым взглядом художника, и Элис Крил — не Илэс, а просто Элис, девушка с острыми скулами и умными, чуть насмешливыми глазами, в которые он был влюблён ещё с восьмого класса. Их пальцы были переплетены, а губы — заняты тихим, поспешным, сладким поцелуем, украденным у скучного учебного дня. – Торопись, они нас ждут! – прошептал Уилл, отрываясь, его щёки горели румянцем. – Пускай ждут, – улыбнулась Элис, поправляя ему воротник. Её улыбка была лёгкой, без тени той вечной, холодной муки. – Майк будет планировать нашу ночёвку с серьёзностью генерала перед битвой. Они вышли из-за дерева и направились к ожидающей их группе у велосипедных стоек. Там кипели свои страсти. Макс, рыжая и неугомонная, дёргала Лукаса за рукав куртки, споря о последнем трюке на скейтборде, который он «никак не мог осилить, Синклер, это же элементарно!». Лукас, покраснев, парировал, что у него просто сегодня не тот день. Дастин, нахохлившись как сова, с азартом рассказывал Майку о новой, совершенно бредовой, по мнению всех, кроме него, теории о секретных правительственных экспериментах где-то под городом. Майк слушал его с терпеливой, доброй улыбкой, время от времени поддакивая, но его взгляд то и дело скользил к школьным дверям, выискивая кого-то. – Смотри-ка, любовники пожаловали! – прокричала Макс, заметив Уилла и Элис. – Опять за школой целовались? Стыд и срам! Уилл покраснел ещё сильнее, а Элис лишь фыркнула и подошла к Майку. – Всё готово к вторжению, капитан? – Палатка в подвале установлена, запасы поп-тартсов пополнены, новая кассета с «Новыми приключениями Бак Роджерса» наготове, – с деловой серьёзностью отрапортовал Майк. – Осталось только дождаться... Из дверей школы вышла она. Джейн. Не Одиннадцать. Просто Джейн Хоппер, приёмная дочь шерифа. Она была в тёплой куртке и огромном шарфе, её короткие волосы развевались на ветру. Увидев их, она неуверенно, но счастливо улыбнулась. Майк тут же забыл про все военные приготовления. Его лицо озарилось такой тёплой, беззащитной нежностью, что у Дастина тут же вырвалось притворно-брезгливое «Фу, Уиллер, хватит строить глазки!». Пока все смеялись, Элис отошла в сторону и подошла к уличному телефону . Она набрала номер, который знала наизусть. – Генри? Это я. – Её голос стал мягче. – Сегодня ночёвка у Майка. Да, я буду там. Да, всё в порядке. Не жди. Нет,я не буду целоваться с Уиллом до полуночи.Передай привет маме. Спокойной ночи. Она положила трубку. В той вселенной Генри Крил был не богом тьмы, а старшим братом. Студентом на факультете психологии, слегка замкнутым, но добрым. Он всегда волновался за сестру. А её мама... её мама была жива. И дома пахло пирогами, а не страхом. – Всё в порядке? – спросил Уилл, подходя к ней. – Всё отлично, – улыбнулась Элис, беря его под руку. – Поехали? И они поехали. Вся компания — Макс, Лукас, Дастин, Уилл, Майк, Джейн и Элис — на своих велосипедах, с криками и смехом, помчалась по пустынным осенним улицам Хоукинса. К подвалу Майка Уилера. К ночи, полной глупых страшилок, споров о фильмах, шепота в углу палатки, щелчков игровых контроллеров и тихого, безмятежного сна под одним общим одеялом дружбы. Над ними было простое, тёмное, усеянное звёздами небо. Никаких трещин. Никаких глаз. Только холодный ноябрьский ветер и свет из окон дома Уилеров, где ждала тёплая пицца и бесконечное, простое, драгоценное сейчас. В одной вселенной — вечная, беззвучная пустота и страж у врат небытия. В другой — смех на ветру, сплетённые пальцы, звонок брату и долгая дорога домой, к друзьям. И, может быть, где-то в самой глубине космоса, в законах физики, которые мы ещё не поняли, эти две вселенные были связаны. И отголоски того счастливого смеха, того простого «спокойной ночи» по телефону, были самой горькой и самой прекрасной эпитафией на той, безмолвной могиле, что когда-то звалась Хоукинсом.