Частота забвения

Воздух завизжал от напряжения, когда сгустки багровой тьмы, принявшие чудовищные формы, рванулись к ним из стен. Векна наблюдал, его лицо оставалось бесстрастной маской, только в глазах горело холодное удовлетворение. Но удар не достиг цели. Одиннадцать и Кали действовали синхронно, даже не обменявшись взглядом. Оди вскинула руки вперёд, а Кали замкнула круг, бросив на неё всю силу своей иллюзии, не для обмана, а для усиления. Перед группой вспыхнуло сияющее, многослойное поле. Внешний слой был грубой, телекинетической силой Оди — видимым, дрожащим барьером, искрящимся от ударов тенеподобных сущностей. Внутренний слой был тоньше, хитрее — поле Кали, не отражающее атаки, а искажающее их, заставляя тени терять фокус, рассеиваться, натыкаться друг на друга, как слепые летучие мыши. БАМ! Первая волна ударила в щит. Одиннадцать вскрикнула от боли, её колени подогнулись, но она удержалась. Из её носа снова потекла кровь. Кали застонала, её лицо покрылось испариной. Щит выдержал, но на его сияющей поверхности появилась первая, тонкая паутинка трещин. – Он сильнее! – крикнула Кали, её голос был сдавленным. – Мы не удержим долго! – Не для удержания! – сквозь стиснутые зубы выдавила Оди. Её ум работал с бешеной скоростью. Прямое противостояние было самоубийством. Векна был не просто сильнее. Он был здесь, в самой ткани этого места. Его нельзя было оттолкнуть, как волну. Нужно было… выбить у него почву из-под ног. Или отвлечь. Хоппер, прикрывая Уилла телом, смотрел на трескающийся щит, потом на бесстрастное лицо Векны по ту сторону сияющего поля. – Нам нужен другой план! – зарычал он. – Мы не выдержим осады! БАМ! Ещё один удар. Трещины пошли глубже, стали шире. Свет от поля померк. Тени за щитом выли от ярости, собираясь для нового удара. Дастин, пригнувшись, лихорадочно соображал, его взгляд метался между Векной, щитом и пустыми стенами зала. – Он здесь хозяин! Ему не нужно нас давить! Он просто… переждёт! Или изменит правила! – Тогда мы должны изменить игру! – крикнула Нэнси. Её глаза горели. – Он сосредоточен на нас. На нас здесь. А что… что если там? – Она кивнула в сторону гладкой, пустой стены за спиной Векны. – В смысле? – спросил Майк, не отрывая взгляда от Оди, чьё тело содрогалось от каждого удара. – Его внимание здесь! – почти закричала Нэнси. – Вся его сила, весь его гнев! Он забыл, что он не только здесь! У него есть… другая точка опоры! Элис! Одиннадцать услышала. Её глаза, полные боли, встретились с взглядом Нэнси. Идея была безумной. Отчаянной. – Если мы создадим… ещё больший резонанс… – прошептала Оди, её голос был хриплым. – Не здесь. А… направим его. Не на него. Через него. К Элис. Удар… не по нему. По связи между ними. Помеху в сигнал. – Это как твоя рация, Дастин! – подхватила Робин, её ум схватил аналогию. – Глушилка! Мы не можем разбить передатчик, но можем заглушить сигнал! – Он почувствует! – выдохнула Кали, ещё больше напрягаясь, чтобы удержать поле. – Он раздавит нас, как только мы ослабим защиту! – Не все, – резко сказал Хоппер. Его взгляд стал острым, тактическим. Он видел поле боя. – Щит должен держаться. Кто-то остаётся его держать. А кто-то… – он посмотрел на самых слабых в силовом плане, но отчаянных: на Нэнси, на Робин, на Дастина, на себя. – …делает этот самый «глушитель». Чем громче, тем лучше. Чем бессмысленнее, тем яростнее. Отвлекает его не силой, а… шумом. Настоящим шумом. Криками. Воспоминаниями. Всем, что его бесит. Всей этой вашей «нормальностью», которую он ненавидит. Это был план самоубийц. Те, кто останутся за щитом, будут медленно раздавлены. Те, кто пойдёт «шуметь», станут открытыми мишенями. Но это был хоть какой-то план. Атаковать не силу Векны, а его концентрацию. Послать Элис не сообщение о помощи, а волну чистого, человеческого хаоса, который мог бы на миг разорвать его жёсткий контроль и дать ей, там, в её собственной битве, шанс. БАМ! Щит треснул с громким хрустом. Сияющее поле погасло наполовину. У Одиннадцать пошла кровь из ушей. – Решайте! – закричала она, её голос был полон боли. – Сейчас! Они обменялись взглядами — быстрыми, полными страха, но и согласия. У них не было времени на споры. Это был их последний, отчаянный бросок костей. *** В комнате время текло иначе. Для Элис оно не текло вовсе — оно сжималось в тугую, раскалённую спираль вокруг её собственного «я». Она стояла на месте, где её оставили, но её уже не было. Она чувствовала это. Как лёд, медленно выползающий из центра её груди, замещая тепло, страх, сожаление. Это был не холод Векны. Это было её холодное, рождённое не извне, а из самой глубины той боли, которую она носила в себе. Боль брошенной сестры. Боль подопытного кролика. Боль того, кого использовали, ломали, пытались стереть. И с этим холодом пришла сила. Не та, что давалась с трудом, которую нужно было фокусировать. А та, что бушевала под спудом, как магма под тонкой коркой. Гнев. Чистый, неразбавленный, древний гнев. Гнев на Валайтеса. На лабораторию. На весь мир, который позволил этому случиться. И на него. На Генри. На Векну. На брата, который стал её тюремщиком и теперь хотел стать её сущностью. Она не сопротивлялась этому потоку. Она отпустила. Позволила гневу заполнить каждую клетку, каждую мысль. Её дыхание стало ровным, глубоким, не учащённым от страха, а размеренным, как дыхание хищника. Мурашки по коже превратились в лёгкую, приятную вибрацию силы. Её кровь, всё ещё сочащаяся из носа и запястья, казалось, не текла, а пульсировала в такт этому новому, яростному ритму. Она переставала быть Элис. Она становилась Илэс. Не той, какой её хотел видеть Генри — потерянной частью целого. А той, какой она была создана: оружием. Но оружием, которое наконец взяло управление на себя. Её глаза, обычно полные боли или решимости, стали пустыми, как два куска льда, отражающие лишь слабый свет из коридора. В них не было ничего человеческого. Именно в этот момент снаружи, из дальнего конца коридора, донёсся лязг, тяжёлые шаги и приглушённые радиопереговоры. Новая группа. Военные, услышав выстрелы и потеряв связь с первой командой, шли на зачистку, более многочисленные, более осторожные. Дверь в комнату, и так висящая на одной петле, с треском распахнулась. В проёме возникли силуэты в тактической экипировке, винтовки с лазерными целеуказателями уже искали цель в полутьме. Они увидели тела своих товарищей, разбросанные по полу. И в центре этого хаоса — её. – Объект! Руки вверх! На пол! – раздалась отрывистая команда. Илэс медленно повернула голову. Её движение было плавным, неестественно плавным, как у манекена на хорошо смазанных шарнирах. Она не подняла рук. Она просто посмотрела на них. Её взгляд скользнул по первому солдату, по второму, по третьему… Их было пятеро в дверях, ещё двое оставались в коридоре на подстраховке. Затем она вышла из тени. Один шаг. Два. Её походка была лёгкой, почти парящей, будто она не касалась грязного бетонного пола. – Стоп! Стреляем! – закричал командир группы. Она не остановилась. Она подняла правую руку. Не для жеста. Просто подняла, ладонью вниз, пальцы слегка растопырены. Её лицо оставалось абсолютно бесстрастным. И сделала одно, плавное, почти небрежное движение. Как будто смахивала пыль с полки. Раздался звук. Не громкий. Скорее, серия быстрых, хрустящих щелчков, похожих на ломающиеся сухие ветки. Но приглушённых, происходящих внутри касок и бронежилетов. Первый солдат упал как подкошенный, его голова неестественно запрокинулась набок. За ним второй, третий. Они падали без звука, без попытки выстрелить, будто их просто выключили. Тени в коридоре тоже рухнули. Все семеро. Мгновенно. Одновременно. Илэс опустила руку. Она даже не взглянула на результаты. Просто прошла мимо груды тел, выходя в коридор. Её ледяной взгляд был устремлён вдаль, вглубь здания, откуда она чувствовала пульсацию гораздо более могучей, знакомой силы. Силы, которая звала её. Силы, которой она теперь была равна. Не частью. Противовесом. На полу комнаты остались лежать только мёртвые. А по коридору, оставляя за собой тишину и смерть, двигалась уже не девушка, а воплощённая, холодная ярость, принявшая наконец свою истинную форму. Грань между Элис и тем, чем её пытались сделать, стёрлась. Осталось только Илэс. И её гнев. И её час. *** В обсидиановом зале план, рождённый отчаянием, привели в действие со скоростью, которой позавидовала бы пуля. – Теперь! – крикнула Одиннадцать, и её голос, полный боли, прорезал гул атакующих теней. Щит, который она и Кали удерживали, дрогнул, но не рухнул. Вместо этого Оди резко ослабила своё телекинетическое давление с одной стороны — с той, что была ближе к Векне. Поле не исчезло полностью, но в нём образовалась «брешь», не для атаки, а для выхода. Хоппер был уже в движении. Он не ждал приглашения. С низким рыком, больше похожим на звук раненого медведя, чем на человеческий крик, он выскочил из-за ослабевшего края щита, увлекая за собой Нэнси и Стива. Оди последовала за ними, её лицо было искажено концентрацией — она не бросила щит полностью, а перераспределила силу, создавая вокруг своей маленькой штурмовой группы слабый, личный кокон, больше для психологической поддержки, чем для реальной защиты. Векна, наблюдавший за медленным дроблением их защиты, слегка наклонил голову. В его пустых глазах мелькнуло нечто вроде любопытства.  Бросок в самоубийственную атаку? Паника? Оставшиеся за основным щитом замерли в новом, более хрупком равновесии. Кали, на чьи плечи легла теперь основная тяжесть удержания, вскрикнула от усилия. Щит, лишённый половины силы Оди, сразу же сжался, стал меньше, но плотнее. Майк, Лукас, Дастин и Робин вжались в его центр, окружив Уилла и Джонатана, которые пытались прийти в себя. Они не могли атаковать. Их роль была теперь чисто оборонительной и… отвлекающей. Они должны были держаться. Быть видимой, хрупкой целью, на которую Векна мог бы потратить силы. Хоппер, вырвавшись на открытое пространство, не стал метаться. Он сделал то, чего от него меньше всего ожидали. Он остановился в двадцати футах от Векны, выпрямился во весь свой громадный рост и… засмеялся. Грубо, вызывающе, полным презрения смехом. – Ну что, урод? Заскучал по настоящему сопротивлению? Или твои игрушки из теней — это всё, на что ты способен, когда перед тобой стоят не дети, а мужик с дробовиком? Это был чистый, немыслимый блеф. Но он сработал как красная тряпка. Векна медленно повернул голову, и его взгляд впервые за всё время полностью сосредоточился на Хоппере. Тени, атаковавшие основной щит, на мгновение замедлились. – Стив! Нэнси! – крикнул Хоппер, не отводя глаз от Векны. – Вспомните всё! Всё, что вам дорого! Кричите! Орёте! Пойте, блин, гимн Америки, если надо! Но шумите! Стив, всё ещё с синяками на шее от недавнего удушения, сделал глубокий, хриплый вдох и заорал. Это был не крик ярости, а крик воспоминания. Он кричал о бассейне, о дурацких работах, о том, как впервые по-настоящему подрался не ради статуса, а ради друзей. Нэнси присоединилась к нему, её голос был тоньше, но не менее яростным. Она кричала о первой статье, о свете фар своей машины, вырывающем из тьмы правду, о своей матери, о Майке, о том чувстве, когда ты что-то создаёшь своими руками и головой. Одиннадцать не кричала. Она проецировала. Она выбросила в пространство между ними и Векной не силу, а образы. Яркие, простые, невероятно человеческие. Качели на заднем дворе. Запах жареных вафель Джойс. Звук велосипедной цепи. Глупую шутку Дастина. Тёплую тяжесть одеяла в безопасной постели. Всё то, что было полной, абсолютной противоположностью холодной, абстрактной пустоте Векны. Это был не атака. Это был диссонанс. Громкий, навязчивый, раздражающий фоновый шум человеческого опыта, врывающийся в стерильную тишину его абсолютной власти. И это подействовало. Лицо Векны, до этого бесстрастное, дрогнуло. Не от злости. От чего-то вроде… раздражения. Как если бы во время сложнейшей симфонии кто-то начал бить ложкой по кастрюле. Его контроль, столь полный мгновение назад, дал микроскопическую трещину. Тени замерли в нерешительности. Багровые прожилки в стенах пульсировали с перебоями. Он не был ранен. Он был обеспокоен. И в этой трещине в его концентрации, в этом миге раздражённого отвлечения, лежал их шанс. Шанс, что где-то там, в другой точке этой чудовищной реальности, Элис — или то, во что она превращалась — почувствует этот сбой и сможет им воспользоваться. Они стали живым, шумным «глушителем», вцепившись зубами в внимание самого дьявола, чтобы дать своим друзьям под щитом и своей потерянной сестре за его пределами хоть какой-то, пусть безумный, шанс. Под основным, сжавшимся и трещащим под ударами щитом, воздух был густым от напряжения и страха. Кали, её лицо было бледным, а губы побелели от усилия, говорила сквозь стиснутые зубы, не отрывая взгляда от пульсирующего поля перед ними. Её слова были тихими, отрывистыми, но несли в себе холодную, отрезвляющую правду. – Они не… не убивают его, – выдохнула она, наблюдая, как Хоппер орет, а Один проецирует воспоминания. – Слушайте… Он – не тело. Он не… не здесь, как мы. Он – идея в этом месте. Сила. Она вздрогнула, когда очередная теневая клешня ударила в щит, оставив на нём новую паутину трещин. – Их шум… он как… как гвоздь по стеклу. Раздражает. Отвлекает. Он не может игнорировать такой… такой диссонанс. Он нарушает его контроль. Его фокус. Майк, прижимаясь к Уиллу, смотрел на неё широко раскрытыми глазами. – То есть они… просто злят его? – Лучше, чем умирать пассивно! – бросил Лукас, сжимая рогатку так, что костяшки пальцев побелели. – Да, – кивнула Кали, и в её глазах, полных боли, мелькнула искра странного, почти математического расчёта. – Но не для убийства. Для… для создания бреши. В его концентрации. В его абсолютном владении этим пространством. Она посмотрела на них — на испуганные, но решительные лица. – Пока он раздражён, отвлечён их человеческим… шумом… его хватка на реальности здесь ослабевает. Ненадолго. На секунды. И в эти секунды… законы его мира… они становятся гибче. Мы можем… изменить их. Дастин уловил мысль быстрее всех. Его глаза загорелись. – Как дверь! Если он архитектор, а они кричат ему в ухо, пока он чертит план… он может сделать ошибку! Или мы можем… начертить свою дверь на его стене, пока он не смотрит! – Примерно так, – прошептала Кали. Её взгляд стал острым, она «щупала» щит, как хирург щупает пульс. – Мой щит… он держится не только силой. Он… он согласуется с частотой этого места. Я чувствую её. Пока Векна отвлечён, частота колеблется. Становится… уязвимой. Робин уставилась на неё. – Ты предлагаешь не ломать стену, а… перепрограммировать дверь? – Да, – Кали закрыла глаза на мгновение, собираясь с силами. – Но мне нужна помощь. Нужно… усилить сигнал. Не силовой. Эмоциональный. Чистый, яркий, простой сигнал. То, что он ненавидит больше всего. То, что абсолютно чуждо его… его пустоте. Надежду. Или… любовь. Не крик. Шёпот. Но очень громкий изнутри. Она открыла глаза и посмотрела на Майка, потом на Уилла и Джонатана. – Вы… вы связаны с Оди. И друг с другом. Сильнее всех. Дайте мне это. Думайте о том, что дороже всего. Не о страхе его потерять. О самой этой связи. Как о факте. И направьте это мне. Я… я попробую сплести это в узор. В противофазу его контроля. И создать проход. Не для атаки на него. Для побега. Чтобы выжить. Чтобы потом, собравшись с силами, зная его слабость… вернуться и убить его по-настоящему. Это был план отступления. Не героического последнего боя, а тактического отхода, чтобы жить и сражаться в другой день. Они не уничтожали Векну здесь и сейчас. Они использовали отвлечение, чтобы вырвать у него из-под ног саму пленницу — реальность этой комнаты — и сбежать из его самой страшной тюрьмы. Это было не поражение. Это была первая, крошечная победа разума над слепой силой, хитрости над грубым могуществом. И цена её была в том, чтобы полностью довериться друг другу и Кали в тот момент, когда мир вокруг них вот-вот должен был рухнуть. Их «шум» сработал слишком хорошо. Векна, раздражённый до предела этим взрывом бессмысленной, навязчивой человечности, перестал быть просто наблюдателем. Его пустое лицо исказила едва заметная гримаса — не злобы, а того самого глубокого, принципиального отвращения, с которым смотрят на насекомое, разлагающее прекрасный плод. Он не стал посылать на них абстрактные тени. Он послал их личные кошмары. Для Хоппера пространство перед ним заколебалось, и из него выступила фигура в потрёпанном универсамовском жилете, с лицом, искажённым ненавистью и болью от раны, которую нанёс ему Джим. Это был не настоящий призрак, а его собственное, вытащенное наружу чувство вины, принявшее зримую форму. «Отец» зарычал и пошёл на него, неуклюжий, но неумолимый. Для Нэнси из тьмы выползло нечто, напоминающее нагромождение камер, микрофонов и клочьев газет, из которых торчали окровавленные перья. Это была её жажда правды, извращённая в паранойю и манию преследования, которые чуть не погубили её однажды. Эта конструкция шипела голосами шептунов, осуждающих её. Для Стива… перед ним возник не демогоргон. Возник образ него самого. Но другого. Высокомерного, жестокого короля Хоукинской старшей школы, с каменным сердцем и холодными глазами. Тот Стив насмешливо ухмыльнулся и начал медленно затягивать на своей шее ремень, глядя прямо в глаза сегодняшнему Стиву, как бы предлагая вернуться, сдаться, перестать притворяться героем. Их крики, их воспоминания — всё это смолкло, подавленное леденящим ужасом увиденного. Они замерли, парализованные не внешней силой, а внутренними демонами, материализованными с хирургической точностью. – Нет! – крикнула Одиннадцать. Она была с ними не только физически, но и своей силой. Она почувствовала сдвиг, уловку. Это была не атака на тело. Это была атака на дух. И её собственная сила, направленная на создание внешнего барьера, была тут почти бесполезна. Но она была не только силой. Она была связью. Она вскинула руки не вперёд, а к ним. Не чтобы оттолкнуть кошмары, а чтобы создать мост. Тонкую, сияющую нить между ней, Хоппером, Нэнси и Стивом. Она проецировала в эту связь не воспоминания, а присутствие. Своё собственное, непоколебимое «я здесь». Свою веру в них. Ту самую веру, которую они только что кричали в пустоту. – Это не они! – её голос прозвучал у них в головах, чисто и ясно, заглушая шёпоты кошмаров. – Это страх! Ваш страх! Не смотрите на него! Смотрите на меня! Слышите меня? Её внутренний крик был как вспышка света в тёмной комнате. Хоппер, увидев призрака отца, на миг оцепенел, но услышав голос Оди, стиснул зубы и взглянул прямо в глаза иллюзии. Не с вызовом, а с признанием. «Да, это был я. И да, я сожалею. Но это прошлое». Призрак заколебался, его очертания поплыли. Нэнси, глядя на шипящую конструкцию из своих страхов, вдруг выдохнула: «Я не боюсь правды. Я боюсь, что её не примут». И образ начал рассыпаться на отдельные, безобидные детали. Стиву было сложнее всего. Смотреть в глаза своей прошлой, отвратительной версии… Но он услышал Оди. И вспомнил не то, кем он был, а то, ради чего он изменился. Ради них. Ради друзей, которые сейчас сражались за свою жизнь. Его двойник с ремнём поморщился, как от яркого света, и начал таять. Векна наблюдал за этим. Его раздражение сменилось… интересом. Они сопротивлялись не силой, а чем-то иным. Чем-то, что нарушало чистоту его воздействия. И в этот самый миг его двойного внимания — и на группу «шумовиков», и на их внутреннюю борьбу — случилось то, чего ждала Кали. Частота дрогнула. Под основным щитом Кали почувствовала это как внезапную, тончайшую трещину в абсолютной гармонии ужаса. «Сейчас!» — мысленно крикнула она. Майк, Уилл, Джонатан, Лукас, Дастин, Робин — все они, зажмурившись, сделали то, о чём она просила. Они не думали о Векне. Они думали о доме. О тёплом свете на кухне у Байерсов. О дурацких спорах о том кто же сегодня будет мастером ДнД. О том, как здорово, когда все вместе. О простой, неразрывной связи, которая была им опорой. И это чувство, чистое и яркое, они мысленно направили Кали. Та, впитав этот поток, не стала бить им в щит. Она сплела его. Быстро, изящно, как паук, ткущий паутину из света, она наложила этот эмоциональный узор на трепещущую частоту реальности зала. Она исказила не пространство, а его правила. Раздался звук — не грохот, а высокий, звенящий треск, как лопнувшее огромное зеркало. Обсидиановые стены, багровые прожилки, сам пол — всё это вдруг покрылось паутиной ярких, белых трещин. Мир вокруг них не рухнул. Он расслоился. И сквозь трещины хлынул не свет Изнанки, а другой свет. Тёплый, желтоватый, пахнущий пылью и старыми обоями. Щит Кали погас. Она рухнула без сил. Но падать им было некуда. Пол под ногами исчез, превратившись в скрипучую деревянную доску. Стены отступили, сменившись знакомыми, уродливыми зелёными обоями с цветочным узором. Воздух стал спёртым, пахнущим затхлостью и слабым ароматом чего-то химического. Они стояли в гостиной. В той самой гостиной дома Крилов. Той, что была в памяти Генри. Но теперь она была не сюрреалистичным кошмаром, а просто старым, заброшенным домом. Бездонная тюрьма Векны лопнула, как мыльный пузырь, и выбросила их не на свободу, а в другое сердце его власти — в его собственное, самое первое логово. Но это было место. Физическое, а не ментальное. И здесь, возможно, были другие правила. И, возможно, здесь они наконец могли сражаться на равных. Или, по крайней мере, понять, где искать самое его слабое место. Мир вокруг них остановился, застыв в этом новом, странно знакомом измерении. Скрипучие половицы под ногами, тяжёлые бархатные шторы на окнах, пыль, танцующая в лучах слабого света, пробивающегося сквозь грязные стёкла. – Что… где это? – первым нарушил тишину Майк, озираясь по сторонам. Всё здесь выглядело одновременно обыденно и зловеще. – Похоже на… дом, – неуверенно сказала Нэнси, её взгляд скользнул по безвкусным зелёным обоям и массивной тёмной мебели. – Не просто дом, – прошептал Уилл, всё ещё прижимаясь к Джонатану. Его внутренний компас, который раньше показывал на Векну повсюду, теперь указывал в одну точку — вглубь этого здания. – Это его дом. Настоящий. Или… память о нём. – То есть мы вырвались из одной тюрьмы, чтобы попасть в другую? – с горькой усмешкой спросил Стив, потирая больную шею. Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и безответный. Они были сбиты с толку, измотаны, но всё ещё вместе. Хоппер, помогавший поднять обессиленную Кали, настороженно осматривал комнату, его рука не отпускала дробовик. И тогда дверь в дальнем конце гостиной, ведущая, предположительно, в холл, медленно, со скрипом отворилась. На пороге стоял он. Но не Векна с его ледяной пустотой. Генри. В том самом пиджаке, с очками, аккуратно причёсанный. Его лицо было спокойным, даже приветливым, но в глубине глаз, за стёклами, таилась та же бездна, что и у его альтер эго. Он просто стоял и смотрел на них, как хозяин, заставший незваных гостей в своём кабинете. Наступила мёртвая тишина. Затем Генри улыбнулся. Улыбка была тонкой, вежливой и абсолютно неискренней. – Добро пожаловать, – произнёс он, его голос был мягким, почти певучим. – Простите за беспорядок. Не ждал такой… шумной компании. Вы у меня в гостях. Правда, мило? Его слова, такие обыденные и в то же время чудовищные в этом контексте, сработали как спусковой крючок. Ярость, страх, отчаяние — всё это слилось в Одиннадцать в один мгновенный, яростный импульс. Она даже не подумала. Просто вскинула руку и с силой, от которой дрогнула пыль на люстре, толкнула. Невидимая волна телекинетической силы рванулась через комнату, сминая ковёр на пути и заставляя дребезжать хрустальную вазу на камине. Удар был направлен прямо в грудь Генри, с намерением отшвырнуть его через стену. Генри даже не моргнул. Он просто поднял свою правую руку. Не для контрудара. Просто поднял, ладонью вперёд, как бы останавливая невидимого собеседника. И сжал пальцы в воздухе. Волна силы Оди, достигнув его, не отбросила его. Она… схлопнулась. С глухим хлопком, как когда хлопаешь в ладоши. А сама Одиннадцать вскрикнула от резкой, обратной боли. Но это было ещё не всё. Тот же самый жест сжатой руки Генри сделал по направлению к ней. И Одиннадцать упала. Не от толчка. Её подхватила невидимая сила, абсолютно непреодолимая, и швырнула в старый, пыльный стул с высокой спинкой у стены. Удар был жёстким. Но хуже было то, что последовало за ним. Та же сила прижала её к стулу, обхватив её тело, руки, ноги невидимыми путами. Она оказалась пригвождённой к месту, не в силах пошевелить даже пальцем. Её глаза, полные шока и ярости, были прикованы к Генри. Он медленно опустил руку, поправил пиджак. – Невежливо, – тихо сказал он, и в его голосе впервые прозвучала лёгкая укоризна. – Нападать на хозяина в его же доме. Особенно когда он так любезно вас принял. У нас, знаете ли, свои правила. И я за порядком здесь слежу. Он сделал шаг вперёд, его взгляд скользнул по остальным, замершим в ужасе и готовым к бою. – А теперь… давайте поговорим, как цивилизованные люди. Вернее, как гость и хозяева. У меня для вас есть несколько предложений. И несколько… условий. Шок от того, как легко Генри обезвредил Одиннадцать, длился лишь мгновение. Затем инстинкты взяли верх. – Оди! – закричал Майк, порываясь броситься к ней, но Хоппер грубой хваткой удержал его за плечо. – Нельзя по одному! – прохрипел Джим, но его собственные глаза метали молнии в сторону Генри. Он видел в нём теперь не только монстра, но и самодовольного ублюдка, который играет с ними. Это была плохая идея. Они все это знали. Но ярость, боль и отчаяние были сильнее логики. Стив двинулся первым. Не думая, с криком, рванулся вперёд, подняв над головой своё копьё. Он не собирался использовать силу — просто хотел всадить ему это в грудь по старинке. Генри даже не посмотрел на него. Легким движением руки, будто отмахиваясь от надоедливой мухи, он сделал щелчок пальцами в воздухе. Стива швырнуло в сторону, как тряпичную куклу. Он влетел в другой, точно такой же пыльный стул, стоявший симметрично стулу Оди у противоположной стены. Та же невидимая сила приковала его к месту, сдавив так, что он не мог даже пошевелиться. – Следующий? – спросил Генри, и в его голосе впервые зазвучали нотки холодного раздражения. Нэнси и Джонатан атаковали почти одновременно. Нэнси выхватила заточку единственную , что у неё осталось, Джонатан — пустую, но тяжёлую металлическую ножку от сломанного стула, подобранную им в углу. Они бросились с двух сторон. Генри вздохнул. Две почти незаметные волны силы ударили в них, даже не дав сделать и трёх шагов. Нэнси и Джонатан отлетели каждый к своему стулу, присоединившись к Оди и Стиву в жутком, симметричном ряду пленников. Лукас выстрелил из рогатки. Камень, летевший с отчаянной силой, просто остановился в воздухе в метре от лица Генри, завис на миг и упал на пол с глухим стуком. Лукаса тут же прижало к следующему стулу. Майк закричал и бросился, просто с кулаками. Его пришвартовали к стулу рядом с Оди, лицом к лицу с ней, но не имея возможности даже коснуться. Робин и Дастин попытались сделать то же, что и раньше — создать шум, крик, отвлечь. Генри просто приглушил звук вокруг них, сделав их крики беззвучными, а затем бесшумно усадил на свои места. Хоппер был последним. Он видел, как падают все. Его ярость была холодной, расчётливой. Он не бросился. Он поднял дробовик, прицелился. И выстрелил. Не в Генри. В люстру над его головой. Массивная хрустальная конструкция с грохотом обрушилась вниз. Генри даже не взглянул наверх. Люстра просто замерла в падении, зависла в воздухе, а затем плавно опустилась на пол, не разбив ни одного хрусталика. В тот же миг Хоппер ощутил, как его собственное оружие вырывается из рук и летит в угол. А его самого неудержимо потащило к последнему, оставшемуся свободным стулу. Он сопротивлялся изо всех сил, упираясь ногами в пол, но его волокли, как ребёнка. С глухим стуком его бросили на стул, и невидимые путы сомкнулись. Уилл и Кали не атаковали. Они и так были на грани. Генри просто посмотрел на них, и их ноги сами подкосились, усадив их на два оставшихся кресла в углу. Теперь они все сидели. Выстроенные в два аккуратных ряда в гостиной Генри, как послушные ученики в классе, который вот-вот начнёт свой страшный урок. Одиннадцать, Стив, Нэнси, Джонатан, Лукас, Майк, Робин, Дастин, Хоппер, Уилл, Кали. Все. Беспомощные. Генри медленно прошёлся перед ними, его лицо, которое минуту назад было почти вежливым, теперь выражало холодную, нарастающую ярость. Его игра в любезного хозяина кончилась. – Я предлагал цивилизованный разговор, – сказал он, и его голос стал низким, опасным. – Я предложил вам шанс. А вы… вы предпочли грязь. Примитивное насилие. Шум. Как стая диких зверей. Он остановился посередине, глядя на них сверху вниз. – Вы думаете, ваша храбрость что-то значит? Ваша «дружба»? Это иллюзия, которую вы создали, чтобы не сойти с ума от осознания, насколько вы малы и беспомощны. Вы пришли в мой дом. Нарушили мой покой. И теперь будете сидеть тихо. И слушать. Потому что ваша воля, ваши силы, ваши жалкие попытки сопротивляться… они ничего не значат. Здесь. В моём мире. А сейчас вы находитесь в самом его сердце. И отсюда вы не уйдёте, пока я не получу то, что хочу. Или пока не решу, что вы мне больше не интересны. Он подошёл к Одиннадцать, наклонился к её лицу. Она пыталась вырваться, но не могла даже пошевелить губами. – А начнём мы, пожалуй, с тебя, – прошипел он так тихо, что слышали только она и, возможно, Майк рядом. – Потому что ты ближе всех к пониманию. И потому что твоя боль… она будет самым громким сигналом для той, кто действительно мне нужна. Он выпрямился и отошёл, оставляя их в леденящей тишине, нарушаемой только их собственным тяжёлым дыханием и тихим, сухим смешком Генри, который начал медленно ходить между рядами своих пленников, выбирая, с кого начать свою настоящую, уже не игровую, месть. Тишина в гостиной была гнетущей, нарушаемой лишь прерывистым дыханием пленников и скрипом половиц под ногами Генри. Он медленно прохаживался между рядами стульев, его пальцы слегка касались спинок, как будто он проверял качество своей работы. – Вы знаете, – начал он, и его голос снова стал задумчивым, почти меланхоличным, но в нём сквозила стальная жилка. – Илэс… моя сестрёнка… она всегда была такой... Не любила беспорядок. В нашей… в нашей прежней жизни, в клетках Валайтеса, она раскладывала всё по полочкам в уме. Чтобы не сойти с ума. Порядок был её защитой. Он остановился у камина, погладил пыльную полку. – Когда я… осознал себя, свои силы, я первым делом нашёл её. Она была там, в самом глубоком изоляторе. Её считали слишком нестабильной, слишком опасной даже для них. Я спас её. Не просто вывел. Я дал ей понять, что она не одна. Что у неё есть брат. Что мы… особенные. Он повернулся к ним, и в его глазах вспыхнул странный, почти фанатичный свет. – Я учил её. Тайком. Показывал, как не просто щёлкать выключателями силой мысли, а как чувствовать структуру реальности. Как видеть слабые места. Она была способной ученицей. Очень способной. Мы мечтали сбежать вместе. Переделать этот уродливый мир во что-то… упорядоченное. Прекрасное. Потом свет в его глазах померк, сменившись холодной, давней обидой. – Но у меня её отобрали. Обнаружили наши встречи. Её изолировали ещё сильнее. Промыли мозги, заглушили воспоминания обо мне, о наших планах. Сделали из неё пассивного наблюдателя, «целителя». Но они не могли стереть всё. Связь оставалась. Глубинная. Он сделал несколько шагов к Уиллу, сидевшему бледным и дрожащим. – И я нашёл способ общаться. Кратко. Тайно. Через сны. Через… намёки. И когда настал момент, когда мне понадобилась маленькая трещина в реальности, чтобы начать своё дело… я попросил её. И она, моя послушная, забывшая сестра, открыла дверь. Генри посмотрел прямо на Уилла, и его голос стал тихим, интимным, как страшная тайна. – Ту самую ночь, когда ты, мальчик, пропал. Это была не случайность. Это был акт воли. Её воли, направленной мной. Она приоткрыла заслонку между мирами, всего на мгновение, и этого хватило, чтобы тварь из Изнанки утащила тебя. Всё началось с неё. В комнате повисло леденящее молчание. Уилл смотрел на Генри с немым ужасом, осознавая, что корень всех его страданий лежал не просто в монстре, а в сломленной воле девушки, сидевшей где-то сейчас в другом конце кошмара. – Но потом, – продолжил Генри, и его лицо снова исказилось от горечи, – всё пошло не по плану. Она… встретила вас. – Он с отвращением обвёл взглядом всех пленников. – Она вырвалась, попала в ваш шумный, грязный, хаотичный мир. И начала меняться. Стала считать себя Элис. Забыла нашу цель. Наши мечты. Начала играть в ваши глупые игры — в дружбу, в семью, в защиту. Она начала… игнорировать меня. Сопротивляться. Как будто всё, что мы делили, все наши планы, были просто детской фантазией. Он замолчал, и в тишине было слышно, как у кого-то из пленников сдерживаются рыдания. Потом Генри медленно, очень медленно улыбнулся. Но это была не улыбка радости или триумфа. Это была улыбка ледяной, абсолютной уверенности, от которой по коже побежали мурашки. – Но… Он сделал паузу, давая этому слову повиснуть в воздухе. – …порядок всегда побеждает хаос. Илэс может притворяться кем угодно. Может цепляться за свои новые игрушки. Но в её основе… лежит яд. Яд, который я в неё вложил. Яд воспоминаний. Яд силы. Яд братской любви, которую ничто не может заменить. И сейчас, пока вы все тут сидите, беспомощные, пока она там, одна, пытается стать тем, кем не является… этот яд делает своё дело. Он вспоминает. Он зовёт. И очень скоро… Он обернулся к входной двери, как будто ожидая кого-то. – …она придёт сюда. Сама. Чтобы вернуться домой. К единственному, кто её по-настоящему понимает. Кто её создал. И когда она это сделает… ваша жалкая, хрупкая «Элис» умрёт. Навсегда. Останется только Илэс. И её брат. И новый, чистый мир, который мы построим на обломках вашего. Начиная с этого дома. И с вас. Его улыбка стала ещё шире, обнажая ровные, белые зубы. В ней не было ничего человеческого. Только предвкушение конца, который он считал неизбежным. А они, прикованные к стульям, могли только слушать и понимать, что они не просто пленники. Они — приманка в последней, самой страшной ловушке, расставленной для той, кого они считали своей подругой. *** Изнанка дышала ей в спину своим багровым, гнилостным дыханием, но Илэс уже не замечала этого. Она шла по территории Лаборатории, её шаги были беззвучными на липком от слизи полу. За её спиной оставался коридор, усеянный телами, — безмолвный памятник её пробудившейся ярости. Внешний мир, с его военными и взрывами, был теперь просто неважным фоном. И тогда она услышала. Бой часов. Не внутри. Снаружи. Глухой, весомый удар, от которого содрогнулся самый воздух. Бум. Потом ещё. Бум. Он шёл не сверху, а из пустоты между двумя искорёженными деревьями прямо перед ней. Она остановилась. Повернулась. Там, в воздухе, где секунду назад была лишь багровая дымка, теперь висели часы. Те самые. Бледный, лунный циферблат, костяные стрелки. Но они были огромными, в рост человека. И в самом их центре, там, где сходились стрелки, зияла не механическая начинка, а дверь. Чёрная, лакированная, с блестящей ручкой. Часы били, отмеряя последние секунды до чего-то. Призыв был ясен. Илэс не колебалась. Порядок. Всё должно идти по порядку. Она подошла, взялась за холодную ручку. Дверь открылась беззвучно, впуская её внутрь часов. Внутри не было механизмов. Был туннель. Длинный, тёмный, стены которого были сложены из тикающих шестерёнок, движущихся поршней, мерцающих лампочек — словно внутренности гигантской машины времени. В конце туннеля светилась ещё одна, такая же дверь. Она пошла. Её шаги отдавались металлическим эхом. С каждым шагом её холодная ярость, её решимость становились острее, кристаллизовались. Воспоминания о «Элис» — о смехе, о тепле рук, о голосах друзей — отступали, становились смутными, как старый сон. На их место приходили другие: холод лаборатории, боль от уколов, утешительный, твёрдый голос брата в темноте, его обещания о мире, где они будут богами. Она открыла вторую дверь. За ней был не туннель, а комната. Детская. С игрушками, но игрушки были неподвижны, как экспонаты в музее. И ещё одна дверь. Она шла. Открывала. Проходила. Каждая комната была срезом чьей-то памяти, чьей-то боли. Комната с зелёными обоями и разбитой вазой. Длинный больничный коридор. Классная комната с пустыми партами. Она не останавливалась, не вглядывалась. Она шла к цели, ведомая неумолимым тиканьем, которое теперь звучало у неё в крови. Наконец, последняя дверь. Она была массивной, дубовой, с тяжёлой железной скобой вместо ручки. Часы за её спиной били особенно громко, будто отмеряя последние мгновения перед её решением. Илэс упёрлась плечом в дверь и толкнула. Дверь с грохотом распахнулась. И она ввалилась внутрь. В гостиную. В ту самую гостиную с зелёными обоями, тяжёлой мебелью и пылью, танцующей в спёртом воздухе. Но теперь комната была не пуста. Они сидели. Все. Выстроенные в аккуратные ряды на стульях, как куклы. Одиннадцать, Стив, Нэнси, Джонатан, Лукас, Майк, Робин, Дастин, Хоппер, Уилл, Кали. Их лица были бледными, полными ужаса и бессильной ярости. Они смотрели на неё. А в центре комнаты, обернувшись к двери, стоял Генри. На его лице играла та самая, широкая, ледяная улыбка предвкушения. Он смотрел не на пленников. Он смотрел на неё. – Вовремя, сестрёнка, – произнёс он, и его голос звучал тёпло, почти ласково. – Я как раз рассказывал нашим… гостям о тебе. О том, как сильно ты не любишь беспорядок. Илэс замерла на пороге. Её ледяной взгляд скользнул по прикованным друзьям, потом вернулся к Генри. В её глазах не было узнавания, радости или боли. Была лишь пустота, готовая к заполнению. И холодная, безоговорочная готовность. Она пришла. Порядок должен был быть восстановлен. А беспорядок… беспорядок нужно было устранить. Начиная с этого комнаты. И со всего, что в ней было лишним. – Ах, Генри, как это мило с твоей стороны, что ты рассадил их по своим местам! – голос Илэс прозвучал в гнетущей тишине гостиной. Он был лёгким, почти игривым, но эта игривость была ледяной, как блеск ножа. Она притворно улыбнулась, её губы растянулись в безжизненной улыбке, не доходящей до пустых глаз. – Но тут, кажется, не все гости! Генри, всё ещё улыбаясь своей собственной, уверенной улыбкой, слегка нахмурился. Его взгляд стал более сфокусированным, аналитическим. Он повернулся к сестре лицом. – Кого забыли? – спросил он, и в его голосе скользнула тень любопытства, смешанного с лёгким раздражением от того, что в его идеальный порядок кто-то внёс поправку. – Доктор Кей, – выговорила Илэс, и её лицо на мгновение скривилось от неподдельного, глубокого отвращения, словно она произнесла название ядовитого насекомого. – Та ещё сука с кучей военных. Она произнесла это так, будто это было самоочевидным фактом, общим знанием, которое должно было вызвать у Генри такую же реакцию. Её взгляд, блуждавший по комнате, вдруг зацепился за Кали. Она заметила. Легчайший, едва уловимый вздрог, пробежавший по телу девушки в тот миг, когда прозвучало это имя. Не страх перед Илэс. Нечто другое. Более глубокое, более личное. Интерес, холодный и острый, как шило, вспыхнул в глазах Илэс. Её игривость испарилась, сменившись хищной сосредоточенностью. – Стоять, – приказала она, но это было не Генри. Это было ей самой, её собственным ногам. Она прошла по комнате, её шаги были бесшумными на скрипучем полу. Она обошла стулья и встала прямо напротив Кали, прикованной к своему месту. Она наклонилась, её лицо оказалось в сантиметрах от бледного, испуганного лица сестры Одиннадцать. – Ты её знаешь? – спросила Илэс. Её голос был тихим, но он резал тишину. Это был не вопрос. Это был допрос. Кали замерла. Она пыталась отвести взгляд, но не могла. Глаза Илэс, пустые и пронзительные, удерживали её. Она сглотнула и кивнула, едва заметно. – Да… – прошептала она, её голос дрожал. – Она… она держала меня в своей лаборатории. И… она… Илэс не дала ей договорить. Она резко, почти грубо, протянула руку и прикоснулась ладонью к щеке Кали. Прикосновение было холодным, исследующим, как прикосновение врача к незнакомому шраму. Кали вздрогнула сильнее, но не смогла отклониться. – …качала мою кровь, – договорила за неё Илэс, как будто дочитав мысль. Она почувствовала это. Остаточный страх, боль, унижение — всё это вибрировало в Кали, как натянутая струна. Она убрала руку, её лицо оставалось бесстрастным. И тогда Илэс обернулась к Генри. И засмеялась. Это был не весёлый смех. Это был резкий, горький, полный презрения хохот. – Ха-ха-ха-ха! – её смех оглушительно прозвучал в тихой комнате. – Слышал, Генри? Эта… доктор… – она произнесла слово с ядовитой интонацией, – …хочет создать нам подобных! Из пробирок! Из украденной крови! Она думает, что может сделать таких, как мы! Как будто мы — рецепт! Как будто наша сила — это химическая формула! Её смех оборвался так же резко, как и начался. Её лицо снова стало ледяной маской, но теперь в глазах горел новый, опасный огонь — огонь оскорблённого превосходства и глубокого, принципиального отвращения к самой идее. – Они не просто хотят нас контролировать, братец. Они хотят нас размножить. Сделать обыденными. Создать армию дешёвых подделок. Осквернить само понятие того, чем мы являемся. Она сделала шаг назад, к центру комнаты, её взгляд метнулся от Генри к пленникам и обратно. – И они уже близко. Я чувствовала их технику. Их «глушители». Они не просто охотятся за мной. Они охотятся за принципом. И они уже нашли одну из нас, – она кивнула в сторону Кали. – Значит, знают и о других. Значит, знают и о тебе. Илэс повернулась к Генри, и в её позе, в её взгляде, внезапно проступила не детская покорность, а что-то вроде… соучастия. Равного партнёрства в ярости. – Беспорядок, Генри, не только в этой комнате. Он снаружи. И он гораздо опаснее, чем кучка испуганных детей. Они хотят не просто уничтожить нас. Они хотят присвоить то, что принадлежит только нам. Разве это не… оскорбительно? Она предлагала ему новую общую цель. Не просто поглощение её, не игру с пленниками. А войну. Войну против тех, кто посмел считать их силу товаром, технологией, которую можно скопировать. В её холодной логике это было самым страшным кощунством. И теперь, она, кажется, предлагала Генри объединиться против этого нового, общего врага, используя «гостей» в комнате не как цель, а как разменную монету или оружие в этой новой, более масштабной игре. – А знаешь, кто самый ценный экспомат? – Голос Илэс, игривый и ядовитый, снова нарушил тишину. Она ткнула пальцем в сторону, прямо на Одиннадцать. Её ноготь, грязный и сломанный, казался обвиняющим кинжалом. – Ты ведь уже с ней знаком, да? Генри медленно повернул голову, следуя за её жестом. Его взгляд, холодный и оценивающий, остановился на Оди. Он кивнул, всего один раз, коротко и без эмоций. – Да. Это простое слово прозвучало как приговор. Одиннадцать почувствовала, как по её спине пробежал ледяной пот, несмотря на сковывающие её путы. Её ум лихорадочно работал, пытаясь найти слабину в хватке Генри, любой зацеп, любую секундную нестабильность. Илэс фыркнула, звук был похож на шипение змеи. Она повернулась и медленно, с театральной неспешностью, прошла обратно к брату, остановившись рядом с ним, плечом к плечу. Они стояли теперь как единый фронт, два бледных монарха в своём гнилом королевстве. – Если бы не ты, глупая Одиннадцать, – начала она, и её голос стал сладковатым, почти сожалеющим, но от этого лишь более жутким, – у него бы было нормальное, человеческое тело. Он не был бы заточён в этой… абстракции. И то, от чего вы оба пытались бежать, – она имела в виду Бреннера, лаборатории, весь тот ужас, – было бы побеждено много-много лет назад. Мы были бы уже свободны. Мы бы уже правили. А теперь… Она сделала паузу, давая своим словам повиснуть в воздухе, отравленном страхом. Оди не могла отвести взгляд. Она видела, как Илэс смотрит на неё не с ненавистью, а с холодным, почти научным интересом, как на редкий, досадный дефект в иначе совершенном плане. – …теперь знаешь, что будет? – закончила Илэс. – Что? – выдохнула Одиннадцать, её собственный голос прозвучал хрипло и вымученно. Её разум продолжал искать выход, сканируя не физическую силу Генри, а его внимание. Она пыталась поймать момент, когда оно сместится. Илэс улыбнулась. Улыбка была беззубой, детской и от этого невыносимо чудовищной. – Теперь ты будешь видеть то, как все умирают. Снова. Она не стала ждать ответа. Не стала угрожать дальше. Она просто махнула рукой в сторону Одиннадцать. Не резко. Легко, небрежно. Но для Оди мир взорвался. Не физически. Ментально. Её глаза закатились, белки остались видны в ужасающем, пустом выражении лица. Но она не потеряла сознание. Она увидела. Или ей показали. Картины хлынули в её разум с жестокой, неотфильтрованной силой. Не абстрактные страхи. Не кошмары. Воспоминания. Но не её. Его. Векны. Точнее, то, как он видел её прошлые поражения, переложенное в нарратив абсолютной, жестокой вины. Она увидела коридоры Хоукинской лаборатории не с точки зрения напуганной девочки, а с точки зрения холодного, ясного разума, который наблюдал, как её «некомпетентность» позволяет «образцам» ускользать, как её «слабость» приводит к гибели сотрудников, как её «упрямство» раз за разом разрушает его, Векны, идеальные планы. Она увидела лица — охранников, учёных, даже незнакомых людей — и каждое лицо сопровождалось мыслью: «Она могла это предотвратить. Она не стала. Она выбрала их. Она предала наше предназначение». А потом пошли картины из её собственной, недавней жизни. Как из-за её погиб Билли. Как из-за её потери сил пострадал Хоппер. Как каждый её промах, каждая её неудача в глазах этого искажённого восприятия была прямым следствием её отказа от «истинной» силы. Это была не просто боль. Это была пытка виной, доведённая до абсолюта, переданная ей с чудовищной чистотой восприятия Илэс, которая, казалось, полностью приняла эту нарративную точку зрения. Оди не могла закричать. Она не могла пошевелиться. Она могла только смотреть, погружённая в этот поток обвинений и мнимых неудач, каждая из которых теперь преподносилась как причина всех их бед, как причина того, что Векна стал монстром, а Изнанка поглотила Хоукинс. Это было наказание, страшнее любого физического удара. Её ломали не болью, а абсолютным, сокрушительным чувством ответственности за всё зло, что когда-либо с ними случилось. И Илэс, и Генри наблюдали за этим, их лица были зеркальным отражением холодного, безразличного удовлетворения. Тишина в гостиной была теперь нарушена только прерывистым, хриплым дыханием Одиннадцать. Она не издавала звуков, но её тело выгибалось в неестественной судороге на стуле, мышцы напряжены до предела, будто отбиваясь от невидимых ударов. Её закатившиеся глаза были влажными, но слёзы не текли — они, казалось, застыли от ужаса внутри. Картины, которые ей навязывали, продолжали мелькать с ужасающей скоростью: каждый её промах, каждая потеря, каждый крик боли её друзей, препарированные и представленные как прямое следствие её выбора быть человеком, а не оружием. Майк, прикованный рядом, рвался к ней, но не мог даже пошевелить губами, чтобы позвать. Его лицо было искажено немой агонией. Хоппер бушевал внутри, его ярость была почти осязаемой, но бесполезной против этой тонкой, ментальной пытки. Илэс наблюдала за этим с головой, слегка склонённой набок, как учёный, наблюдающий за интересной реакцией. Генри стоял рядом, его удовлетворение было более спокойным, глубоким. Это было доказательство. Доказательство того, что его сестра не просто вернулась — она стала инструментом его воли, понимала его боль, его обиду, и теперь направляла её с хирургической точностью. – Видишь? – прошептала Илэс, и её голос был ласковым, почти сочувствующим, но от этого лишь более кощунственным. – Видишь, как всё могло быть иначе? Как много крови на твоих руках? И всё из-за того, что ты испугалась стать тем, кем должна была. Она сделала шаг ближе к Оди, хотя та её не видела. – Ты думала, что спасаешь мир, закрывая Врата? Ты только отсрочила неизбежное. И заплатила за эту отсрочку их жизнями. – Она кивнула в сторону остальных пленников. – И будешь платить дальше. С каждым их вздохом, который ты слышишь сейчас. С каждой их мыслью о тебе, полной страха. Ты будешь чувствовать, как они умирают по кусочкам, и знать, что это твоя вина. Потому что ты могла бы быть сильнее. Могла бы быть с нами. Но в самой глубине своего измученного сознания, под лавиной навязанных образов и обвинений, Одиннадцать что-то искала. Цеплялась. Не за счастливые воспоминания — их сейчас топтали. Она цеплялась за боль. Не навязанную. Свою собственную. За боль от потери матери, за боль от ран, за боль страха. Потому что эта боль была её. Человеческой. И она была доказательством того, что она чувствовала. Что она живая. А не холодный, расчётливый инструмент, каким они хотели её видеть. Она не могла ответить силой. Не могла говорить. Но она могла чувствовать. И в этом чувстве, в этой собственной, неподдельной агонии, таилось сопротивление. Пока она могла отличить свою боль от их яда, она ещё не была сломлена. – Отлично, – произнёс Генри, его голос был ровным, деловым. – Основа заложена. Чувство вины – лучший растворитель для чужой воли. Она будет вариться в нём, пока не станет податливой. Илэс отвернулась от Оди, её взгляд снова стал рассеянным, блуждающим по комнате, будто она искала следующую точку приложения сил. – А что с остальными? – спросила она без особого интереса. – Они же всё равно лишние. Шум. Может, просто… выключить? Чтобы не мешали нашему разговору. Она посмотрела на Уилла, который сжался в своём кресле, пытаясь стать меньше. – Этот, например. Он всегда звенел в ушах, как комар. Раздражал. Генри подошёл к ней, положил руку ей на плечо. Прикосновение было не нежным, а властным, утверждающим связь. – Не торопись, сестрёнка. Каждый из них – инструмент. Ключ к определённому замку в сознании… Элис. – Он намеренно сделал паузу перед именем, наблюдая за её реакцией. Илэс вздрогнула. Совсем чуть-чуть. Почти незаметное подёргивание мышцы у глаза. Она нахмурилась, будто имя вызвало лёгкий, но досадный шум в голове. – Зачем тебе эти ключи? – спросила она, и в её голосе прозвучала тень прежней, детской обиды, смешанной с новым высокомерием. – Я же здесь. Я всё помню. Я готова. – Я знаю, – сказал Генри мягко, но его пальцы слегка сжали её плечо. – Но твоя… другая часть. Та, что называет себя Элис. Она создала прочные связи. Привязанности. Это слабость, но её можно использовать. Мы можем не ломать её. Мы можем… перенаправить эти связи. Чтобы любовь к ним превратилась в ярость за то, что они видели её слабой. Чтобы желание защитить их стало желанием очистить мир от всего, что делает их уязвимыми. От всего человеческого. Он говорил плавно, убедительно, его слова были отточенными, как лезвие. Но что-то в них задело не ту струну. Элис. Имя снова прозвучало в тишине её разума. Не как чужеродное. Как… знакомое. Как кличка, которую дали в детстве. Как тёплый голос Джойс, звавший её к ужину. Как смех Дастина над какой-то глупостью. Как тяжёлая, грубоватая ладонь Хоппера на голове. Это были обрывки. Тени. Но они пришли с чувством. Не с холодной яростью Илэс. С чем-то тёплым. С чем-то… болезненно-дорогим. Илэс моргнула. Её ледяная маска на миг дрогнула. Она отвела взгляд от Генри, уставившись в пустоту у стены. – Я… – начала она, и её голос звучал странно, чуть менее уверенно. – Я не… не помню, чтобы кто-то называл меня так с… с теплотой. Генри насторожился. Его рука на её плече стала тяжелее. – Это иллюзия, Илэс. Сладостная ложь, которую они тебе внушили, чтобы держать на привязи. Как сахар, которым кормят животное перед убоем. – Да, – быстро согласилась она, но в её согласии была какая-то механичность. Она снова взглянула на пленников. На Майка, смотрящего на Оди с такой болью. На Хоппера, чьи глаза горели немой яростью не только к Генри, но и к ней, к той, в кого она превращалась. На Уилла, который просто смотрел на неё с… сожалением? Нет, не с ненавистью. С жалостью? Эта мысль — что они её жалеют — ударила в самое сердце её новой, ледяной идентичности как оскорбление. Ярость вспыхнула снова, затмив на мгновение смутные тёплые образы. – Они смотрят на меня, как на жертву! – прошипела она, и её голос снова стал резким, ядовитым. – Как на сломленную игрушку! – Потому что они не видят в тебе силы, – тут же подхватил Генри, ловя эту волну гнева. – Они видят ту слабую девочку, которую ты изображала. Покажи им, кто ты на самом деле. Покажи, что их жалость — последнее, чего ты заслуживаешь. Илэс кивнула, её челюсти сжались. Она сделала шаг к Уиллу, её пальцы снова сгруппировались для жеста, готовые причинить боль, чтобы стереть этот невыносимый взгляд сострадания. Но в самый последний миг, прежде чем она снова выпустила силу, в глубине её сознания, сквозь гул ярости, прорвался другой звук. Не бой часов. Тихий, надтреснутый голос. Её собственный голос, каким он был раньше: «Уилл… я их… оставила…» Это была не ярость. Это было сожаление. Человеческое, слабое, жалкое сожаление. Илэс замерла. Её рука, поднятая для удара, дрогнула. Она снова моргнула, и в её пустых глазах на миг промелькнуло что-то другое — растерянность, краткий миг разрывающейся идентичности. Генри увидел это. Его лицо мгновенно стало каменным. Это была трещина. Маленькая, но опасная. – Илэс, – сказал он властно, его голос стал низким и угрожающим. – Не слушай эти эхо. Это призраки. Ты сильнее их. Она обернулась к нему, и в её взгляде теперь была не просто ярость, а борьба. Борьба между ледяной, ясной силой, которую он в неё вложил, и теми самыми «прочными связями», о которых он только что говорил. Элис не проснулась полностью. Но она зашевелилась под толщей льда. И этого уже было достаточно, чтобы посеять семя сомнения в идеальном, чудовищном союзе, который строил Генри. Теперь он должен был не просто управлять оружием. Он должен был бороться за душу, которую сам же пытался стереть. И время для его безупречного плана внезапно стало ограниченным. – Поверил, придурок. Голос был другим. Не ледяным шипом Илэс. Не игривым ядом. Это был хриплый, сорванный шёпот, полный усталой, горькой ярости. Элис. Её голова дёрнулась в сторону, как будто сбрасывая невидимый шлем. И в тот же миг раздался громкий, кошмарный хруст. Генри, стоявший рядом, в упоении своей почти победы, даже не успел моргнуть. Его шея изогнулась под невозможным, неестественным углом с такой силой и скоростью, будто её сломала невидимая гильотина. Его глаза, полные мгновенного шока и непонимания, расширились. Не было жеста, не было взмаха руки — просто чистая, сфокусированная телекинетическая воля, вырвавшаяся изнутри, как последний, отчаянный выстрел. Затем та же сила, грубая и неотразимая, подхватила его обмякшее тело и швырнула через гостиную. Он влетел в большое, пыльное окно с оглушительным грохотом бьющегося стекла и хрустом деревянной рамы и исчез в багровом мареве Изнанки за пределами дома. Тишина. На сей раз — шоковая. Невидимые путы, сковывавшие всех, ослабли. Они не исчезли полностью, но давление спало, словно отпустили гигантскую пружину. Хоппер первый рванулся, сорвавшись со стула, его тело кричало от недавнего бездействия. Остальные последовали его примеру, сползая, падая, но наконец-то способные двигаться. Элис, уже шатаясь, как пьяная, махнула рукой в сторону Одиннадцать. Сложные, невидимые узлы, державшие Оди, распутались с тихим щелчком. Оди рухнула вперёд, но её подхватили Майк и Хоппер. – Извини, Оди, но так нужно было, – затараторила Элис, её слова вылетали быстро, сбивчиво, пока она сама, спотыкаясь, помогала поднимать других. Её лицо было мокрым от слёз и пота, а в глазах горела лихорадочная, почти безумная решимость. – В лесу… помнишь лес? Там есть скала. Большая, тёмная. Заходите внутрь скалы. Не спрашивайте как, просто… найдите вход. Там будет… будет большое дерево. Оно… оно якорь. Оно держит этот кусок реальности. Ищите его. Она говорила, а сама дергалась, как в лихорадке. Она схватилась за левое запястье, вцепившись в него так, что побелели костяшки пальцев. Татуировка 001 под её пальцами будто пылала, излучая не тепло, а леденящий, болезненный жар, пробивающийся до кости. – Не смотрите на… – она тяжело, с хрипом вдохнула воздух, будто её душили. – …на воспоминания. На любые образы, что будут появляться. На голоса. Это он. Он пытается вернуть контроль. Просто… бегите. К скале. К дереву. Оно… оно может быть выходом. Или укрытием. Не знаю. Но это лучше, чем здесь. Она отшатнулась от них, прижимая горящее запястье к груди. Её тело сотрясали мелкие судороги. Битва внутри неё была далека от завершения. Илэс не исчезла. Она была ранена, обманута, но не побеждена. И тогда из разбитого окна, сквозь вой ветра Изнанки, донёсся голос. Не громкий. Спокойный. Вежливый. И от этого в тысячу раз более жуткий, потому что он шёл оттуда, куда она только что выбросила его с сломанной шеей. – Илэс, Илэс… – прокаркал голос Генри, звучащий так, будто его пропускают через мясорубку и динамик одновременно. – Не хорошо так себя вести. Ломать игрушки брата. И ломать самого брата… это вообще моветон. В проёме разбитого окна, в клубах багровой мглы, начало формироваться нечто. Не тело. Сгусток тьмы, пульсирующий, бесформенный, но в нём уже угадывались очертания. Он не был мёртв. Он был разгневан. И теперь он возвращался, и игра определённо переходила в новую, ещё более опасную фазу. У них были секунды, чтобы последовать бессвязному, отчаянному плану Элис, пока Генри-Векна не собрался обратно и не обрушил на них всю свою ярость за прерванный триумф. Воздух в гостиной снова стал густым и тяжёлым, но теперь от нарастающей, дикой ярости, струящейся из разбитого окна. Бесформенный сгусток тьмы набирал массу, багровые прожилки в нём пульсировали с бешеной частотой, вытягиваясь в подобие конечностей, головы. – Бежим! – проревел Хоппер, хватая под руку всё ещё шатающуюся Одиннадцать. Его командирский рефлекс сработал быстрее страха. – Куда она сказала? Лес? Скала? Им не нужно было больше объяснений. Вид клубящейся тьмы в окне был красноречивее любых слов. Они рванулись к выходу из гостиной — той самой двери, через которую вошла Илэс. Стив и Джонатан подхватили под руки Кали, которая была почти без сознания от перенапряжения. Лукас и Дастин тянули за собой дрожащего Уилла. Робин прикрывала тыл, её взгляд был прикован к окну. Элис осталась стоять посередине комнаты, корчась от боли, одна рука вцепилась в пылающее запястье, другая — в спинку опрокинутого стула для равновесия. Она была их прикрытием. Искрой, которая отвлекла взрыв. И теперь должна была держаться, пока они не скроются. – Беги… – прошептала она им в спину, но её голос был поглощён нарастающим гулом. Тьма в окне сформировалась во что-то более узнаваемое. Это была не человеческая фигура. Это была тень Векны, но материальная, составленная из живой черноты Изнанки. Его лицо было искажённой маской ярости, глаза — двумя пылающими угольками. Он уже не был Генри. Он был чистым, неразбавленным гневом оскорблённого божества. – ТЫ! – его голос прорвался в комнату не звуком, а вибрацией, от которой задрожали стены и посыпалась штукатурка. Он не обращал внимания на убегающих. Его взгляд, полный обещания немыслимой муки, был прикован к Элис. – Ты посмела… посмела ударить меня!Моей же силой! Силой, которую я тебе дал! Элис подняла голову. Слёзы от боли текли по её лицу, но в её глазах не было страха. Было отчаяние, усталость и та самая, холодная ярость, что помогла ей нанести удар. – Ты… ничего… мне не давал, – выжала она сквозь стиснутые зубы. – Ты только… забирал. А это… это моё. Даже если оно сломано. Векна издал звук, похожий на рвущийся металл. Он двинулся вперёд, не шагая, а плывя по воздуху. – Всё твоё — моё! Ты — моё! И я заберу обратно! Кусочек за кусочком! Начну с твоей воли! С твоих жалких воспоминаний о них! Он протянул руку-клешню из тьмы. Из его пальцев потянулись тонкие, чёрные, похожие на корни нити, устремившиеся к Элис, не чтобы ударить, а чтобы впитаться, проникнуть в её сознание снова, на этот раз не обманом, а грубой силой. Элис отпрянула, подняв свободную руку, пытаясь создать барьер. Но её сила была хаотичной, выжженной недавним усилием и внутренней борьбой. Чёрные нити легко обошли её слабую защиту и впились ей в виски, в грудь, в запястье с татуировкой. Она вскрикнула — коротко, пронзительно. Боль была не физической. Это было ощущение, будто её выворачивают наизнанку. Воспоминания — и тёплые, и страшные — начали вырываться из неё, как кровь из открытой раны, поглощаемые ненасытной тьмой Векны. Он не просто атаковал. Он пожирал её прошлое, пытаясь оставить после себя только пустую, послушную оболочку Илэс. А в это время группа, спотыкаясь и помогая друг другу, вырвалась из дома Крилов в странный, сюрреалистичный лес, что начинался прямо за порогом. Воздух здесь был холодным и влажным, деревья — кривыми пародиями на сосны. Они бежали, не оглядываясь, но отчаянный крик Элис, донёсшийся из дома, заставил многих замереть на миг. – Не останавливаться! – рявкнул Хоппер, таща за собой Одиннадцать. – Она покупает нам время ценой себя! Не дадим ему пропасть! Они бежали вглубь леса, ища глазами тёмную скалу, надеясь найти укрытие в сердце кошмара, пока позади них, в доме, разыгрывалась последняя, страшная битва за душу той, что однажды назвала себя их другом. Исход этой битвы решил бы не только её судьбу, но и их собственный шанс на спасение. Боль от проникающих чёрных нитей была всепоглощающей. Это было не просто вторжение в разум — это было разграбление. Каждое тёплое воспоминание о Джойс, о первом домашнем ужине, о смехе ребят в комнате, о тихом вечере с Уиллом — всё это вырывалось из неё и растворялось в ненасытной тьме Векны. Он поглощал не просто образы, а само чувство, оставляя после себя лишь леденящую пустоту. Но в этом акте насильственного вскрытия её души что-то пошло не так по его плану. Вместе с хорошим, на свет выползло и другое. Не только созданная им ярость Илэс. А нечто более древнее, более хрупкое и от того — более опасное для него. Элис, уже почти не чувствуя своего тела, залитая внутренней агонией, заговорила. Её голос был слабым, прерывистым, сквозь слёзы, которые текли теперь не только от боли, но и от невыразимой, детской печали. – Я… я верила тебе… – прошептала она, её слова были обращены не к монстру перед ней, а к призраку в прошлом. – Когда ты нашёл меня… в той тёмной комнате… когда сказал, что мы особенные… что у меня есть брат… Я верила. Я так хотела верить. Чёрные нити на мгновение замедлили своё движение. Векна, поглощающий её сущность, ощутил этот поток — не ярости, не сопротивления, а горя. Чистого, неразбавленного детского горя. – Ты говорил… о саде… – продолжала Элис, её глаза, остекленевшие от боли, смотрели сквозь него, в другое время. – О месте, где не будет боли… где мы будем вместе… Я представляла его. Не таким… не из кошмаров. Настоящий. С солнцем. С яблонями. Ты бы… ты бы мог быть таким хорошим братом… Её голос сорвался на рыдании. Это были не рыдания страха. Это были рыдания потери. Потери того, чего никогда не было, но могло бы быть. – Если бы… если бы ты не сломался, Генри… Если бы боль… не съела тебя изнутри… ты бы защищал меня. По-настоящему. Не как собственность. Как сестру. Ты бы смеялся над моими глупыми шутками. Помогал бы с уроками, которых у нас никогда не было… Ты бы… ты бы гордился мной. Не за силу. Просто… за то, что я есть. Каждое её слово было каплей кислоты на его ледяную, абстрактную ярость. Он пытался поглотить её человечность, чтобы стереть её. А она выставляла эту человечность на показ — уязвимую, ранимую, полную той самой любви, которую он презирал как слабость, но которая в её интерпретации звучала как самый страшный для него упрёк. Упрёк в том, что он провалился. Не как бог или монстр. Как старший брат. Векна зарычал. Но этот рык был иным — в нём слышалось не только бешенство, но и что-то вроде… раздражённой боли. Её слова добирались до чего-то, что даже он не смог полностью выжечь в себе — до эха того самого мальчика Генри, который, возможно, в самые тёмные минуты тоже мечтал не о власти над миром, а просто о том, чтобы его кто-то понял. Чтобы его сестра была с ним не из страха или долга, а потому что любит. – Заткнись! – прошипел он, и его голос, искажённый яростью, дрогнул. Чёрные нити дёрнулись, пытаясь затянуть её глубже, заставить замолчать. – Это ложь! Слабость! Я стал сильным! Я освободился! – Освободился? – Элис закашлялась, но в её голосе прозвучала горькая, почти жалостливая нота. Она смотрела прямо в его пылающие угольки-глаза. – Ты запер себя в самой страшной тюрьме. В тюрьме собственной ненависти. Ты боишься. Боишься, что если перестанешь ненавидеть, то останется только… та большая пустота, которую ты пытаешься заполнить чужими страданиями. Ты не брат. Ты… тень брата. И мне жаль тебя. Жаль того мальчика, который сломался и не дал никому себя починить. Это был последний, самый страшный для него удар. Не сила. Жалость. Та самая жалость, от которой он пытался защититься, превратившись в Векну. И теперь она исходила от единственного человека в мирах, чьё мнение для него когда-либо что-то значило. Векна взревел по-настоящему. Его форма заколебалась, багровые прожилки вспыхнули ослепительно ярко. Ярость, смешанная с этим невыносимым, древним стыдом и болью, вырвалась наружу неконтролируемым шквалом. Чёрные нити, впившиеся в Элис, не просто дёрнулись — они взорвались в её сознании обратной связью этой ярости. Для Элис это был финальный, сокрушительный удар. Её тело отбросило назад, она ударилась о камин, и мир погрузился в огненную, болезненную тьму. Но прежде чем сознание покинуло её, она увидела не триумф монстра. Она увидела, как его форма, на секунду, потеряла чёткость, будто что-то внутри него самого дало трещину от её слов. Он был ранен. Не физически. Душевно. И эта рана, может быть, была единственным, что она могла ему оставить. Ценой почти всего, что в ней оставалось от Элис. *** Лес был густым, негостеприимным, каждое дерево казалось скрюченным стражем. Воздух, пахнущий гнилью резал лёгкие. Они бежали, не разбирая дороги, ведомые лишь смутным указанием «скала» и животным страхом перед тем, что осталось позади. – Там! – первым заметил Лукас, указывая вперёд сквозь чащу. Среди кривых стволов проглядывала массивная, тёмная громада. Это была не просто скала. Она казалась вросшей в саму землю. Подбежав ближе, они увидели узкую, почти незаметную расселину у её основания — чёрный зев, уходящий вглубь. – Внутрь? – с сомнением спросил Стив, заглядывая в непроглядную темноту. – Альтернативы нет! – бросил Хоппер и, не раздумывая, протиснулся первым, помогая Одиннадцать. Один за другим они вползли в расщелину. Внутри было тесно, сыро и тихо. Тишина здесь была иной — не зловещей, а… глухой, поглощающей звуки извне. Они шли по узкому, нисходящему туннелю, пока он не вывел их в просторную, куполообразную пещеру. Свет здесь исходил не от багровых прожилок, а от странных, биолюминесцентных грибов, растущих на стенах, отливавших мягким, голубоватым сиянием. Воздух был чище. И в центре этой пещеры, сбившись в кучку, сидели они. Дети. Все двенадцать пропавших из Хоукинса. Они выглядела измождёнными, испуганными, но живыми. Их глаза, полные надежды и страха, уставились на вошедших. На секунду воцарилась полная, ошеломлённая тишина. Затем одна из фигурок — маленькая, рыжая — вскочила на ноги. – Нэнси! МАЙК! Это была Холли. Её лицо, бледное и грязное, исказилось от сдерживаемых эмоций. Она ринулась вперёд и вцепилась в сестру и брата, её тонкие ручонки сжали их так сильно, будто боялась, что они исчезнут. Её тело затряслись беззвучные, истощённые рыдания. – Холли… Боже мой, Холли… – Нэнси прижала её к себе, её собственные слёзы потекли по щекам. Майк обнял их обеих, его лицо выражало немое потрясение и облегчение. – Она… она сказала… – захлёбываясь, проговорила Холли, отрываясь от них и оглядывая остальных детей, которые начали медленно, недоверчиво подниматься. – Элис! Она сказала, что вы придёте! Что нужно идти к дереву! Большому дереву! Она сказала, что я должна показать дорогу, потому что… потому что я нашла его однажды! Холли вытерла лицо грязным рукавом, её детские черты внезапно стали серьёзными, почти взрослыми от пережитого ужаса. – Оно здесь, в глубине! За пещерой есть проход! Дерево… оно не похоже на другие. Оно… тёплое. И от него не пахнет плохо. Она сказала, что оно «якорь». Что оно держит это место от полного… распада. Она посмотрела на них, её глаза блестели в голубоватом свете грибов. – Мы должны идти. Сейчас. Она… она задерживает Его. Но ненадолго. Она так сказала. «Скажи им, чтобы не оглядывались». Слова Холли, такие детские и такие страшные, пронеслись по пещере. У них теперь был проводник. Была цель. И было понимание цены, которую платила за их шанс та, что осталась в доме с разъярённым богом. Они не просто бежали. Они выполняли последний, отчаянный приказ Элис. И вели с собой спасённых ею душ — этих испуганных детей, которые теперь смотрели на них как на единственную надежду выбраться из вечного кошмара. Дорога к дереву, к этому «якорю», была их последней надеждой найти выход или, по крайней мере, точку, где можно было бы дать последний бой. Холли, крепко державшая за руку Нэнси, повела их через дальний конец пещеры к едва заметной, скрытой завесой светящегося мха арке. За ней открывался ещё один, более узкий туннель, уходящий вниз под странным углом. – Здесь, – прошептала Холли, её голос звучал увереннее в этой относительной тишине. Она обернулась к остальным, её глаза блестели решимостью, смешанной с остатками детского страха. – Не бойтесь. Что бы вы ни увидели… стены здесь… они не настоящие. Они просто… воспоминания. Как сны. Идём за мной. И не отставайте. С этими словами она шагнула в туннель. Остальные, обменявшись тяжёлыми взглядами, последовали за ней. Стив и Джонатан помогали Кали, Хоппер нёс на своих плечах самого младшего из спасённых детей, мальчика лет пяти, который беспомощно цеплялся за его шею. И почти сразу стены туннеля… ожили. Но не как живая плоть. Они стали прозрачными, как туман, и сквозь них проступали образы, звуки, запахи. Сначала это были лишь вспышки: зелёная трава, яркое, настоящее солнце,смех. Детский смех. Затем картина стала чётче. Они шли, а по бокам, как в аквариуме памяти, разыгрывались сцены. Сцена первая: Под огромным, раскидистым дубом с настоящей зелёной листвой сидели двое детей. Маленькая, лет шести, бледная девочка с огромными серьёзными глазами — это была Элис, но какая-то другая, ещё не сломленная, с искоркой любопытства. И мальчик постарше, лет десяти — Генри. Не Векна. Генри. С умными, добрыми глазами. Он что-то сосредоточенно объяснял, а перед ними на траве лежала шишка. Он смотрел на неё, и шишка медленно, неуверенно приподнялась в воздух. Элис, затаив дыхание, смотрела то на шишку, то на брата, её лицо озарилось восторгом. «Видишь? – говорил голос Генри, звучащий как эхо из прошлого. – Ты не одна. Мы можем чувствовать это. Вместе». Сцена вторая: Тот же луг. Они бегали. Генри догонял Элис, она визжала от смеха, пытаясь спрятаться за тем же дубом. Он делал вид, что не видит её, ходя кругами, а потом с криком «Нашёл!» подхватывал её на руки и кружил. Её смех был звонким, беззаботным. Он смеялся вместе с ней. Это была не игра хозяина и подчинённого. Это была игра брата и сестры. Сцена третья: Уже в сумерках, под тем же деревом, Элис, закутанная в плед, сидела, прижавшись к Генри. Он держал в руках потрёпанную книгу со сказками и читал вслух. Его голос был спокойным, тёплым. Она, уставшая, клевала носом, но старалась не засыпать, чтобы дослушать. Он иногда поглядывал на неё и улыбался той самой, человеческой улыбкой, которую они никогда не видели на лице Векны. Он поправлял ей плед. «Спи, Илэс, – шептал он. – Завтра будет новый день. Мы придумаем новую игру». Они шли по туннелю, а мимо них протекала река потерянного, невинного счастья. Майк смотрел на эти сцены с болью в сердце. Одиннадцать, всё ещё слабая, чувствовала эхо той чистой, неиспорченной силы, которой делился Генри. Хоппер хмурился, видя в этом мальчике тень того, кем мог бы стать мужчина, отец, защитник — всё то, чем сам Джим пытался быть. Даже Стив смотрел, заворожённый, понимая, что корень сегодняшнего кошмара лежал не в изначальном зле, а в чудовищном, непоправимом искажении чего-то хорошего. – Вот, – голос Холли вывел их из оцепенения. Они дошли до конца туннеля. Перед ними была тупиковая стена, но в ней зиял узкий, красный проход. Не багровый, как в Изнанке, а яркий, киноварный, словно светящийся изнутри. Но проход был почти полностью завален обломками тёмного камня. Холли указала на него. – Вот выход. Элис говорила, что он ведёт… «назад». В реальность. Но… – девочка обернулась к ним, её лицо стало серьёзным. – Он завален. Камни… Вот наивные. Воздух в туннеле воспоминаний, ещё секунду назад наполненный эхом детского смеха и запахом летней травы, вдруг сгустился и пронзился ледяной иглой. И он спустился. Не вошёл. Не явился. Именно спустился, как тяжёлая, ядовитая капля, заполняя пространство позади них. Векна. Его форма была ещё менее стабильной, чем в доме — клубящаяся, пульсирующая масса тьмы с грубыми чертами «лица», искажёнными такой чистой, нечеловеческой яростью, что от неё физически тошнило. Багровые прожилки на его «теле» пылали, как раскалённые провода. Он дышал — если это можно было назвать дыханием — тяжёлыми, шипящими выдохами, от которых стены туннеля покрывались инеем. Но больше всего пугало не это. Пугало то, как он смотрел на стены. На те самые, прозрачные стены с воспоминаниями о нём и Элис. Он смотрел на них не с ностальгией, не с болью. С таким глубоким, животным отвращением и ненавистью, будто видел перед собой открытую, гноящуюся рану. Эти сцены счастливого детства были для него осквернением, ложью, самым страшным напоминанием о том, чем он был и чем презирал себя за то, что был. – Вы… – его голос проскрежетал, как гравий по стеклу. Он не обращал внимания на Хоппера с дробовиком, на сгрудившихся детей. Его пылающий взгляд метнулся к Одиннадцать, к Майку, ко всем им. – Вы глупцы. Пришли сюда? В это… это гнилое, слащавое место? Думаете, что эти картинки… – он махнул когтистой тенью руки в сторону сцены, где Генри читал сказку, – …что они что-то значат? Что вас спасет… сила дружбы? – Он выплюнул эти слова. Он сделал шаг вперёд, и его присутствие стало давить на разум, пытаясь вытеснить тёплые образы воспоминаний холодом его отчаяния. – Дружба – цепь. Семья – клетка. Любовь – болезнь, которая делает вас слабыми и глупыми. Вы цепляетесь за эти тени, как утопающие за соломинку. А я… я давно научился дышать в самой гуще тьмы. И сейчас я покажу вам, что происходит с теми, кто верит в сказки. И тут его взгляд, скользивший по группе, упал на сбившихся в кучку, притихших от ужаса пропавших детей. На Холли, которая инстинктивно вжалась за спину Нэнси. И его улыбка… его улыбка стала шире. Это была не улыбка Генри. Это был оскал хищника, нашедшего самое уязвимое место в стаде. – Ах, – прошипел он, и в его голосе появились сладкие нотки. – Мои… гости. Я ведь искал вас. Мне так не хватало нашей… общей игры. Вы думали, она вас спасла? Она только отсрочила неизбежное. Вы все — мои. Ваши страхи, ваши сны… вы питаете это место. И теперь, когда вы все собрались здесь, в самом его сердце… – он протянул руку, и чёрные, щупальцевидные тени потянулись от него к детям, – …я смогу закончить то, что начал. Собрать все кусочки. И сделать из вас… нечто целое. Нечто полезное. Навсегда. Дети закричали, попытались отпрянуть, но упирались в стену туннеля. Холли замерла, её глаза полные ужаса, были прикованы к надвигающимся теням. Векна собрался не просто убить их. Он собирался поглотить их, как поглотил столько других, чтобы усилить себя, чтобы стереть это невыносимое для него место светлых воспоминаний раз и навсегда, затопив его новым, свежим страхом. И он начинал с самых слабых, с самых беззащитных — с тех, кого Элис так отчаянно пыталась спасти. Теперь их спасение зависело от того, смогут ли те, кто верил в «силу дружбы», найти в себе нечто большее, чем просто воспоминания, чтобы защитить их. И сделать это за считанные секунды. Чёрные тени-щупальца были быстрыми, как удары кнута. Они метнулись не к Холли — он, казалось, наслаждался её страхом, откладывая её на потом. Они устремились к самому маленькому, к тому мальчику лет десяти, который всё ещё сидел на плечах Хоппера, вцепившись в него мёртвой хваткой. – НЕТ! – заревел Хоппер, инстинктивно рванувшись в сторону, но тени были нематериальны для его тела. Они обошли его, просочились сквозь воздух и обвили мальчика. Раздался тонкий, пронзительный визг, полный абсолютного, животного ужаса. Мальчика вырвало с плеч Хоппера, будто его сорвало ураганом. Он повис в воздухе, опутанный чёрными полосами, которые сжимались, впивались в его пижаму. Его лицо, искажённое мукой, на миг встретилось с Хоппером — в нём был немой вопрос и невыразимый страх. Векна даже не жестикулировал. Он просто сжал что-то в воздухе. Раздался звук. Тупой, влажный, короткий. Не громкий, но от него содрогнулась сама ткань пространства вокруг. Тело мальчика в тенистых оковах дёрнулось один раз, конвульсивно, и обмякло. Свет в его глазах погас мгновенно. Затем тени разжались. Маленькое, безжизненное тело полетело через туннель, ударилось о стену с воспоминанием о том, как Генри и Элис гонялись друг за другом, и бесшумно скатилось на пол, оставляя за собой тёмный след на светящемся мху. Тишина, воцарившаяся после этого, была оглушительной. Даже крики остальных детей замерли в горле, подавленные шоком и непониманием происходящего ужаса. Хоппер стоял, выпрямившись, его лицо стало маской из чистого, немого бешенства. Его руки сжались так, что могли раздавить камень. Но он был бессилен. Он только что видел, как умирает ребёнок у него на глазах, на его же попечении, и не смог ничего сделать. Одиннадцать ахнула, её собственное сердце сжалось от боли и ярости. Стив побледнел как смерть. Нэнси закрыла рукой рот, её глаза наполнились слезами. Майк просто смотрел на маленькое тело, не в силах поверить. Векна наблюдал за их реакцией. Его улыбка стала ещё шире, почти оскалом. Он наслаждался не только смертью, но и их болью, их шоком, их беспомощностью. – Видите? – прошипел он, и его голос звучал как шелест сухих листьев по могильной плите. – Вот она, ваша «защита». Вот она, цена вашей веры во что-то хорошее. Хрупкость. Ничтожность. Один щелчок. И нет ничего. Ни души, ни воспоминаний, ни «силы дружбы». Только тишина. И холод. И это… это истина этого мира. Единственная истина. Он медленно повернул свою голову к следующему ребёнку — девочке постарше, которая, зажмурившись, дрожала, прижавшись к стене. – А теперь… следующий. Пока вы все не поймёте. Пока не останется ничего, кроме этой истины. И тогда… может быть, я позволю некоторым из вас стать частью чего-то большего. Частью меня. Он поднял руку-клешню, готовясь к новому захвату. Шок от первого убийства парализовал их лишь на мгновение. Теперь он должен был сломать их окончательно, превратив их горе в топливо для своей мощи и доказательство бессмысленности их сопротивления. А они, потрясённые до глубины души, должны были найти в себе силы действовать, пока он не уничтожил следующую невинную жизнь на их глазах. Шок был густым, как смола, но длился лишь долю секунды. Прежде чем вторая тень-щупальце успела вытянуться к девочке, в воздухе с резким, свистящим звуком вспыхнула синяя искра. Это была Одиннадцать. Её лицо было искажено не только болью, но и холодной, сфокусированной яростью, которую она переняла, возможно, у самого Хоппера. Она не кричала. Она просто вскинула руку, и невидимая сила схватила протянутую конечность Векны, заставив её замереть в воздухе, в сантиметрах от дрожащего ребёнка. Тень затрещала, пытаясь вырваться, но хватка Оди была железной, подпитанной всей её яростью за убитого мальчика, за Элис, за всё, что он разрушил. Векна медленно повернул к ней свою голову. В его пылающих глазах не было удивления, только раздражённое презрение. – Опять ты, подделка, – проскрежетал он. – Думаешь, твоя жалкая искра может сравниться с океаном? Ты задерживаешь неизбежное. Всего на мгновение. – Мгновения достаточно, – сквозь стиснутые зубы выдавила Оди, и кровь снова выступила у неё под носом от напряжения. Она чувствовала, как его сила бьётся в её хватке, как раскалённое железо. Она не могла удерживать это долго. – Для чего? – насмешливо спросил Векна, и из его туловища вырвалось ещё одно, второе щупальце, на этот раз направленное прямо на неё. – Чтобы они успели поплакать? Помолиться? Вырыть себе могилу в этой стене понадежнее? Одиннадцать, не отпуская первую конечность, вскинула другую руку. Её телекинез снова сработал, схватив второе щупальце в нескольких сантиметрах от её лица. Теперь она удерживала две чудовищные, бьющиеся в её власти силы. Её тело сотрясалось от усилия, ноги подкашивались. Она была живым громоотводом, принимающим на себя весь его гнев. – ХОППЕР! СТИВ! – закричала Нэнси, её ум, острый в кризис, заработал. – ВЫХОД! ПОКА ОНА ДЕРЖИТ ЕГО! Хоппер и Стив, вырванные из оцепенения её криком, вздрогнули. Они обменялись быстрым взглядом — взглядом солдат, получивших приказ. Вся их ярость, всё отчаяние нужно было направить в одно русло. – ВСЕ ОТХОДИТЬ НАЗАД! К СТЕНЕ! – проревел Хоппер, его командирский голос прорвался сквозь гул противостояния. – РАСКАПЫВАТЬ! ЛОМАТЬ! РУКАМИ, ЕСЛИ НАДО! ДАВАЙТЕ, ЧЕРТ ВАС ПОБЕРИ! Они бросились к заваленному красному проходу. Стив, Хоппер, Джонатан, Лукас — они начали рыть, оттаскивать в сторону острые, холодные обломки камней. Камни были тяжёлыми, некоторые будто вросли в саму стену. Дастин и Робин подтаскивали более мелкие, Нэнси и Майк, прикрывая Холли и остальных детей, тоже подключились, работая с яростной, отчаянной скоростью. Векна видел это. Его ярость, и без того кипящая, вышла на новый уровень. Его  форма заколебалась, из неё начали вырываться новые отростки, пытаясь обойти Одиннадцать, прорваться к копошащимся у стены. – Вы… копаете свою могилу! – зарычал он, и его голос стал многоголосым, полным тысяч шёпотов отчаяния и злобы. – Я ЗАЖИВО ПОГРЕБУ ВАС В ЭТИХ ВАШИХ ЖАЛКИХ ВОСПОМИНАНИЯХ! Одиннадцать, уже на грани, сжала свои «кулаки» в воздухе сильнее. Она не просто держала его щупальца. Она начала их сжимать. С треском ломающихся веток тени начали деформироваться. Векна взревел — на этот раз от боли или ярости? — и всей своей массой рванулся вперёд, пытаясь задавить её физически, разорвать её хватку грубой силой. Битва началась. В узком туннеле воспоминаний, под взглядом призраков счастливого прошлого, сошлись две силы: одна — холодная, всепоглощающая тьма Векны, жаждущая стереть всё. Другая — хрупкий, но яростный щит Одиннадцать, державший эту тьму ценой собственного разрушения, пока за её спиной другие рыли путь к спасению — или к гибели. Каждый отброшенный камень, каждый сдавленный сантиметр его щупалец, каждый вздох Оди — всё это было секундами, купленными кровью и болью в надежде на чудо, на тот самый «выход», который мог оказаться тупиком. И именно в этот момент, пока всё внимание Векны было приковано к Оди и к выходу, Уилл сделал свой ход. Он не был сильным телекинетиком. Он не мог создавать щиты или швырять предметы. Но у него была другая связь. Самая прямая, самая болезненная. Он был привязан к Векне. Как маяк к своему источникy тьмы. И сейчас, когда Векна был так сосредоточен, так яростен, эта связь стала… каналом. Уилл закрыл глаза, отгородившись от ужаса вокруг. Он не пытался атаковать. Он просто… вошёл. Не в его тело. В его ощущение себя. В тот внутренний образ, который Векна держал в сознании — образ стоящего, властного существа с поднятыми для атаки руками-щупальцами. И Уилл, всей силой своей воли, всей ненавистью к тому, что этот монстр сделал с ним, с его друзьями, с Элис, изменил этот образ. Он представил, как эти щупальца не яростно бьются, а опускаются. Аккуратно, по швам. Как у солдата по команде «Смирно!». Внешне ничего не изменилось. Одиннадцать по-прежнему держала физические проявления его силы. Но сам Векна внутри почувствовал это. Внезапный, чужеродный импульс в самой основе его самоощущения. Приказ. Убрать руки. На долю секунды его концентрация дрогнула. Его щупальца, бьющиеся в хватке Оди, на мгновение ослабели, потеряли напор. Его пылающий взгляд, полный ярости к Оди, метнулся через комнату и нашел Уилла. Парня, стоявшего с закрытыми глазами, с лицом, искажённым болью и концентрацией, с тонкой струйкой крови, текущей из его собственного носа. Векна понял. И его ярость сменилась на миг ледяным, безжалостным расчетом. – Ах, вот как, – прошипел он, и его голос стал тише, опаснее. – Маленький проводник. Решил поиграть в кукловода? Уилл открыл глаза, встретившись с его взглядом. В них был ужас, но и желание мстить. Тогда Векна сделал нечто ужасающе простое. Внутри своего сознания, в том самом образе, который пытался контролировать Уилл, он сломал собственную, воображаемую ногу. Резко, с жестокой чёткостью. Эффект был мгновенным и страшным. Уилл вскрикнул — пронзительно, нечеловечески. Его собственная правая нога подломилась с отвратительным, громким хрустом, будто внутри неё взорвалась хрупкая кость. Боль, дикая и всепоглощающая, пронзила его. Он рухнул на пол туннеля, схватившись за ногу, его сознание отключилось от шока и агонии. Связь прервалась. Векна, почувствовав освобождение, тут же «вправил» себе воображаемую ногу в сознании. Его форма даже не дрогнула. Для него это был просто мысленный жест. Для Уилла — сломанная кость и невыносимая боль. – УИЛЛ! – это был не крик. Это был рёв, полный материнского ужаса и ярости, который прорвался из самого сердца. Джойс. Она была здесь не одна — с ней были Мюррей и отряд «Щит», ворвавшиеся в туннель с другого конца, услышав крики и грохот. Но в тот миг для Джойс не существовало никого, кроме её сына, корчащегося на полу в муках. Она бросилась вперёд, невзирая на бушующую в центре битву сил, не думая об опасности. Она проскочила мимо Хоппера, который на миг замер, увидев её, и упала на колени рядом с Уиллом. Её руки, дрожащие, но нежные, обхватили его лицо, потом перевелись на его сломанную ногу, не зная, что делать, как помочь. – Сынок… Уилл, держись, мама здесь… Её появление было как удар тока для всех. Это был знак: мир снаружи, реальный мир, всё ещё существовал. И он приходил на помощь. Но цена уже была заплачена. Уилл был выведен из строя, возможно, серьёзно ранен. А Векна, продемонстрировав свою способность наносить удары через самую тонкую связь, теперь знал, как добраться до них ещё болезненнее. Битва продолжалась, но поле боя стало ещё более минным, а ставки — ещё более непомерными. Сломанная нога Уилла и появление Джойс стали лишь краткой паузой в адской симфонии, которую исполнял Векна. Боль мальчика, отчаяние матери — это лишь подлило масла в огонь его ярости. Он видел, как его враги разрываются между битвой, попытками раскопать выход и теперь ещё и раненым. –Ваши тела, – проскрежетал он, и его голос снова набрал силу, заглушая стоны Уилла и приглушённые слова Джойс. – Ваше самое слабое место. И моё самое острое оружие. Он больше не пытался просто прорваться через Одиннадцать щупальцами. Он начал наступать. Всей своей массой. Его тенеподобная форма, пульсирующая и нестабильная, стала уплотняться, тяжелеть. Он двинулся вперёд, не шагами, а как лавина чёрного, живого дыма, медленно, но неотвратимо заполняя пространство туннеля. Одиннадцать почувствовала, как давление на её силовые «руки» увеличилось в десять раз. Это было уже не точечное сопротивление, а сокрушительный вес всей его сущности, давящий на неё. Она застонала, её колени окончательно подкосились, и она упала на одно, но её руки, поднятые в воздух, всё ещё дрожали, удерживая невидимый барьер, который теперь трещал и гнулся под невыносимой тяжестью. Кровь текла у неё из носа и ушей ручьями, окрашивая пыльный пол под ней. – Она не выдержит! – крикнул Мюррей, влетевший в туннель вслед за Джойс и оценивающий ситуацию со скоростью компьютера. Он увидел Оди на грани, группу у завала и надвигающуюся тень. – Нам нужно время! Ещё минута! – У НАС НЕТ МИНУТЫ! – заорал Хоппер в ответ, отшвыривая очередной здоровенный обломок. Его руки были в крови и ссадинах. Проход медленно, мучительно медленно, начинал очищаться. За грудами камней уже виднелось алое свечение, но проход был ещё слишком узок. Векна продолжал движение. Его форма теперь почти касалась силового поля Одиннадцать. От него исходил жар, выжигающий кислород. Багровые прожилки на его «коже» начали стрелять короткими, похожими на молнии разрядами, которые били в стены туннеля, осыпая всех каменной крошкой и вырывая куски из светящихся воспоминаний. Сцены счастливого детства искажались, покрывались трещинами, как испорченная плёнка. – Вы копаете, – голос Векны гремел, многоголосый и насмешливый, прямо у них в головах. – Копаете, чтобы увидеть свет? Я покажу вам свет. Свет вашего конца. Он собрал сгусток энергии перед собой — тёмный, вращающийся шар, в котором клубились лица его жертв, в том числе и недавно убитого мальчика. Шар начал расти, всасывая в себя свет из туннеля, делая тьму вокруг ещё гуще. – Оди, держись! – закричал Майк, бросаясь к ней, но его отбросило волной силы, исходящей от столкновения. Одиннадцать уже не отвечала. Она была на пределе. Её барьер вот-вот должен был рухнуть, и тогда чёрная лавина Векны смела бы всех: и её, и копошащихся у стены, и раненого Уилла с Джойс, и спасённых детей. Его наступление было методичным, безжалостным и почти неостановимым. Они выигрывали сантиметры у завала, но теряли метры пространства перед лицом этой всепоглощающей тьмы. Казалось, ещё одно усилие с его стороны — и всё будет кончено. И они знали, что это усилие последует. Сейчас. Это была гонка на истощение, где счёт вёлся в сантиметрах камня и секундах сознания. Воздух был раскалён от столкновения сил, гудел, как гигантский трансформатор. Одиннадцать уже не стояла — она лежала на полу, её руки, поднятые в дрожащей, последней молитве, всё ещё удерживали треснувший, светящийся синим барьер, который прогибался под чёрной массой Векны, как тонкий лёд. С каждым её выдохом барьер испускал сноп искр и тускнел. – ЕЩЁ НЕМНОГО! – хрипел Стив, впиваясь пальцами в щель между двумя огромными обломками. Его ногти были сломаны и окровавлены. Рядом с ним Хоппер, используя как рычаг обломок поменьше, с рёвом налегал на него всем весом. Раздался скрежет, и один из камней сдвинулся, покатился в сторону, открывая чуть больше алого свечения. – ДАВАЙТЕ! ВСЕ ВМЕСТЕ! – крикнула Нэнси, и Лукас, Дастин, Робин, даже некоторые из старших детей навалились на оставшиеся камни. Векна видел это. Его ярость достигла пика. Чёрный, поглощающий свет шар перед ним достиг критической массы. Он собирался выпустить его, чтобы смести барьер Оди, а заодно и всех, кто был за ним, в небытие. Его многоголосый рык заполнил туннель: «КОНЕЦ!» И в этот самый миг, под их последним, отчаянным, объединённым усилием, самый крупный камень уступил. Не просто сдвинулся. Он провалился внутрь, увлекая за собой остальные мелкие обломки. В стене открылся проход. Не просто дыра. Выход. Но это был не выход на зелёный луг или в знакомые улицы Хоукинса. За ним открывался коридор. Бетонный, знакомый до боли, подсвеченный аварийными красными лампами, которые мерцали с перебоями. Воздух оттуда тянуло запахом озона, тления и… стерильностью. Это был коридор Лаборатории Хоукинса. Но не той, разрушенной, из реального мира. Той, что существовала здесь, в Изнанке. Искажённое, но узнаваемое отражение. – Туда! – заорал Хоппер, даже не задумываясь. Любое «туда» было лучше, чем «здесь» прямо сейчас. Мюррей и Джойс, подхватившие на руки потерявшего сознание Уилла, первыми рванули к проёму. За ними, подталкивая и помогая друг другу, кинулись остальные дети, Нэнси,Кали, Майк, Лукас, Дастин, Робин. Стив и Джонатан бросились к Одиннадцать. Векна выпустил свой чёрный шар. Оди, увидев, что проход открыт, на миг отпустила барьер. Не полностью — она переключила остатки сил, чтобы оттолкнуть Стива и Джонатана, которые уже тянулись к ней, в сторону выхода. И сама, собрав последнее, сделала рывок, кувыркнувшись по полу. Чёрный шар ударил в то место, где секунду назад был барьер и где лежала Оди. Взрыва не последовало. Шар просто… поглотил пространство. Часть стены туннеля, пол, несколько светящихся грибов — всё исчезло в абсолютной, беззвучной черноте, оставив после себя идеально ровную, чёрную сферу не-существования. Если бы Оди замешкалась на долю секунды, её бы не стало. Но она успела. Её подхватили Стив и Джонатан, почти втолкнули в алый проход. Хоппер, убедившись, что последний из детей проскользнул внутрь, сам прыгнул следом, в последний миг увидев, как Векна, разъярённый до предела, всей своей массой бросился к выходу, чтобы ворваться вслед за ними. Хоппер, уже находясь в коридоре Лаборатории, обернулся и с силой, на которую ещё был способен, толкнул один из оставшихся у края прохода крупных обломков. Камень, подхваченный его отчаянным усилием, скатился и встал поперёк проёма, не завалив его полностью, но серьёзно сузив. Из туннеля воспоминаний донёсся рёв абсолютной, безумной ярости. Чёрные щупальца попытались пролезть в щель, но проход, казалось, сам сопротивлялся, его алое свечение обожгло тьму, заставив её отступить. Они вырвались. Из тюрьмы воспоминаний — в другое сердце кошмара, в Лабораторию Изнанки. Но это было место. Со стенами, с коридорами, с потенциальными укрытиями. И у них теперь был крошечный, вырванный с кровью глоток времени. Время, чтобы перевести дух, чтобы оценить раны, чтобы понять, куда бежать дальше в этом бесконечном лабиринте ужаса, пока разъярённый бог ломает камни в проходе позади них, чтобы добраться до своей добычи. Они сменили одну ловушку на другую, возможно, более знакомую, но от этого не менее смертоносную.  Красный аварийный свет выхватывал из полутьмы искажённые, знакомые лица. Они стояли, опираясь о стены, тяжело дыша, потные, в крови и пыли. Позади них, из алого прохода, доносился яростный скрежет и глухие удары — Векна ломал завал. Но у них не было времени на панику. Перед ними стоял новый, не менее страшный выбор. Уилл лежал на полу, его голова на коленях у Джойс. Его лицо было пепельным, дыхание — поверхностным и хриплым. Шина, срочно сделанная из обломков и кусков одежды, еле сдерживала неестественный изгиб его ноги, но тёмное пятно крови уже расползалось по ткани. Он терял сознание от боли и шока. Каждая секунда на счету. – Мы не можем здесь оставаться, – голос Мюррея был непривычно серьёзным, без иронии. Он смотрел на Уилла, потом на завал, откуда доносились всё более громкие звуки. – Он выберется. И если он найдёт нас здесь, в этой коробке… игра закончится. Нам нужно разделиться. – Разделиться? – переспросила Нэнси, её голос дрогнул. – Как? – Часть уходит. Сейчас же, – твёрдо сказал Хоппер. Он уже принял решение. Его взгляд встретился с Джойс. В её глазах он читал тот же ужас и ту же решимость. – Уиллу нужен врач. Настоящий. Скорая. Ему нужно переливание, операция. Здесь этого нет. Ему нужно в наш мир. И детям тоже. – А кто… кто останется? – тихо спросил Майк, обнимая за плечи бледную, дрожащую Одиннадцать. Хоппер перевёл взгляд на Стива, потом на Мюррея. Это было молчаливое, но абсолютное понимание. – Мы. Трое. Я, Харрингтон, и этот болтун, – он кивнул на Мюррея. – У нас есть оружие. У нас есть… опыт в этом дерьме. И у нас есть задача. – Какая? – выдохнул Стив, но по его лицу было видно, что он уже догадывается. – Задержать его, – просто сказал Хоппер. – Дать вам время добраться до точки выхода. До того места, где вы вошли в Изнанку. И… найти способ закрыть эту дверь навсегда. Если Элис была права, и дерево, и скала, и этот проклятый дом — всё это точки его силы… может, разрушив их с нашей стороны, мы ослабим его достаточно, чтобы вы могли там, снаружи, сделать что-то окончательное. – Вы с ума сошли! – вскрикнула Робин. – Он вас растерзает! – Вероятно, – сухо согласился Мюррей. – Но это даст вам, возможно, десять минут. Пятнадцать. За это время нужно бежать как ошпаренным, найти выход и предупредить остальных. – Я остаюсь с вами, – сказала Одиннадцать, пытаясь встать, но её ноги не слушались. – Нет, – резко оборвал её Хоппер. – Ты на нуле. И ты нужна им. Если что-то пойдёт не так на той стороне… твоя сила может быть последним шансом. И ты нужна ему, – он кивнул на Майка. Решение было чудовищным, но логичным. Трое самых опытных и, что немаловажно, самых «расходных» с точки зрения их главной цели — спасения детей и Уилла — оставались, чтобы стать живым щитом, живой миной замедленного действия. Джойс, рыдая, кивнула. Она ненавидела это. Ненавидела оставлять Джима. Но её сын умирал у неё на руках. – Быстро! – приказала она остальным, её материнский инстинкт пересилил всё. – Поднимайте Уилла! Дети, держитесь друг за друга! Бежим к тому фургону! К выходу! Началась лихорадочная подготовка. Джонатан бережно поднял Уилла на импровизированных носилках из курток. Дети, ведомые Нэнси и Робин, сбились в кучку. Майк поддерживал Одиннадцать. Дастин и Лукас взяли на себя Кали, которая начинала приходить в себя. Хоппер, Стив и Мюррей остались стоять у входа в алый проход, лицом к надвигающемуся гулу. – Ну что ж, джентльмены, – сказал Мюррей. – Похоже, наш сеанс групповой терапии с космическим злодеем придётся провести без клиентов. Надеюсь, у него хорошая медицинская страховка. Они обменялись последними взглядами с уходящими — быстрыми, полными невысказанного, потому что слова были уже бессильны. Потом Хоппер резко кивнул: – Бегите. И не оглядывайтесь. И они побежали. Группа, несущая раненого и детей, скрылась в темноте коридора, оставив троих мужчин стоять на страже перед трескающимся завалом, из-за которого вот-вот должен был вырваться разъярённый бог. Это была жертва, принятая без колебаний. Цена за минуты, за метры, за шанс выжить для других. А для них самих — почти наверняка, смертельный приговор. Семь минут. Они тянулись как семь часов. Тишина в коридоре нарушалась лишь их собственным тяжёлым дыханием, отдалённым гулом Изнанки и всё более отчётливыми звуками ломающегося камня из алого прохода. Векна был близко. Хоппер стоял, прижавшись ухом к стене рядом с завалом, пытаясь определить, сколько у них ещё есть времени . Стив нервно переминался с ноги на ногу. Мюррей методично проверял содержимое своего рюкзака — пару самодельных «зажигалок», рацию, и… несколько аккуратных свёртков, похожих на те, что были у Хоппера в подвале. Взрывчатка. Припасённая на крайний случай. Именно в этот момент рация на поясе Хоппера шипнула и ожила. – Хоппер! Хоппер, приём! Ты слышишь? Это Дастин! Голос был приглушённым, полным паники, но сдавленным, как будто он говорил шёпотом прямо в микрофон. Джим рванул рацию к лицу. – Я здесь, пацан. Говори. Вы на выходе? – Нет! – почти выкрикнул Дастин, и на фоне послышались отдалённые окрики, звук двигателей. – Всё завалено! Всюду военные! Целая армия! Они оцепили всю территорию в нашем мире! И… и здесь, в Изнанке, тоже! Мы видели их патрули! Мы спрятались в старом хранилище на первом этаже, но… но мы в ловушке! Мы не можем прорваться к вратам! Слова обрушились на них как ведро ледяной воды. Их жертва, их отчаянная задержка… всё это могло оказаться напрасным. Выход был заблокирован не монстрами, а людьми с автоматами. – Чёрт, – прошептал Мюррей, снимая очки и протирая переносицу. – Слушай, Хоппер, – продолжил Дастин, его голос стал немного твёрже, как будто он взял себя в руки. – Мы будем ждать. В укрытии. У нас есть Уилл, дети… мы не можем рисковать. Если… если вы сможете как-то… отвлечь их. Или найти другой путь… Но будьте осторожны. Они стреляют на поражение во всё, что движется и светится странно. – Понял, – хрипло ответил Хоппер. Его мозг лихорадочно работал. Отвлекать военных? С Векной на хвосте? Это было равно самоубийству. Но сидеть и ждать тоже было нельзя. – Держитесь там. Не высовывайтесь. Мы что-нибудь придумаем. Связь оборвалась. Тяжёлое молчание повисло между тремя мужчинами. – Итак, – Прервал тишину Мюррей, водружая очки обратно. – План «Беги как чёрт» отменяется. Враги спереди и сзади. Классическая тактическая западня. В учебниках по выживанию эту главу обычно заканчивают черепом с костями. – Значит, нужно изменить правила игры, – сказал Стив, и в его глазах загорелся знакомый огонёк отчаянной храбрости. – Если мы не можем выйти… может, стоит сделать так, чтобы и им было некомфортно здесь находиться? Хоппер посмотрел на свёртки в руках Мюррея, потом на стены лаборатории. Искажённой, но всё ещё узнаваемой. Он кивнул, медленно, как будто взвешивая каждую деталь в уме. – Взрывчатка. Мы закладываем её по маршруту. Не просто так. По несущим стенам. По узлам коммуникаций, если они здесь ещё есть. Мы делаем эту чёртову лабораторию в Изнанке нестабильной. Создаём хаос. Большой, громкий, яркий хаос. – Чтобы отвлечь военных от выхода? – уточнил Мюррей. – Чтобы отвлечь всех, – поправил Хоппер. – И военных, и его. Если тут всё начнёт рушиться, он либо отвлечётся, либо ослабнет, если эта дыра как-то связана со зданием. А у ребят появится шанс прорваться в суматохе. Или… – он сделал паузу, – …мы просто всё взорвём к чёрту, вместе с собой и с ним, если повезёт. План был безумным. Но других не было. Они взяли взрывчатку у Мюррея и, бросив последний взгляд на трещащий завал, рванули вглубь коридоров лаборатории. Они двигались быстро и тихо, как тени. Хоппер определял ключевые точки — массивные колонны, места, где стены сходились под прямым углом, участки, где в реальном мире должны были быть генераторы или хранилища данных. Мюррей, с ловкостью сапёра, устанавливал заряды, настраивая таймеры на дистанционное управление с рации. Стив стоял на стреме, его взгляд и слух напряжены до предела, ловя любой звук — будь то шаги патруля или шелест приближающейся тьмы. Они превращались не просто в заложников, ожидающих конца. Они становились минерами, закладывающими взрывчатку под фундамент самого ада, надеясь, что грохот обрушения заглушит вой Бездны и даст их друзьям шанс на спасение. Каждый заряд был тикающей надеждой и тикающим приговором одновременно. А сзади, по их следам, уже неумолимо ползла тьма, почуявшая новую игру. *** Сознание возвращалось к Элис волнами боли. Сначала физической — всё тело ныло, будто её переехал грузовик. Затем ментальной — обрывки воспоминаний о туннеле, о детях, о Хоппере, о ледяной ярости Илэс и о сокрушительном, чёрном шквале Векны. Она открыла глаза. Перед ней проплывали знакомые, ненавистные зелёные обои. Она лежала на полу в гостиной дома Крилов. Пыль висела в воздухе, смешиваясь с запахом тления и…железа ? Она попыталась подняться на локтях, и мир завертелся. Её вырвало — сухо, мучительно, ничего не вышло, кроме горькой слюны. Она сделала ещё одну попытку, упёршись руками в скрипучий пол, и наконец встала на колени, а потом на шаткие ноги. Её закачало. Темнота снова полезла в глаза. Она была готова рухнуть обратно. Но её не упала. Кто-то подхватил её под руки — крепко, уверенно, почти нежно. Она почувствовала холодное прикосновение и узнала его по тому, как сжалось всё её существо. Генри. Он не был образом Векны сейчас. Он снова был… собой. В пиджаке, с очками. Его лицо было бледным, под глазами — глубокие тени, но выражение было спокойным, даже… озабоченным. Он молча помог ей дойти до одного из тех самых стульев, на которых раньше сидели её друзья, и усадил её. Его движения были методичными, без лишней силы, но и без возможности сопротивления. – Тише, тише, – пробормотал он, как будто успокаивая испуганное животное. – Не надо резких движений. Ты сильно пострадала. Элис попыталась вырватьсо, но у неё не было сил. Она просто сидела, тяжело дыша, смотря на него сквозь пелену слёз и боли. Потом её взгляд упал на её левое запястье. Там, где была татуировка 001, теперь была не просто метка. Кожа вокруг неё была воспалённой, красной, будто обожжённой изнутри, а сами цифры казались выжженными, тёмными, как будто вырезанными раскалённым железом. Генри последовал за её взглядом. Без слов он взял её запястье в свою руку. Его прикосновение было ледяным. Он не причинял боли. Просто повернул её руку ладонью вверх и положил рядом со своей собственной левой рукой, которую он протянул. На его запястье тоже была татуировка. Такая же. 001. Но у него она выглядела старой, выцветшей, как шрам, ставший частью кожи. Он положил их рядом. Два запястья. Две одинаковых метки. Зримое, физическое доказательство их связи, их «братства», их проклятого происхождения. – Видишь? – прошептал он, и его голос был тихим, почти печальным. – Одинаковые. С самого начала. Мы всегда были одним целым. Двумя половинами одного. – Он поднял на неё взгляд, и в его глазах, за стёклами очков, не было злобы. Была усталая, неумолимая уверенность. – Сопротивляться уже поздно, Илэс. Слишком поздно. Цепь замкнулась. Боль, которую ты чувствуешь… это не его боль. Это боль разрыва. Боль от того, что две части одного пытаются существовать отдельно. Это… неестественно. Его слова, такие спокойные, такие логичные в его искажённой вселенной, достигли её. Не как угроза. Как констатация ужасного, неоспоримого факта. Вся её борьба, вся её боль, жертва её друзей — всё это было, в его нарративе, просто «неестественным» сопротивлением неизбежному. И от этого осознания, от этой абсолютной, сокрушительной безнадёги, по лицу Элис потекли слёзы. Тихие, беззвучные, отчаянные. Она не рыдала. Она просто плакала, как плачут над могилой всего, что было дорого, понимая, что битва проиграна не потому, что враг сильнее, а потому, что сама концепция победы была иллюзией. И тогда Генри… обнял её. Нежно. По-братски. Он притянул её к себе, её голову к своему плечу. Его тело было холодным, но жест был таким человеческим, таким знакомым из тех самых, давних воспоминаний, что это было в тысячу раз страшнее любой жестокости. – Всё хорошо, – шептал он ей в волосы, гладя её по спине. – Всё закончится. Боль уйдёт. Смятение уйдёт. Останется только покой. Порядок. И мы. Вместе. Как и должно было быть. Забудь их. Забудь Элис. Это было лишь… тяжёлое сновидение. Проснись, сестрёнка. Проснись дома. Он успокаивал её, как когда-то, возможно, успокаивал в лаборатории после особенно жестокого «сеанса». Он предлагал не силу, а капитуляцию. Не смерть, а растворение. И в её измученной, разбитой душе, залитой горем и болью, его слова, его холодное убежище, могли показаться единственным выходом из нескончаемого кошмара. Битва за её душу входила в самую опасную фазу — фазу сдачи, принятия, когда враг предлагает не уничтожение, а… милость. И от этого отказаться было в сто раз труднее. – Нет, – выдохнула Элис, её голос был сдавленным, полным слёз, но в нём пробивалась хрупкая, упрямая искра. Она попыталась отстраниться от его холодного объятия, но её силы были на исходе. – Я… я не хочу. Я не хочу этого покоя. Я не хочу забывать. Её слёзы стали горячее, обильнее. Она не просто плакала от боли и безнадёги. Она плакала от воспоминания. Яркого, тёплого, как луч света в этой ледяной комнате. Слова Уилла. В комнате, когда он смотрел на неё не с ужасом, а с пониманием. «Я вижу не его. Я вижу тебя, Элис. Только тебя». – Он… – всхлипнула она, глядя сквозь слёзы в пустоту перед собой, – …Уилл… он видел меня. Не монстра. Не Илэс. Меня. Говорил, что во мне… есть свет. Что я не одна из его… его тварей. Генри медленно отпустил её, отодвинулся, но его руки остались на её плечах, удерживая её на месте, в поле своего влияния. Его лицо стало задумчивым, почти сочувствующим, но в глубине глаз загорелся холодный, аналитический огонёк. Он перешёл от утешения к… доказательству. – Видел тебя? – мягко переспросил он. – Интересно. А почему тогда, когда ты выбралась из лаборатории, когда ты пришла к ним, первой… той самой ночью… – он наклонился ближе, и его голос стал тише, интимнее, – …почему он сказал, что ты «не та»? Помнишь? «Ты не та Элис». Его собственные слова. Он испугался того, что ты стала. Он увидел не свет, сестрёнка. Он увидел тень. Тень меня в тебе. И это его напугало. Элис вздрогнула. Она помнила. Уилл, бледный, смотрящий на неё широко раскрытыми глазами, полными не радости, а ужаса и растерянности. Его слова были как нож. – Он… он просто был в шоке, – прошептала она, но в её голосе уже не было прежней уверенности. – Шок от правды, – парировал Генри. Он отпустил одно её плечо и сделал шаг назад, как лектор перед доской. – А давай вспомним дальше. Ты предлагала им планы, да? Логичные, разумные планы. Как найти точку входа Векны. Как использовать силы. Ты пыталась их вести, как я вёл тебя. И что они делали? Он начал перечислять, загибая пальцы, его голос звучал всё более убедительно, потому что он говорил правду, только искажённую его интерпретацией. – Отказывались. Сомневались. Предпочитали свои, примитивные, эмоциональные решения. Хоппер – грубая сила. Одиннадцать – слепой напор. Они не слушали тебя, Илэс. Потому что для них ты была не стратегом. Ты была… проблемой. Загадкой. Чем-то, что нужно контролировать. Как они контролировали Уилла, когда он был «заражён». Они боялись твоей силы. Боялись твоего ума. Боялись той части меня, что в тебе живёт. Каждое его слово било в одну и ту же, уже расшатанную точку — её чувство отверженности, её страх, что она действительно чужая среди тех, кого считала друзьями. – Они взяли тебя в свою стаю не потому, что приняли. Потому что ты была полезна. Как оружие. Как ключ. А когда этот ключ начал показывать свою собственную волю… они отшатнулись. Они оставили тебя одну на том поле с военными, помнишь? Чтобы ты отвлекла внимание, пока они спасались. Он смотрел ей прямо в глаза, его взгляд был пронзительным. – Они используют тебя, Илэс. Как использовали все. Как использовал Валайтес. Разница лишь в том, что я… я не хочу тебя использовать. Я хочу, чтобы ты была целой. Чтобы мы были целыми. У них нет для тебя места. В их мире хаоса и страха для такой, как ты, есть только роль инструмента или изгоя. А в нашем мире… в мире порядка, который мы создадим… ты будешь богиней. Ты будешь собой. По-настоящему. Элис сидела, сжавшись в комок на стуле, и её тело сотрясали не рыдания, а тихие, отчаянные судороги плача. Слёзы текли ручьями, смешиваясь с пылью и кровью на её лице, оставляя грязные дорожки. Она не могла остановиться. Она не могла думать. В её голове кружился вихрь. Голоса. Всех. Генри: «Видишь? Ты не одна. Мы можем чувствовать это. Вместе». Тёплый, уверенный. И тот же голос сейчас, ледяной и убедительный: «Они боятся той части меня, что в тебе живёт». Уилл: «Ты… ты не та Элис Брукс». И тот же Уилл :» – Я люблю тебя, Элис,» Кому верить? Кто был прав тогда, кто сейчас? Может, они оба были правы? Может, она и правда была двумя разными людьми, и ни одна не была настоящей? – Я… я не знаю, – выдохнула она сквозь слёзы, её голос был разбитым, детским. – Я не знаю, кто я. Для них. Для… для себя. Они говорили… они делали… но глаза… иногда в глазах был страх. Ты прав… – она сказала это, и это признание вырвалось как стон. – Они боялись. И я… я боюсь себя. Когда я злюсь… когда эта сила… она приходит, и я не… я не чувствую ничего. Только холод. Как у тебя. Она подняла на него заплаканное лицо, и в её глазах была не ненависть, а страшная, унизительная просьба о помощи. Просьба к тому, кто был источником всего её кошмара, но и единственным, кто, казалось, понимал природу этого кошмара изнутри. – Что со мной не так, Генри? Почему я не могу быть просто… нормальной? Почему даже когда я хочу помочь, всё ломается? Почему… почему те, кого я люблю, страдают из-за меня? Она запуталась окончательно. Граница между жертвой и угрозой, между Элис и Илэс, между другом и врагом — всё это расползлось, превратившись в болезненную, бесформенную кашу в её душе. Генри предлагал простое решение: перестать выбирать. Принять, что она — и то, и другое. И что только он может принять её такой. Всей. Со всем её хаосом и силой. Это была ловушка, выстланная бархатом понимания, и она, измученная, сломленная, была готова в неё упасть. Её воля, её идентичность таяли, как лёд под тёплым дождём его слов и её собственных, неразрешимых противоречий. Она была на краю. И следующий шаг — в объятия брата или в пропасть безумия — казался неизбежным. – Мы исправим это, – сказал Генри, и его голос звучал уже не как утешение, а как обещание. Твёрдое, неумолимое, как закон физики. – Всю эту путаницу. Всю эту боль. Мы сделаем её… упорядоченной. Чистой. Просто доверься мне. Доверься… нам. Он снова обнял её. Но на этот раз его объятие было другим. Не утешительным. Утверждающим. Его руки сомкнулись вокруг неё с силой, которая не оставляла места для движения, для выбора. – Забудь Элис, – прошептал он ей прямо в ухо, и его дыхание было холодным, как ветер с могилы. – Это было имя, данное тебе тюремщиками. Забудь их лица. Их голоса. Они были лишь… тренировочными манекенами в твоём пути к самопознанию. Теперь ты знаешь правду. И правда освобождает. Освобождает от выбора. От сомнений. От… одиночества. Его слова текли в её сознание, смешиваясь с её собственными, растерянными мыслями. Они были как тёплый, тяжёлый сироп, заливающий всё внутри, делающий мысли вязкими, медленными. «Доверься… нам». Кто «мы»? Он и… Векна? Он и… та сила внутри неё? Или он и… та часть её, что всегда была Илэс? И по мере того как его холод и его слова проникали в неё глубже, с ней начало происходить нечто. Не резкое, не насильственное. Медленное, как погружение в тёплую, тёмную воду. Её слёзы начали высыхать. Не потому что она перестала плакать, а потому что само чувство, вызывавшее их — эта мучительная, раздирающая неуверенность, — начало отступать. Его настойчивая, простая логика («они боялись», «они использовали», «я принимаю») вытесняла сложный, болезненный клубок её собственных эмоций. Мурашки по её коже, которые раньше были от страха, теперь стали приятным, знакомым покалыванием — резонансом с его силой. Холод в её груди, который она так ненавидела, начал казаться не враждебным, а… правильным. Естественным состоянием. Как лёд — естественное состояние воды при определённой температуре. Её дыхание выровнялось. Стало глубже, спокойнее. Руки, которые она инстинктивно упёрла в его грудь, чтобы оттолкнуть, разжались. Одна из них медленно поднялась и легла ему на спину, отвечая на объятие. Сначала неуверенно, потом крепче. Её глаза, ещё минуту назад полные слёз и муки, стали терять фокус. В них угасла внутренняя борьба. Они стали пустыми, отражающими лишь слабый свет комнаты и тень его фигуры. Выражение лица — то самое, полное боли и смятения, — сгладилось. Стало… нейтральным. Почти безразличным. Она не боролась. Она растворялась. Её мысли больше не метались между «они» и «он». Они становились тише, проще. «Они боялись. Он не боится. Они хотели изменить меня. Он принимает меня такой. Они приносили боль. Он обещает покой. Доверься. Доверься… нам.» Она переставала быть Элис. Элис, с её любовью, страхами, сомнениями, с её тёплыми, хрупкими воспоминаниями, отступала, уступая место чему-то другому. Чему-то более простому, более холодному, более сильному. Илэс больше не была маской, которую она носила. Она становилась сутью. Естественным состоянием, к которому она, наконец, возвращалась после долгого, мучительного сна под чужим именем. Генри чувствовал это изменение. Его объятие стало ещё крепче, почти триумфальным. Он выигрывал. Не силой, а пониманием. Он нашёл трещину в её душе и залил её своим ядом принятия, и трещина расширялась, поглощая всё, что было ей дорого. Скоро от Элис не останется ничего. Останется только Илэс. И его верная, послушная сестра. *** Воздух на крыше Лаборатории в Изнанке был густым, отдавая металлическим привкусом и запахом гниения. Багровое «небо» висело так низко, что казалось, можно дотянуться рукой и ощутить его пульсирующую, маслянистую поверхность. Хоппер и Мюррей, пригнувшись за массивным вентиляционным блоком, заканчивали последние приготовления. Взрывчатка была аккуратно размещена вокруг основания самой высокой антенной вышки — символического сердца этого проклятого места. Провода, таймеры, детонатор — всё было готово к ручному подрыву. Их план был прост и смертелен: обрушить верхние этапы, вызвать каскадный обвал, создать хаос и, если повезёт, похоронить под обломками не только патрули военных, но и самого Векну, если тот полезет сюда. Стив стоял в нескольких метрах от них, у края крыши, сжимая в потных ладонях своё копьё. Его взгляд метался по тёмным провалам в крыше, по грудам мусора, по зияющему пролёту лестничной клетки, откуда они поднялись. Он был настороже, каждое нервное окончание в его теле было напряжено. Тишина. Та самая, звенящая, неестественная тишина Изнанки. И тогда они услышали. Сначала — шаги. Не чёткие, тяжёлые шаги солдат. Приглушённые. Равномерные. Как будто кто-то идёт по глубокому ковру или... по пеплу. Они доносились откуда-то снизу, из чрева здания, но эхо разносило их повсюду. Шаг. Пауза. Шаг. Пауза. Потом шаги стали громче. Ближе. Не по лестнице. Казалось, звук шёл прямо сквозь бетонные перекрытия, снизу вверх, как будто что-то массивное и неспешное поднималось сквозь этажи, не нуждаясь в лестницах. И тогда, поверх шагов, наложился другой звук. Низкий, размеренный, металлический. Бой часов. Бум... Бум... Бум... Стив замер. Он медленно обернулся к Хопперу и Мюррею, его лицо под слоем грязи и пота было бледным. – Ребята... – его голос звучал неуверенно, почти смущённо. – Мне... мне одному это мерещится? Часы? Мюррей, закручивающий последний контакт, резко поднял голову. Он не ответил сразу. Он прислушался, его острые уши уловили тот же ритм. Он медленно снял очки, протёр их краем рубашки и водрузил обратно. Его лицо стало каменным. – Нет, мой сладенький, наивный мальчик, – произнёс он, и в его голосе не было и тени обычной иронии, только холодная констатация факта. – Не только тебе. Это... аудио-визитная карточка. Он посмотрел на Хоппера. Джим уже вскочил на ноги, его руки сами потянулись к рации на поясе. Его глаза, полные решимости секунду назад, теперь метались между Стивом, Мюрреем и зияющей чёрной дырой лестничной клетки, откуда теперь явственно доносились и шаги, и бой часов, сливаясь в один жуткий похоронный марш. Хоппер вырвал рацию, прижал кнопку. Его голос, низкий и сдавленный, но чёткий, прорвал статику: – Всем на связи! Векна уже здесь! Повторяю, Векна на подходе к нашей позиции! На крыше! Готовьтесь к худшему! Если слышите взрыв — это мы. Бегите в противоположную сторону и не оглядываться! Я... – он запнулся, глядя на детонатор в руке Мюррея, – ...отдаю приказ на подрыв по ситуации. Всем удачи. Хоппер — отбой. Он бросил рацию на пол рядом с собой и схватил дробовик. План «создать хаос и сбежать» стремительно трансформировался в план «последний бой». Шаги и бой часов стали оглушительными. Они исходили уже не снизу, а из самого проёма лестничной клетки. Тьма внутри него сгустилась, заклубилась. Из неё начало вытягиваться что-то — сначала просто чернота, потом очертания, багровые прожилки... Он пришёл. И времени на долгие прощания или хитрые манёвры не осталось. Трое мужчин замерли в боевой стойке на краю крыши, лицом к лицу с воплощённым концом, зная, что их следующий шаг, вероятно, будет последним. Для них. И, возможно, для их друзей внизу, если они не успеют. Из клубов тьмы в проёме лестничной клетки вышла сначала не тень Векны, а она. Элис. Но не та, которую они знали. Она стояла неподвижно, лицо — бледное, как мрамор, без единой эмоции. Ни страха, ни боли, ни жизни. Пустота. Её глаза, обычно такие выразительные, теперь смотрели сквозь них, будто они были невидимыми или незначительными, как мебель. Она была проводником, авангардом, живым знаменем того, что за ней следовало. И следовало нечто большее. За её спиной тьма сгущалась, формируя знакомые, ужасающие очертания Векны. Казалось, присутствие Элис-Илэс стабилизировало его, давало ему более ясную, сфокусированную форму. Хоппер, Стив и Мюррей замерли. Увидев её, их сердца сжались не от страха перед Векной, а от чего-то худшего — от потери. – Элис... – прошептал Стив, и его голос сорвался. Он смотрел на её пустое лицо, на холодную уверенность в её позе. И в его памяти всплыл разговор. На Вопле, когда она, ещё будучи собой, говорила им с отчаянием: «Главное — подальше от меня». А потом, позже, в коридорах, когда они строили планы... Она что-то говорила. Что-то важное. На случай, если... – Стив... – тихо сказал Хоппер, не отводя взгляда от надвигающейся пары, его палец лежал на спусковом крючке дробовика, но он не целился. Не в неё. Стив игнорировал его. Он сделал шаг вперёд, всё ещё держа своё жалкое копьё. – Элис! – крикнул он уже громче, пытаясь пробиться сквозь её пустой взгляд. – Ты слышишь меня? Элис! Она не отреагировала. Только её голова слегка повернулась в его сторону, но взгляд оставался тем же — отстранённым, безразличным. Тогда Стив задал вопрос. Тот самый, который вдруг с леденящей ясностью встал у него в голове. Вопрос, на который он боялся услышать ответ. – Что ты... что ты просила нас сделать... если станешь Илэс? Он сделал паузу, глотая ком в горле. Воздух звенел от напряжения. Даже Векна, казалось, замедлил своё движение, наблюдая за этой маленькой человеческой драмой с холодным интересом. Стив выдохнул последние слова, которые были похожи на приговор: – Убить тебя? Вопрос повис в багровом воздухе. Мюррей зажмурился. Хоппер стиснул зубы так, что они заскрипели. И Элис... Элис наконец отреагировала. Не эмоцией. Её губы, бледные и сухие, слегка дрогнули. Не в улыбку. В нечто, напоминающее... одобрение. Едва заметный, холодный кивок. Или это могла быть просто игра света. А потом заговорил не она. Заговорил Векна. Его голос, многоголосый и насмешливый, прозвучал прямо у них в головах, заставив вздрогнуть. – Она просила из милости. Из слабости. Она боялась силы, которая в ней живёт. Боялась стать тем, кем всегда должна была быть. – Он сделал шаг вперёд, и Илэс автоматически отступила в сторону, освобождая ему путь, как преданный солдат. – Но теперь она не боится. Теперь она понимает. И ваша жалость... ваша «дружба»... это оскорбление. Для неё. И для меня. Он поднял руку-клешню, указывая на них. – Так что да. Выполните её просьбу. Попробуйте. Убейте её. Если сможете дотянуться до неё через меня. Или... признайте её выбор. И умрите, зная, что она наконец обрела свой истинный дом. Рядом со мной. Он предлагал им невыносимый выбор: атаковать ту, кого они клялись защищать, или погибнуть, признав её потерю. И Стив, стоявший с копьём наперевес, смотрел на пустое лицо Элис и понимал, что самый страшный кошмар уже сбылся. Она была потеряна. И теперь им предстояло решить, что с этим делать. Убить друга, чтобы спасти, возможно, других? Или умереть, пытаясь достучаться до того, чего уже не было? А детонатор в руках Мюррея тихо тикал, отсчитывая секунды до другого, более громкого решения. Время сжалось до предела. Вопрос Стива повис в воздухе, а Векна наслаждался их мукой. Но Хоппер не был тем, кто замирал в нерешительности перед моральными дилеммами, когда тикали секунды. Его мозг переключился на единственную работающую программу: «Задание — выполнить». Он бросил взгляд на детонатор в руках Мюррея. Та самая кнопка. Потом на взрывчатку вокруг вышки. Потом на Векну и пустую Элис-Илэс. Расчёт был прост и ужасен: подрыв накрывает всех. Их, Векну, её. Конец истории. Жестокий, несправедливый, но окончательный. Он не мог убить её прицельно. Но он мог уничтожить всё поле боя. Он резко кивнул Мюррею, указывая взглядом на детонатор, и сам рванулся к ближайшему заряду, чтобы в последний раз проверить соединение. Его движение было быстрым, решительным, игнорирующим всё вокруг. – Прекрати, – раздался голос. Не громкий. Плоский, без интонаций. Это была Илэс. Хоппер замер на полпути, но лишь на долю секунды. Он даже не взглянул на неё. «Не она, – прошипел он себе в мозгу. – Это не она». И продолжил движение, его грубые пальцы потянулись к проводам. – Я сказала, прекрати, – голос Илэс стал чуть твёрже. В нём появилась властная нота, отзвук силы, которая раньше была скрыта под слоями сомнений. Хоппер проигнорировал. Он дотянулся до заряда, поправил соединение. Его спина была к ней. Вызов. Тогда её терпение лопнуло. Не ярость. Холодное, административное решение устранить помеху. – Хватит. Она не жестикулировала. Просто взмахнула рукой в сторону Мюррея, который стоял ближе к ней, всё ещё сжимая в руках детонатор и наблюдая за развитием событий с лицом человека, подсчитывающего вероятности. Невидимая сила, грубая и непреодолимая, ударила Мюррея в грудь. Он вскрикнул от неожиданности и боли и отлетел назад, как пущенная из рогатки картошка. Его полёт был коротким, траектория — роковой. Он летел прямо на Стива. Стив, всё ещё потрясённый своим вопросом и стоявший с копьём наперевес в состоянии шока, даже не успел сообразить, что происходит. Он инстинктивно попытался увернуться, но было поздно. Тупой, влажный звук. Копьё Стива, с наконечником из острого ножа, острие которого было направлено вперёд. Мюррей, летящий на него, наткнулся на него животом. Не скользнул, не задел. Наткнулся с полной силой броска, которую придала ему Илэс. Сталь легко, почти беззвучно, вошла в плоть. Стив почувствовал ужасный, пружинящий толчок в руках. Его глаза встретились с глазами Мюррея, которые в тот миг расширились от абсолютного, немого шока, а затем мгновенно потухли. Тёплая, липкая влага хлынула на руки Стива. Мюррей повис на копье, его тело обмякло. Детонатор выпал из его ослабевших пальцев и с глухим стуком упал на бетон крыши, покатившись к ногам Хоппера. Наступила тишина. Даже Векна, казалось, на миг замер, наблюдая за этим неожиданным, жестоким поворотом, устроенным его же сестрой. Стив стоял, не в силах пошевелиться, не в силах отпустить древко копья, на которое был насажен человек. Его лицо было маской чистого, необработанного ужаса. Он только что... он... Илэс опустила руку. Её лицо по-прежнему не выражало ничего. Ни удовлетворения, ни сожаления. Она просто устранила угрозу детонатору. Эффективно. Без эмоций. Как сторожевой пёс, перекусывающий провод. – Нет... – хрипло выдохнул Стив, глядя на мёртвое лицо Мюррея. – Нет... Мюррей... я... я не... Хоппер медленно обернулся. Он увидел эту картину: Стива, держащего тело Мюррея на своём же оружии, и Илэс, безучастно наблюдающую за результатом. В его глазах что-то надломилось. Не только горечь потери товарища. Полное, окончательное понимание. Элис умерла. Осталось только это. Оружие в руках врага, которое только что убило их друга. И теперь они были втроём против двоих. Но один из этой троицы был сломлен шоком, а другой только что получил жестокий урок о том, с чем они имеют дело. И детонатор лежал у его ног. Последний аргумент. И последняя надежда, которая теперь казалась не спасением, а приговором им всем, включая ту, кого они когда-то знали. Воздух на крыше был густым от крови, смерти и непоправимого поражения. Детонатор исчез, унеся с собой последнюю иллюзию контроля. Хоппер стоял, опустошённый, его руки повисли вдоль тела. Он посмотрел на Стива. Парень всё ещё не мог отпустить копьё, его взгляд был прикован к лицу Мюррея, будто он надеялся, что тот вот-вот откроет глаза и скажет какую-нибудь циничную шутку. – Разреши ему уйти, – сказал Хоппер, его голос был тихим, но чётким. Он смотрел не на Илэс, а на Векну. Он обращался к хозяину. – Он... он больше не представляет угрозы. Он сломлен. Отпусти его. Пусть унесёт тело. Это... это ничего не изменит. Илэс повернула голову к брату, как солдат, ожидающий приказа командира. Векна медленно повернул к Хопперу свои пылающие глаза. В них не было ни милосердия, ни интереса. Была лишь холодная оценка. Затем он едва заметно, почти небрежно, кивнул. Один раз. Разрешение было дано. Не из жалости. Из презрения. Из уверенности, что один сломленный человечек ничего не изменит в грандиозной схеме вещей. И, возможно, чтобы доставить Хопперу дополнительную муку — знать, что один из его людей будет тащиться вниз с трупом на руках, живым свидетелем их краха. Илэс, получив кивок, перевела взгляд обратно на Хоппера. – У него есть пять минут, – произнесла она тем же безэмоциональным тоном, как будто объявляла время до отхода поезда. – Чтобы спуститься и уйти. Дальше первого этажа. Потом барьеры снова замкнутся. Если он останется... он умрёт с тобой. Это была не милость. Это было расписание. Ещё одно проявление контроля. Они диктовали правила даже в мелочах. Хоппер кивнул, не глядя на Стива. Он не мог. Вместо этого он смотрел куда-то в сторону, за край крыши, в пульсирующую, чёрно-багровую массу «неба» Изнанки. И тут его взгляд, привыкший оценивать угрозы, зацепился за что-то. Что-то изменилось. Раньше Бездна медленно, неотвратимо опускалась, как гигантское одеяло. Сейчас... она двигалась быстрее. Не равномерно, а с каким-то странным, судорожным ускорением. Нижние края этой живой тучи теперь были ближе к крышам дальних, искажённых зданий Изнанки, чем всего несколько минут назад. И от неё исходил новый, более интенсивный гул — низкочастотный, сокрушающий, от которого вибрировали кости. Казалось, само пространство сжималось, выдавливаемое этой массой. – Она... – начал Хоппер, не в силах отвести взгляд. – Бездна. Она движется быстрее. Гораздо быстрее. Илэс и Векна тоже посмотрели вверх. На лице Илэс не дрогнул ни один мускул. Векна же издал странный, похожий на шипение звук, который мог быть... удовлетворением? Нетерпением? – Естественно, – сказала Илэс, как будто объясняя очевидное. – Баланс нарушен. Сопротивление ослабевает. Слияние ускоряется. Скоро всё это... – она обвела рукой, включая крышу, лабораторию, весь этот искажённый мир, – ...станет одним целым. С нами в центре. Пять минут, Хоппер. Твоё решение насчёт мальчика не изменило графика. Оно лишь дало ему шанс стать свидетелем начала нового мира. Или умереть в старом. Выбирай. Она снова переключила внимание на Стива, давая понять, что отсчёт уже начался. У них не было времени на наблюдения или философствования. У Стива было пять минут, чтобы бежать с трупом, а у Хоппера — чтобы принять свою судьбу, пока опускающаяся с ускорением Бездна не поглотила их всех в своём окончательном, всепоглощающем объятии. Конец приближался не просто неумолимо — он приближался с нарастающей, экспоненциальной скоростью. Стив стоял, будто вросший в бетон, его пальцы онемели от сжатия древка. Голос Хоппера, плоский и окончательный, слова Илэс о пяти минутах — всё это пробивалось сквозь туман шока и ужаса, как сигналы бедствия сквозь глушилки. «Пять минут». Это словно ударило его током. Инстинкт выживания, заглушённый на мгновение чудовищной виной, рванулся наружу. Его взгляд упал на лицо Мюррея. Учёного, циника, человека, который всегда искал логику в безумии и нашёл только смерть на конце его же собственного оружия. Вина сдавила горло, но рядом с ней поднялась новая, ясная мысль: Мюррей мёртв. Его не спасти. Но другие ещё живы. Стив резко дёрнул копьё на себя. Тело Мюррея с мягким, ужасным звуком соскользнуло с наконечника и грузно упало на пол. Стив даже не взглянул на рану. Его глаза были прикованы к рации. Она лежала там же, где её бросил Хоппер, в луже чужой крови. Он рванулся вперёд, спотыкаясь, его ноги были ватными. Он упал на колени рядом с устройством, схватил его липкими от крови руками. Он даже не попытался поднять тело Мюррея. Не было времени. Не было сил. Было только одно — передать информацию. Предупредить. Он вскочил на ноги, швырнув последний взгляд на Хоппера. Джим стоял спиной к нему, смотря на Векну и Илэс, его фигура была прямой, но в ней читалась полная, опустошённая капитуляция. Прощания не было. Не могло быть. Стив развернулся и бросился бежать. Не к лестнице — та была позади Векны. К краю крыши, к тому месту, где были пожарные лестницы или какие-то уступы. Он должен был спуститься. Любой ценой. И пока он бежал, спотыкаясь о мусор, он прижал рацию ко рту и нажал кнопку. Его голос вырывался сдавленно, прерывисто, полный паники и боли, но он старался говорить чётко. – Всем! Всем на связи! Это Стив! Слушайте! Крыша... Хоппер... он... он сдался! Или... его заставили! Мюррей... Мюррей мёртв! – его голос сорвался на последнем слове. – Она... Элис... это не она! Это Илэс! Она с ним! Она убила Мюррея! Просто... просто взмахнула рукой! Он перепрыгнул через груду обломков, его дыхание было хриплым. – Они бросили детонатор! У нас ничего нет! Бездна... Хоппер сказал, она опускается быстрее! Ускорение! Илэс дала мне пять минут, чтобы уйти! Они... они собираются сделать что-то! Слияние, они говорили о слиянии! Он достиг края крыши. Внизу зияла тёмная бездна между корпусами. Но в метре ниже он увидел ржавую металлическую лестницу, ведущую на нижний ярус. – Я спускаюсь! Я не знаю, смогу ли добраться до вас! Если нет... если вы слышите это... бегите! Не пытайтесь спасать Хоппера! Его уже нет! Она... она не наша! Повторяю, Элис потеряна! Она с Векной! И они ускоряют конец! Бегите! Чёрт, ДА БЕГИТЕ ЖЕ! Он почти кричал в рацию, а сам уже перекидывал ногу через парапет, цепляясь за скользкую, ржавую перекладину лестницы. Последнее, что он передал, уже спускаясь вниз, в кромешную тьму и багровый свет: – Хоппер... он остался, чтобы дать мне время... передать это... Извини, старик... Извини всех... И затем связь оборвалась, оставив после себя лишь статичный треск в наушниках тех, кто мог его слышать внизу, в укрытии или в бегах. Стив, цепляясь за жизнь, спускался в ад, неся с собой весть о полном поражении, предательстве той, кого они считали другом, и о том, что часы, отсчитывавшие конец всего, теперь тикали с бешеной, нечеловеческой скоростью. А наверху, на крыше, оставался Хоппер — один на один с двумя воплощениями тьмы и под опускающимся, как гигантский пресс, небом Бездны. Его жертва купила лишь несколько минут и горстку безнадёжных слов предупреждения. На крыше воцарилась тишина, нарушаемая лишь нарастающим, сокрушающим гулом Бездны и свистящим дыханием Хоппера. Уход Стива, предсмертный крик в рацию — всё это осталось позади, эхом в опустошённой душе Джима. Теперь он стоял один. Перед ним — Векна, тень стабилизировавшаяся, почти торжествующая, и Илэс, его живое орудие, его сестра, его победа. Хоппер смотрел на них, и в его глазах не было уже ни ярости, ни страха. Была лишь ледяная, бездонная усталость и готовность. Он проиграл. Он это знал. Но он был копом до мозга костей. И копы не сдаются, пока могут дышать. Он медленно, с характерным щелчком, перезарядил свой дробовик. Единственный выстрел. В кого? Не имело значения. Это был жест. Последний жест сопротивления. Именно в этот момент что-то изменилось в Илэс. Её безупречно прямая, безжизненная поза дрогнула. Совсем чуть-чуть. Её голова слегка наклонилась в сторону, как будто она прислушивалась к далёкому, неразборчивому звуку. Её глаза, пустые секунду назад, на миг потеряли фокус, в них промелькнула тень чего-то — растерянности? Боли? — и тут же исчезла. Но её тело слегка закачалось, будто от внезапного головокружения. Векна, чьё внимание до этого было полностью приковано к Хопперу и к опускающемуся небу, мгновенно это заметил. Его пылающий взгляд метнулся к сестре. Он не сказал ни слова, но он слегка напрягся, будто готовясь к действию. В воздухе повисло новое напряжение, тонкое, но заметное. Илэс медленно подняла руку к своему виску, как будто пытаясь унять внезапную головную боль. Её пальцы дрожали. Это было первое по-настоящему человеческое движение, которое Хоппер видел от неё с тех пор, как она вышла на крышу. И тогда Векна заговорил. Его голос, обращённый к ней, был тише, но в нём звучала стальная, не терпящая возражений власть. – Всё в порядке, сестрёнка. Это просто... последние отголоски. Эхо. Оно скоро утихнет. Сосредоточься на силе. На нашем единстве. Но Илэс не отвечала. Она просто стояла, слегка раскачиваясь, её взгляд был направлен внутрь, на какую-то внутреннюю бурю, невидимую для них. Векна повернул свою голову обратно к Хопперу. В его глазах вспыхнуло холодное, раздражённое решение. Эта маленькая нестабильность была досадной помехой в момент его триумфа. Её нужно было устранить. Или изолировать. – Она устала, – произнёс он, и его голос снова стал многоголосым, обращённым к Хопперу, но, кажется, больше к самому себе, чтобы оправдать действие. – Столько впечатлений за один день. – Он сделал шаг вперёд, приближаясь к Хопперу, но его внимание было разделено. – Я сам разберусь с этим стариком. А ты... – он кивнул в сторону Илэс, не глядя на неё, – ...отдохни. Соберись. Скоро начнётся самое главное. Это был приказ. Отстранение. Он больше не доверял ей в таком состоянии финальную, личную расправу. Или, возможно, боялся, что её внезапная слабость даст Хопперу какой-то шанс. Векна теперь видел в Джиме не просто пленника, а последний, назойливый камешек в ботинке, который нужно раздавить лично, чтобы ничто не омрачало момент полного слияния. Хоппер, наблюдая за этим микро-расколом, за внезапной уязвимостью в стане врага, почувствовал в своей мёртвой ярости крошечную, ледяную искру. Он не знал, что происходит с Илэс. Но он видел, что Векна отвлёкся. Что его абсолютный контроль дал трещину. И что теперь монстр собирался заняться им одним. Он резко развернул ствол. Не на Векну. На Илэс. Дробовик теперь был направлен прямо в её грудь с расстояния в десять метров. Картечь на таком расстоянии разнесёт её на куски, если она не среагирует. – Стой! – рявкнул Хоппер, и его голос, полный ледяной решимости, прозвучал громче гула. – Ещё шаг — и я разнесу её к чёрту. Даже если ты остановишь пули, всплеск силы, чтобы это сделать... он может сбить её окончательно. Она и так еле держится. Хочешь рискнуть своим «совершенным орудием»? Векна замер. Его движение прервалось. Пылающие угольки его глаз сузились. Он, конечно, понимал, что это блеф. Или полу-блеф. Он мог остановить пули. Мог защитить её. Но Хоппер был прав в одном — для этого потребовалось бы приложение силы. Концентрация. В момент, когда Илэс и так была нестабильна, такой резкий ментальный или силовой толчок мог иметь непредсказуемые последствия. Мог окончательно сломать тот хрупкий баланс, который он в ней выстроил. И самое главное — это было оскорбление. Грубое, примитивное, но эффективное. Его, Векну, бога зарождающегося кошмара, шантажировали угрозой против его же собственной сестры. Это нарушало все правила его идеального, контролируемого мира. – Ты... смеешь? – прошипел Векна, и его голос стал тише, но от этого в тысячу раз опаснее. Воздух вокруг него закипел статикой. – Смею, – парировал Хоппер, не опуская ствол. Его палец лежал на спусковом крючке. – У меня один выстрел. И я сделаю его. Не в тебя. В неё. И тогда посмотрим, насколько ты «цельный», когда твоя вторая половина размазана по бетону. Дай мне уйти. Сейчас. И тебе не придётся это выяснять. Это была игра в цыплёнка на краю пропасти. Хоппер ставил всё на то, что Векна, несмотря на свою мощь, всё ещё ценил Илэс. Не как человека, а как уникальный, совершенный инструмент, символ своей победы. И что его гордость и осторожность перевесят желание немедленно растерзать наглого смертного. Векна смотрел на него. Долго. Багровые прожилки на его форме пульсировали яростно. Он оценивал. Он ненавидел эту ситуацию. Ненавидел слабость, которую проявила Илэс, давшую Хопперу этот козырь. Ненавидел самого Хоппера. Но в его холодной, расчётливой логике был смысл. Зачем рисковать даже малейшим сбоем в Илэс из-за одного старика с ружьём? Этот старик всё равно никуда не денется. Бездна опускается. Врата закрываются. Он умрёт здесь, в агонии, наблюдая за концом своего мира. А Илэс... Илэс должна быть безупречной для финального акта. Наконец, Векна медленно, очень медленно, отступил на шаг. Его форма как бы расслабилась, но напряжение в воздухе никуда не делось. – Убирайся, – проскрежетал он. – Прячься в своих жалких норах. Дыши этим воздухом, пока можешь. Твой конец придёт к тебе сам. И он будет медленным. Будешь наблюдать, как всё, что ты знал, растворяется. И тогда... тогда я найду тебя. Лично. Это не было милосердием. Это была отсрочка, окрашенная презрением и обещанием более изощрённой мести. Но это было разрешение. Хоппер не стал благодарить. Не стал торжествовать. Он просто, не опуская оружия и не отводя взгляда от Векны, начал медленно пятиться к краю крыши, к тому месту, откуда спустился Стив. Его шаги были осторожными, размеренными. Каждый момент он ожидал удара в спину. Но удара не последовало. Векна лишь наблюдал, его пылающий взгляд был прикован к Хопперу, полный обещания будущей расплаты. А Илэс стояла неподвижно, её внутренняя битва, казалось, на время затихла, сменившись тем же пустым, отстранённым выражением, но тень тревоги в её позе оставалась. Хоппер добрался до края, нащупал ногой верхнюю перекладину ржавой лестницы. Только тогда он опустил дробовик, развернулся и, цепляясь за скользкий металл, начал спускаться в багровый мрак, оставляя наверху двух своих самых страшных врагов и бездонное, опускающееся небо, которое вот-вот должно было поглотить всё. Он выиграл ещё несколько минут жизни. Ценой унизительного шантажа и зная, что теперь за ним идёт охота лично от разъярённого бога. Но он был жив. И у него была информация. И, возможно, крошечная, едва уловимая надежда на то, что трещина в Илэс — это не конец, а начало чего-то иного.

***

Спуск был адом. Ржавые перекладины ломались под руками, багровый свет слепил, а гул Бездны становился таким оглушительным, что хотелось заорать. Стив, уже добравшийся до низа, ждал его, прислонившись к стене, его лицо всё ещё было маской шока. Они не обменялись ни словом. Военный фургон, брошенный у восточного входа, стоял на месте, как чудо. Двери были распахнуты. Внутри — никого. Все, кто мог, уже сбежали или погибли. Они влетели внутрь. Хоппер рванулся за руль, Стив грузно рухнул на пассажирское сиденье, всё ещё сжимая в окровавленных руках рацию. Двигатель завыл, фургон дёрнулся с места. Хоппер не смотрел по сторонам. Он мчался по территории, объезжая груды мусора и искореженные баррикады, прямо к тому месту, где по их данным, должна была быть самая стабильная точка выхода — «Врата» в обычный мир. За ними, в багровом небе, Бездна опустилась так низко, что казалось, вот-вот коснётся крыш разрушенных корпусов. От неё отрывались целые клочья живой тьмы, которые падали вниз, поглощая всё на своём пути. Это был уже не спуск, а обвал. Фургон с рёвом влетел в зияющий, мерцающий разлом в реальности — ту самую «дверь». Мир перевернулся, закрутился, на секунду всё стало серым и беззвучным, а затем — удар. Фургон вылетел на асфальт реального мира, подле штаб-квартиры Лаборатории Хоукинса. Была ночь. Настоящая, тёмная, холодная ночь. Воздух пах дымом, гарью и... чистотой. Относительной чистотой. Их тут же ослепили прожектора. – НЕ ДВИГАТЬСЯ! РУКИ НАЗАД! ВЫХОДИТЕ ИЗ ТРАНСПОРТНОГО СРЕДСТВА МЕДЛЕННО! Голоса через громкоговорители. Десятки, если не сотни, фигур в тактической экипировке с прицелами на них. Военные. Те самые, от которых они бежали. Хоппер заглушил двигатель. Он обменялся взглядом со Стивом. Взглядом полного, безразличного истощения. Битва с Векной — одно. Эта бюрократическая зачистка — другое. Они вышли, подняв руки. Их грубо прижали к капоту фургона, обыскали, скрутили пластиковыми стяжками и бросили на сырой асфальт лицом вниз. Стив даже не сопротивлялся. Хоппер, лёжа щекой на холодном асфальте, видел краем глаза, как происходит дальше. Из здания вывели других. Одиннадцать и Кали. Их вели, скованных наручниками, но на ногах. Лица девочек были бледными, но собранными. Они видели его, их взгляды встретились — в них была тревога, вопрос, но не паника. И тогда из того же здания вынесли носилки. На них лежал Уилл. Без сознания, лицо серое, на ноге — самодельная шина, пропитанная тёмной кровью. За ним, рыдая, шла Джойс, которую двое солдат едва сдерживали. Офицер, командовавший группой, что вела Оди и Кали, увидел носилки. Его взгляд стал оценивающим. Он что-то сказал в рацию, затем кивнул своим людям, указывая на сестёр. Очевидно, их собирались увести отдельно — как «ценные активы» с аномальными способностями. Именно в этот момент в Хоппере что-то сорвалось. Вся накопленная ярость, беспомощность, страх и отчаяние вырвались наружу одним, оглушительным рёвом. Он рванулся на колени, несмотря на то, что ствол автомата упёрся ему в затылок. – НЕТ! ВЫ НЕ ПОНИМАЕТЕ! – заорал он, его голос, хриплый от усталости, перекрыл все команды. – ОТПУСТИТЕ ИХ! ОТПУСТИТЕ ВСЕХ! ВЫ ЗДЕСЬ НЕ С ТЕМ СРАЖАЕТЕСЬ! ТУДА, – он дёрнул головой в сторону зияющего, мерцающего за спиной фургона разлома, из которого ещё сочился багровый свет, – ...СЮДА ИДЁТ НАСТОЯЩЕЕ ЗЛО! ОНО УЖЕ ЗДЕСЬ! И ОНО ИДЁТ СЮДА! ЭТИ ДЕВОЧКИ... ОНИ, МОЖЕТ БЫТЬ, ЕДИНСТВЕННЫЕ, КТО МОЖЕТ ЕМУ ХОТЬ ЧТО-ТО ПРОТИВОПОСТАВИТЬ! А ВЫ... ВЫ ТАЩИТЕ ИХ В ЛАБОРАТОРИЮ? ВЫ СОВСЕМ ОХРЕНЕЛИ?! Его слова, полные неистовой, неподдельной убеждённости, на секунду заставили офицера замереть. Солдаты переглянулись. Даже Джойс перестала рыдать, уставившись на Хоппера широко раскрытыми глазами. – Заткните его, – холодно приказал офицер одному из солдат. Но было уже поздно. Хоппер высказал то, что все, вырвавшиеся из Изнанки, знали, но не могли передать. И его крик, полный отчаяния за девчонок, за Уилла, за всех, прозвучал как последнее, отчаянное предупреждение для тех, кто думал, что просто «зачищает аномальную зону». Он пытался достучаться до их логики: вы боретесь не с рядовой угрозой. Вы стоите на пороге вторжения того, что не понимает ваших протоколов и ваших пуль. И ваши лучшие шансы — это те, кого вы пытаетесь заковать в наручники. Хаос на площадке замер на мгновение после яростного крика Хоппера. Даже солдаты, привыкшие к жёстким командам, на секунду задумались. Но дисциплина взяла верх. Один из них уже собирался заткнуть Джиму рот кляпом или ударом приклада. И тогда из-за спин солдат, из открытых дверей штаб-квартиры, вышла она. Женщина в чистом, отглаженном лабораторном халате поверх тактического жилета. Строгое, неумолимое лицо, острый, оценивающий взгляд. Доктор Кей. Она не суетилась. Её шаги были размеренными, уверенными. Она проигнорировала лежащего на асфальте Хоппера, сначала подойдя к носилкам с Уиллом. Она наклонилась, быстрым, профессиональным движением проверила его пульс на шее, оценила шину, кивнула одному из медиков. «Срочно в операционную. Приоритет», — бросила она сухо, и носилки с Джойс, отчаянно цепляющейся за сына. Затем её взгляд упал на Одиннадцать и Кали. Она подошла к ним. Девочки стояли, сжавшись, их глаза были полны страха и ненависти — Кали особенно. Доктор Кей, казалось, даже не заметила этого. Она обвела их взглядом, как техник осматривает два сложных прибора. – Глушители на полную мощность, – сказала она спокойно стоящему рядом офицеру. Тот что-то сказал в рацию, и операторы рядом с ними подкрутили рычаги на своих массивных, похожих на ранцы устройствах. Одиннадцать и Кали вздрогнули, как от удара током. Их лица исказились от боли и ощущения пустоты — знакомой, ужасной пустоты, когда связь с их силой перекрывали. Они стояли, беспомощные, как все. Только после этого доктор Кей наконец подошла к Хопперу. Она остановилась перед ним, глядя сверху вниз, её руки были спрятаны в карманах халата. Рядом с ней, как тени, стояли Оди и Кали под прицелами солдат и вой глушителей. – Мистер Хоппер, – произнесла она. Её голос был ровным, безэмоциональным, как у компьютера, озвучивающего отчёт. – Рада видеть вас живым. Хотя и в таком... состоянии. Хоппер, всё ещё на коленях, поднял на неё взгляд, полный такой немой ненависти, что, казалось, мог бы её испепелить. – Отвали, – прохрипел он. Она проигнорировала это, как проигнорировала бы лай собаки. – Ваш эмоциональный всплеск был... показательным. Вы упомянули «настоящее зло». И тот факт, что вы вернулись из зоны без... – она сделала едва заметную паузу, её взгляд скользнул по его лицу, ища что-то, – ...без определённого субъекта, вызывает вопросы. Она сделала шаг ближе, наклонилась так, чтобы только он и, возможно, стоящие рядом девочки могли её слышать сквозь гул техники и отдалённые команды. – Где третья девочка, мистер Хоппер? – спросила она тихо, но чётко. – Объект Ноль-Ноль-Один. Элис. Где она? Её вопрос не был полным любопытства. В нём звучала холодная, профессиональная заинтересованность, смешанная с тревогой. Она знала про Элис. Больше, чем они думали. И её исчезновение, судя по всему, не входило в её планы. Для неё Элис была не спасённой жертвой, а объектом. И этот объект теперь был утерян в самом эпицентре «аномалии», и это меняло все её расчёты. И, возможно, делало ситуацию для неё и её работодателей ещё более опасной, чем они предполагали. Хоппер смотрел на это бесстрастное лицо учёного и чувствовал, как ярость внутри него закипает с новой силой. Но это была не слепая ярость. Она была холодной, как лезвие. Она знала про Элис. Значит, знала и про Векну. Значит, всё это — и зачистка, и поимка Оди и Кали — было частью какого-то её, чудовищно рационального плана. – Третья девочка, – повторил он её слова, и его голос звучал хрипло, но без дрожи. – Ты хочешь знать, где «объект»? – Он сделал паузу, давая слову «объект» повиснуть в воздухе, полным презрения. – Она там. – Он резко дёрнул подбородком в сторону зияющего разлома. – Там, куда вы, такие умные, даже сунуться боитесь. Только уже не «девочка». И не «объект». Он посмотрел прямо в её глаза, стараясь передать весь ужас, который видел. – Она стала им. Или... он стал ею. Не знаю. Они вместе. Векна и Илэс. Две половинки одного целого чудовища, о котором вы, наверное, в своих отчётах даже не упоминали. И они не просто сидят там. Они ускоряют это. – Он кивнул на Бездну, багровый свет которой теперь лился из Врат такими густыми клубами, что казалось, вот-вот хлынет наружу, в реальный мир. – То, что вы видите — это не просто «аномалия». Это конец. И она — часть этого конца. Так что поздравляю, доктор. Вы потеряли свой «ценный актив». Он перешёл на сторону апокалипсиса. И сейчас, пока вы тут играете в солдатиков и вяжете детей, оно идёт сюда. Через эти Врата. И когда выйдет... ваши глушилки, ваши солдаты, ваши протоколы — всё это будет иметь такой же смысл, как бумажный зонтик против торнадо. Доктор Кей слушала, не моргнув глазом. Но Хоппер увидел, как тонкие мышцы у неё на скулах напряглись. Она не ожидала такого. Она рассчитывала на хаос, на монстров, может, даже на сбежавших подопытных. Но не на... слияние. Не на сознательную, направляемую волю, стоящую за этим. Её холодный ум уже обрабатывал новую информацию, перекраивая модели. – «Векна», – повторила она, как бы пробуя слово на вкус. – Интересная терминология. И «Илэс»... – Её взгляд на мгновение метнулся к Кали, которая при этом имени невольно сжалась. – Значит, субъект Ноль-Ноль-Один регрессировал к изначальной идентичности. Под влиянием доминатного субъекта. Она говорила так, будто обсуждала реактивы в пробирке. Но в её глазах Хоппер увидел не страх, а переоценку рисков. – Ваши наблюдения... ценны, мистер Хоппер, – сказала она, выпрямляясь. – Но ваша оценка наших возможностей ошибочна. Мы не «играем в солдатиков». Мы готовимся к сдерживанию. И для сдерживания нужны контролируемые активы. – Она кивнула на Одиннадцать и Кали. – И полная информация. Она сделала шаг назад, её решение было принято. – Вас всех — его, – она кивнула на Стива, – и их, – на девочек, – мы эвакуируем на безопасный объект для допроса и... оценки. Территория вокруг Врат будет укреплена и, если понадобится, подвергнута точечному тактическому удару. Мы не позволим «этому», как вы выразились, выйти. – Ты ничего не сдержишь! – вырвалось у Хоппера, но его уже грубо поднимали с земли. – Ты даже не понимаешь, с чем имеешь дело! Оно не в мире, оно из мира! Оно в самой материи! Ты не закроешь это бомбой! Но его уже тащили к одному из бронированных грузовиков. Одиннадцать и Кали, под усиленным конвоем и вой глушителей, вели к другому. Доктор Кей уже отвернулась, отдавая приказы по рации, её внимание теперь было приковано к Вратам, из которых теперь, помимо света, начал доноситься низкий, нарастающий грохот, словно биение гигантского сердца из самого сердца Изнанки. Она слышала его. Видела, как асфальт у самого разлома начал покрываться паутиной мелких трещин и слабо светиться багровым. Воздух вокруг Врат сгустился до состояния желе. Багровый свет из разлома не просто лился — он пульсировал в такт тому самому низкому грохоту, который теперь сотрясал землю. Асфальт трескался веером от эпицентра, и трещины светились изнутри тем же зловещим светом. Солдаты, ещё секунду назад деловито готовившиеся к эвакуации пленников и укреплению периметра, замерли в нерешительности. Даже доктор Кей прервала свой радиообмен и резко обернулась к источнику угрозы. И тогда он вышел. Не прорвался. Не ворвался с криком. Вышел. Плавно, неспешно, как король, возвращающийся в свои владения. Векна. Его форма была почти... элегантной в своей ужасающей завершённости. Он был человеческого роста, но его очертания казались высеченными из самой густой ночи, бездны, принявшей форму. Его лицо было бледной, гладкой маской без глаз, но на её месте горели две узкие, вертикальные щели багрового пламени. Его «кожа» была испещрена тончайшими, пульсирующими алыми жилками, словно карта неведомой, кровеносной системы. Он был олицетворённой тишиной и абсолютным, леденящим холодом. Он ступил на асфальт реального мира. И с его первым шагом всё изменилось. Глушители, направленные на Одиннадцать и Кали, взвыли на максимальной мощности, но их звук внезапно исказился, превратился в жалкий, захлёбывающийся писк, а затем устройства один за другим взорвались с хлопками и снопами искр, осыпая операторов осколками пластика и электроники. Чувство пустоты, давившее на девочек, исчезло, но его сменило нечто худшее — всепроникающее, сокрушающее давление его присутствия. Их силы были свободны, но использовать их против этого казалось немыслимым, как пытаться оттолкнуть гору взмахом руки. Воздух вокруг Векны стал видимым — он дрожал, как над раскалённым асфальтом в жару, но это дрожжание было ледяным. От него исходил запах — не озона и тления Изнанки, а чего-то куда более древнего и пугающего: запах ничего. Запах пустоты, поглотившей всё, даже сам запах. Он стоял, осматриваясь. Его «взгляд» скользнул по солдатам, замершим с поднятым оружием, по бронированным машинам, по доктору Кей. Ничто не вызывало в нём ни интереса, ни страха. Это был взгляд архитектора, оценивающего груду строительного мусора на месте будущего собора. Потом его внимание остановилось на группе пленников. На Хоппере, которого ещё не успели затолкать в грузовик. На Одиннадцать и Кали. И на Стиве. Раздалась первая, нервная очередь из автомата. Солдат, не выдержав напряжения, нажал на спуск. Пули полетели в центр этой чёрной фигуры. Они не достигли цели. Они просто... исчезли. Растворились в дрожащем воздухе за метр до него, не оставив ни вспышек, ни звуков удара. Тишина стала абсолютной, нарушаемой только отдалённым гулом вертолётов и прерывистым дыханием людей. И тогда Векна заговорил. Его голос не был звуком. Он был вибрацией, входящей прямо в череп, обходя уши. Он звучал на всех языках сразу и ни на одном, был и шепотом, и грохотом. –Шум. Суета. Болезнь этого мира. Пора навести порядок. Он поднял руку. Не для атаки. Простой, плавный жест, как дирижёр, дающий знак к началу тихой части. И из Врат, из багрового сияния за его спиной, хлынуло. Не демогоргоны. Не тени. Сама Изнанка. Как чёрная, маслянистая, живая лава, она начала изливаться в реальный мир. Асфальт под ней шипел и плавился. Всё, чего она касалась — броня машин, бетонные блоки, брошенное оборудование — начинало темнеть, покрываться той же пульсирующей багровой паутиной и медленно, неотвратимо, растворяться, становясь частью расширяющегося пятна искажённой реальности. Векна не атаковал их. Он просто переписывал мир вокруг себя, превращая его в продолжение своего царства. И он делал это неторопливо, с ужасающим спокойствием, как будто у него была вся вечность. А у них — считанные секунды, чтобы понять, что они не просто в опасности. Они в эпицентре стирания всего, что они знали. И их оружие, их технологии, их планы были против этого бессильны. Паника, сдержанная военной дисциплиной, прорвалась наружу как прорванная плотина. Крики команд смешались с воплями ужаса. Солдаты отступали, стреляя в наступающую стену живой, поглощающей тьмы, но их пули и гранаты просто тонули в ней, как камешки в чёрном океане, не оставляя и следа. Бронированные машины, пытавшиеся дать задний ход, застревали в расплавленном, превращающемся в смолу асфальте. Один грузовик, слишком близко оказавшийся к краю волны, был накрыт ею — металл скорчился, зашипел и начал сползать вниз, как пластилин, становясь частью абстрактной, пульсирующей скульптуры на границе миров. Доктор Кей стояла, её лицо, наконец, утратило ледяное спокойствие. В её глазах отражалось не просто поражение, а крах парадигмы. Вся её наука, всё её планирование, все её «контролируемые активы» — всё это было построено на понимании угрозы как явления, которое можно измерить, локализовать, подавить. А это... это было не явление. Это была новая реальность, наступающая на старую и поглощающая её по своим, непостижимым законам. – Отступать! – закричала она в рацию, её голос сорвался. – Всем подразделениям! Отход на вторичный периметр! Применить... – она заколебалась, глядя на Векну, который просто стоял, наблюдая за хаосом, как будто это было частью спектакля, – ...применить все нестандартные средства сдерживания! Сейчас! Но «сдерживать» было нечего. Не было линии фронта. Была граница, и эта граница медленно, но неумолимо ползла в их сторону, пожирая пространство. Хоппер, всё ещё скрученный, но уже поднявшийся на колени, смотрел на это с каким-то странным, почти отстранённым интересом. Он предупреждал. Они не послушали. А теперь им всем придётся иметь дело с последствиями. Его взгляд нашёл Одиннадцать и Кали. Девочки стояли, прижавшись друг к другу, их лица были белыми от ужаса, но они не убегали. Они смотрели на Векну, и в их глазах Хоппер увидел не только страх, но и узнавание. Они чувствовали масштаб. Понимали, что это не просто монстр. Это конец, принявший форму. Стив, которого солдаты в панике бросили, подполз к Хопперу. –Чт... что... что мы делаем? – его голос дрожал. – Ничего, – хрипло ответил Хоппер, его взгляд был прикован к Векне. – Мы наблюдаем. Пока он нас не стёр. Или пока... Он не договорил. Потому что в этот момент Векна наконец пошевелился. Он повернул свою гладкую, безликую голову и посмотрел прямо на доктора Кей. Не на солдат. Не на технику. На неё. Как будто его внутренний радар, наконец, выделил из шума наиболее... интересный сигнал. Он сделал шаг в её сторону. Не спеша. Его чёрные ноги не оставляли следов на уже искажённом асфальте — они просто делали его ещё чернее. Расстояние между ними сокращалось. Солдаты, прикрывавшие её, открыли шквальный огонь, но Векна даже не замедлил шаг. Пули исчезали, не долетая. Доктор Кей отступила на шаг, потом ещё на один. Её рука потянулась к пистолету на поясе, но она понимала его бесполезность. В её глазах мелькнуло что-то, чего Хоппер никогда не ожидал увидеть у такого человека — чистый, животный страх. – Субъект... – начала она, но голос её прервался. Векна остановился в двух метрах от неё. Он наклонил голову, будто изучая редкий экземпляр насекомого. –Ты пыталась создать подобных нам – прозвучал его голос в головах всех присутствующих, но особенно чётко — у Кали и у самой Кей. – Ты брала кровь. Калечила разум. Играла в бога с тем, чего не понимаешь. Ты — болезнь в самой болезни. И от таких болезней... нужно очищаться в первую очередь. Он протянул руку. Не для удара. Он просто указал на неё пальцем. И доктор Кей вскрикнула. Не от боли. От ужаса. Она схватилась за грудь, её глаза вылезли из орбит. Из её носа, ушей, уголков глаз потекли тонкие струйки не крови, а чего-то тёмного, похожего на густую, чёрную смолу. Она затряслась, её тело начало неестественно выгибаться, кости хрустели. Она не умирала. С ней происходило что-то иное. Что-то, что Векна считал «очищением». Превращением в нечто... упорядоченное. И ужасное. Это была демонстрация. Не просто убийство. Показательная казнь того, кто посмел покуситься на саму природу его силы. И предупреждение всем остальным о том, какая участь ждёт тех, кто будет сопротивляться новому порядку. Пока вокруг бушевал хаос поглощения, здесь, в эпицентре, царила ледяная, методичная жестокость хозяина, вступающего во владение. И следующей его мишенью, без сомнения, стали бы те, в ком эта сила была от природы — Одиннадцать и Кали. А затем, вероятно, и все остальные. Хоппер увидел это не как зрелище, а как окно. Пока Векна был сосредоточен на этом акте «очищения», пока солдаты в ужасе наблюдали за мучительным преобразованием своего начальника, пока чёрная волна Изнанки медленно, но верно пожирала периметр — у них были секунды. Инстинкт командира, заглушённый отчаянием, проснулся с новой силой. Он рванул руки, скреплённые пластиковыми стяжками. Связки на запястьях хрустнули от боли, но стяжки, рассчитанные на обычного человека, не выдержали яростного рывка измученного, но всё ещё могучего тела. Они лопнули. – Оди! Кали! – рявкнул он, не глядя, уверенный, что они его слышат. – Ко мне! Сейчас! Он не ждал ответа. Он просто бросился в сторону ближайшего укрытия — в здание штаб-квартиры Лаборатории, из которого их только что вывели. Его спина ожидала удара, выстрела, хватки невидимой силы... но ничего не произошло. Векна всё ещё был поглощён своим «искусством». Одиннадцать и Кали, освобождённые от парализующего давления его прямого внимания, инстинктивно рванули за ним. Их ноги, подкашивавшиеся от страха, нашли силы бежать. Троица ворвалась в здание через распахнутые двери. Внутри царил такой же хаос, но более локализованный. Повсюду валялось брошенное оборудование, мигали аварийные огни, слышались перепуганные голоса по рациям. Но главное — они увидели остальных. Их загнали в просторный холл на первом этаже, как скот. Майк, Лукас, Дастин, Нэнси, Робин, Джонатан и Джойс с Уиллом которых экстренно завели внутрь.Их тоже скрутили, но солдаты, охранявшие их, теперь метались у окон, глядя на кошмар снаружи, их дисциплина рассыпалась. – Хоппер! – ахнула Нэнси, увидев его. Он не отвечал. Он просто подбежал к ближайшему солдату, который в панике целился из винтовки в окно, и с силой, которой позавидовал бы медведь, вырвал у него оружие, а затем оглушил ударом приклада в голову. Второго солдата, обернувшегося на шум, сбила с ног короткая, сфокусированная телекинетическая волна от Одиннадцать. Девочка стояла, тяжело дыша, её лицо было решительным. – Майк, что происходит? – спросил Лукас, пока Хоппер помогал Стиву зайти во внутрь. Быстро перерезая их стяжки ножом, снятым с пояса оглушённого солдата Джим то и дело поглядывал на улицу. Майк, высвободив руки, схватился за Одиннадцать, проверяя, цела ли она, но его взгляд был полон того же вопроса. – Что происходит? – перебил Майк. –Что происходит, Майк? – Голос Стива был хриплым,перед глазами все еще был насаженный на копье Мюррей.– Полное, окончательное, беспросветное дерьмо! Вот что! Она с ним! Элис с ним! А он... – он ткнул пальцем в сторону окон, за которыми клубилась багровая тьма и стояла чёрная фигура, – ...он не просто монстр! Он... он как раковая опухоль на самой реальности! Он её переписывает! И докторша ваша... – он сглотнул, – ...он сейчас делает из неё свое искусство, черт возьми! Его слова, бессвязные и полные ужаса, были тем не менее красноречивее любых отчётов. Все посмотрели в окна. Они видели, как чёрная волна медленно ползёт по территории, поглощая машины, как солдаты бегут в панике, стреляя в нечто, что не реагирует на пули. И они видели ту самую фигуру в центре. – Нам нужно уходить, – сказал Хоппер, его голос был камнем, на котором можно было построить что угодно, даже в этом аду. – Глубже в здание. Искать другой выход. Или бункер. Или чертов лифт в ад, только не здесь. Потому что когда он закончит с ней... – он кивнул в сторону окна, где доктор Кей уже почти не была видна за клубящейся вокруг неё тьмой, – ...он вспомнит про нас. И про вас. Собирайтесь. Сейчас. Он был их надеждой. Их безумной, окровавленной, сломаннрй, но всё ещё действующей надеждой в шторме конца света. И они, даже в ужасе, даже в растерянности, инстинктивно потянулись к ней. Они были снова вместе. Вся банда. Минус Уилл, минус Элис, минус Мюррей. Но вместе. И это, в данный момент, было единственным, что у них оставалось. Они бросились вглубь здания, в неизвестность, пока снаружи их мир медленно растворялся в багровой пустоте под холодным взглядом нового бога. Они бежали по пустым, освещённым лишь аварийными огнями коридорам, как стая загнанных оленей. Звуки хаоса снаружи приглушались толстыми стенами, но их заменял собственный тяжёлый топот и прерывистое дыхание. Хоппер вёл их, не зная куда, просто вглубь, подальше от главного входа. – Сюда! – крикнула Нэнси, указывая на неприметную металлическую дверь с надписью «Архив 3Б». Дверь была не заперта — в панике все замки, казалось, открылись сами собой. Они ввалились внутрь. Комната была небольшой, заставленной пыльными стеллажами с коробками и старыми папками. Воздух пах бумагой и пылью. Хоппер захлопнул дверь, но замка не было, только защёлка. Он прислонился к ней спиной, прислушиваясь. Тишина. Относительная. Из коридора доносился только тихий гул аварийного генератора и... их собственные сердца. Аварийное освещение в комнате было сломано, мигал лишь одинокий красный сигнальный фонарь у потолка, отбрасывая на стены и лица пульсирующие, кровавые тени. Каждое мигание было как удар по нервам. – Что теперь? – прошептал Дастин, прижимаясь к стеллажу. – Ждать? – предположил Лукас, но в его голосе не было надежды. – Ждать чего? Пока он сам нас найдёт? – с сарказмом, граничащим с истерикой, бросила Робин. И тогда они услышали. Бой часов. Сначала тихий, отдалённый, как эхо из другого крыла здания. Бум... Потом ближе. Бум... Он не шёл из динамиков. Он шёл сквозь стены. Низкий, весомый, неумолимый. Каждый удар заставлял вибрировать пыль на полках. Все замерли. Даже дыхание затаили. Хоппер медленно, бесшумно отодвинулся от двери, жестом приказывая всем отползти вглубь, за стеллажи. Одиннадцать и Кали инстинктивно прижались друг к другу, их глаза, широко раскрытые, были прикованы к двери. Шаги. Лёгкие, почти бесшумные. Не тяжёлые, как у солдата. Плавные, скользящие. Они остановились прямо за дверью. Тишина. Только красный свет мигал... раз... два... Защёлка мягко щёлкнула. Дверь беззвучно отворилась. В проёме, заливаемом пульсирующим красным светом, стояла Илэс. Она была одна. Векны за ней не было видно. Она выглядела так же, как на крыше — бледная, с пустыми глазами, её одежда была чище, будто её не касался окружающий хаос. Она стояла неподвижно, её взгляд медленно скользил по тёмной комнате, будто сканируя пространство инфракрасным зрением. Она не искала всех. Она искала кого-то конкретного. Её голова повернулась в сторону того угла, где, за стеллажом с папками, прятались Одиннадцать и Кали. Она не могла их видеть. Но она знала. – Выходите, – произнесла она. Её голос был ровным, без эмоций, как у автоответчика. Он резал тишину хуже любого крика. – Я знаю, что вы здесь. Я чувствую ваши нити. Вы портите гармонию. Вам нужно... уйти. Она сделала шаг внутрь. Её тень, отбрасываемая красным светом, легла на пол, длинная и искажённая. Она не угрожала. Она констатировала факт. Как дезинфектор, пришедший устранить источник заразы. Джим, спрятанный за другим стеллажем, сжал в руке отобранную у солдата тактический нож. Его взгляд встретился со взглядом Стива, который замер в позе готовности к прыжку, хоть и был безоружен. Они понимали без слов: она пришла не за ними. Она пришла за сёстрами. И чтобы защитить их, им придётся напасть первыми. На ту, что когда-то была их другом. В тесной, тёмной комнате, под роковую пульсацию красного света и призрачный бой часов, готовилась ещё одна, маленькая и страшная битва. Биться предстояло не с монстром, а с пустотой, принявшей знакомое обличье, за души двух девочек, которых она пришла стереть. Комната была тесной клеткой под стробоскопом агонии. Каждое мигание красного света выхватывало из тьмы замершие фигуры: Илэс, стоящую в дверях как бездушный призрак; бледные, полные ужаса лица Одиннадцать и Кали, прижавшихся друг к другу; Хоппера, чья тень на стене казалась последним бастионом между светом и тьмой. – Я не позволю тебе их тронуть, – прохрипел Хоппер, выходя из-за стеллажа. Он не кричал. Его голос был низким, спокойным, как у человека, взвесившего все «за» и «против» и принявшего единственно возможное решение. Он встал между Илэс и девушками, широко расставив ноги, его окровавленная, могучая фигура заполнила узкий проход. В его руке блеснуло лезвие ножа. Жалкое оружие против той силы, что он видел. Но единственное, что у него было. Илэс посмотрела на него. В её пустых глазах не было ни узнавания, ни раздражения. Была лишь лёгкая, механическая помеха. – Ты лишнее, – сказала она просто. – Отойди. И взмахнула рукой. Невидимая сила ударила в Хоппера, как грузовик. Он вскрикнул, его отбросило назад, он врезался в стеллаж с оглушительным грохотом. Папки и коробки посыпались на него дождём пыльной бумаги. Боль пронзила спину, сломало ребро. Он откашлялся, на губах выступила кровь. – ХОППЕР! – закричала Одиннадцать, порываясь выйти, но Кали и Майк удержали её. Хоппер поднялся. С трудом. Опёршись на полку. Он вытер кровь с губ тыльной стороной руки. – Я сказал... не тронешь, – выдавил он. И бросился вперёд. Не с криком. Молча. Всей своей оставшейся силой, всем весом своего измученного тела. Он не пытался ударить её ножом. Он знал, что это бесполезно. Он просто налетел на неё, как бульдозер, пытаясь сбить с ног, оттеснить от двери, создать хоть какую-то помеху, затор. Илэс даже не пошатнулась. Она просто подняла руку, и он замер в полуметре от неё, поднятый в воздух невидимой хваткой, сжимающей его грудь. Нож выпал из его ослабевших пальцев. Он затрещал, пытаясь дышать. – Упрямый, – констатировала она без эмоций. – Как и все. Она сжала кулак в воздухе. Хоппер застонал. Его лицо посинело. И тут Одиннадцать не выдержала. Она вырвалась. Её сила, грубая, неотточенная, но яростная, ударила в Илэс сбоку. Это был не утончённый контроль, а взрыв отчаяния. Илэс вздрогнула, её концентрация на Хоппере дрогнула на долю секунды. Хватка ослабла. Хоппер рухнул на пол. Он вдохнул, хрипло, мучительно. И увидел, как Илэс, раздражённая теперь по-настоящему, повернулась к Оди. В её глазах вспыхнул тот самый холодный, ядовитый огонь, что был у Векны. – Хватит. Она сделала движение, чтобы швырнуть Одиннадцать в стену. И Хоппер понял. Он увидел будущее на миг вперёд: Оди, разбитую о бетон, Илэс, спокойно добивающую Кали, а потом и всех остальных. Его время кончилось. Но не его долг. Он не поднялся. У него не было сил. Но у него ещё было тело. И воля. Он собрал последние остатки сил в комок внизу живота. И подполз. Быстро, как раненый зверь, не к выходу, а к ней. К её ногам. Илэс, готовясь ударить Оди, даже не взглянула вниз. Она была богом, разбирающимся с назойливыми людишками. Хоппер обхватил её ноги руками. Не чтобы повалить. Просто чтобы удержать. Чтобы быть гирей. Чтобы отвлечь на миг. Чтобы дать Оди шанс. – Беги... – прохрипел он, и его голос был уже едва слышен. Он посмотрел на Одиннадцать. Не на Илэс. На нее. На девочку, которую он когда-то нашёл в лесу, которую он кормил вафлями, которую он считал дочерью. В его глазах не было страха. Была только просьба. И бесконечная, усталая нежность. – Джейн... беги... Илэс нахмурилась. Её раздражение достигло предела. Она посмотрела вниз на этого жалкого, цепляющегося человека. И толкнула. Не силой мысли. Просто движением ноги, к которой он цеплялся. Но это движение было подкреплено всем её могуществом. Раздался звук. Тупой, сокрушительный. Хоппер отлетел от неё, ударился о бетонную стену головой и ключицей с такой силой, что кость хрустнула громко, как выстрел. Он скатился на пол и замер. Тишина. Красный свет мигал. Раз. Два. Он лежал на боку, лицом к ним. Его глаза были открыты, но взгляд был остекленевшим, направленным в пустоту. Из разбитого виска тонкой струйкой текла тёмная кровь, смешиваясь с пылью на полу. Его грудь больше не поднималась. То могучее, грубое, неистовое сердце, которое билось так яростно за всех, кого он любил, остановилось. Он не произнёс пафосных последних слов. Не сделал героического жеста. Он просто сделал то, что должен был. Заслонил собой. Куском своего израненного, усталого тела. И умер тихо, на грязном полу архива, под мигающий красный свет, глядя в глаза своей дочери, которую только что спас в последний раз. Одиннадцать замерла. Её собственное дыхание остановилось. Весь мир сузился до этой лежащей на полу громадной, неподвижной фигуры. Не Хоппера-копa. Не Хоппера-грубияна. Папы. Её папы. И он больше не дышал. Из её горла вырвался не крик. Вырвался беззвучный, разрывающий душу вопль, полный такой вселенской, детской боли и потери, что даже бесчувственная Илэс на мгновение отвела взгляд. Майк, рыдая, пытался её удержать, но она вырвалась и упала на колени рядом с телом, её руки тряслись, не решаясь коснуться его, её слёзы капали на его застывшее лицо. А Илэс стояла над ними, холодная и чистая, как лезвие. Помеха была устранена. Теперь можно было заняться диссонансом. Но в комнате, кроме гула генератора и рыданий, теперь царило нечто иное. Не просто страх. Пустота. Пустота, которую оставил после себя человек, бывший для них всех опорой, якорем, громоотводом в любом шторме. И эта пустота была страшнее любого монстра. Потому что теперь они остались одни. Совсем одни. Илэс стояла, наблюдая за этой сценой человеческого горя с тем же холодным, аналитическим безразличием. Смерть была частью порядка. Слабые уступали место. Она сделала шаг вперёд, её внимание снова вернулось к Одиннадцать и Кали. Эмоциональный всплеск был интересен, но не отменял задачи. Но прежде чем она успела что-либо сделать, Стив поднялся. Не с криком. Медленно. Его лицо, ещё недавно искажённое шоком и виной, теперь было пустым, как выжженная земля. Он посмотрел на тело Хоппера, потом на Илэс. В его глазах не было ненависти. Было только полное, абсолютное опустошение и какое-то странное, тихое понимание. – Он всё время так и делал, – сказал Стив, и его голос был тихим, хриплым, но слышным в гробовой тишине. – Вставал между нами и всем дерьмом в мире. Даже когда мы этого не заслуживали. Даже когда мы были придурками. – Он посмотрел прямо на Илэс, будто видя сквозь неё того, кого она когда-то была. – Он и за тебя встал бы. До конца. Он так и сделал, даже когда ты перестала быть Элис. Слова Стива, такие простые, такие негероические, повисли в воздухе. Они были памятником. Не бронзовым и глянцевым, а вот таким — грубым, честным, пахнущим кровью и пылью. Памятником упрямому, ворчливому, сломанному человеку, который любил так, как умел: действием. Даже когда это действие стоило ему всего. Нэнси отвернулась, уткнувшись лицом в плечо Джонатана, её тело сотрясали беззвучные рыдания. Лукас и Дастин сидели на корточках, прижавшись друг к другу, как маленькие, потерянные мальчишки, какими они, по сути, и были. Робин просто смотрела в пол, её обычная саркастичная маска разбита вдребезги. А Одиннадцать продолжала сидеть на полу, держа его руку. Она вспоминала. Не эпические битвы. Мелочи. Как он учил её есть вафли с сиропом. Как ворчал, когда она включала громкую музыку. Как молча ставил перед ней кружку горячего какао после особенно страшного кошмара. Как его грубая ладонь лежала у неё на голове, и в этом было больше безопасности, чем во всех её силах. Как он называл её «детка» своим хриплым голосом. Он был её первым «домом» после клетки. Её первым «отцом» после Бреннера. Он не был идеальным. Он был вспыльчивым, упрямым, он не умел говорить о чувствах. Но он был. Всегда. Пока не перестал. Теперь его не было. И мир, и без того страшный и враждебный, внезапно стал бесконечно больше, холоднее и пустыннее. Защитная стена, которую она даже не осознавала до конца, рухнула. И от этого открывшегося простора ужаса и одиночества перехватывало дыхание. Илэс смотрела на их горе, и в её пустых глазах, казалось, на миг промелькнуло что-то. Не понимание. Не раскаяние. Скорее... недоумение. Как будто она смотрела на сложный, но абсолютно бессмысленный ритуал примитивных существ. Эта сильная эмоциональная связь, эта боль из-за потери одного индивидуума... в её новой, упорядоченной реальности это было атавизмом. Шумом. Но шумом настолько громким и бессвязным, что он на секунду сбивал её счёт. Она замерла в нерешительности, и в этой паузе, в этом молчаливом оплакивании на пыльном полу архива под кровавым светом, заключалась вся трагедия. Герой пал не в битве с боссом, а пытаясь хлопнуть комара у лица ребёнка. И его смерть была не героической, а ужасающе человеческой и будничной. И от этого было в тысячу раз больнее. Потому что это значило, что даже самые сильные, самые упрямые, самые любящие — не вечны. И когда они уходят, после них остаётся не слава, а тихая, невыносимая пустота и воспоминание о тёплой, грубой руке на голове, которой больше никогда не будет. Тишина, полная рыданий и пустоты, была внезапно разорвана не криком, а искажением. Илэс, всё ещё стоявшая над ними с безразличным видом, вдруг вздрогнула. Её глаза, пустые и холодные, заколебались. Не моргнули. В них, будто на испорченном экране телевизора, поплыли рябь, помехи. Яркие, болезненные вспышки не тех образов, что она создавала, а чужих, живых. Она увидела не порядок, а хаос. Вспышка: детский смех Элис на лужайке под солнцем, не под её контролем, а настоящий, беззаботный. Вспышка: лицо Хоппера, не в смерти, а живое, усталое, с полуулыбкой, когда он обнимало ее. Вспышка: взгляд Уилла в подвале, полный не страха, а понимания. «Я вижу тебя». Это были не воспоминания Векны. Это были её воспоминания. Яркие, тёплые, болезненно-человеческие. И они прорывались сквозь ледяную дамбу её новой личности, как вода через треснувшую плотину. Илэс вскрикнула — не командным тоном, а высоким, полным боли и ужаса звуком, который был до ужаса знакомым. Звуком Элис. Она схватилась за виски, её пальцы впились в кожу. Её тело выгнулось в неестественной судороге, и она рухнула на пол, рядом с телом того, чья смерть, возможно, и стала тем самым ударом, расколовшим лёд. Она каталась по пыльному полу, давясь рыданиями и криками, которые были смесью её голоса и голоса той, кого она пыталась похоронить внутри себя. Нет... нет... уйди... я не хочу... помнить... Это был не бой. Это был крах. Крайне болезненный, мучительный крах тщательно выстроенной личности под напором того, что было настоящим. Джойс, которая до этого стояла как вкопанная, рыдая над потерей Джима, резко очнулась. Материнский инстинкт, сильнее любого горя, сработал молниеносно. Она увидела своего сына, бледного и почти бездыханного на носилках рядом с Джонатаном. Увидела корчащуюся в муках Илэс-Элис, чья агония могла привлечь внимание Векны в любой момент. Увидела остальных детей, застывших в шоке. – ВСЕ! – закричала она, и её голос, сорванный и хриплый, был полон такой неумолимой решимости, что все вздрогнули. – ВЫХОД! СЕЙЧАС! ПОКА НЕ ПОЗДНО! ДЖОНАТАН, ПОМОГИ МНЕ С УИЛЛОМ! Её крик вырвал их из оцепенения. Это был приказ на выживание. Последний приказ, который бы отдал Хоппер. Джонатан, стиснув зубы, подхватил один конец носилок. Майк и Стив, почти на автомате, рванули к Одиннадцать, которая всё ещё сидела, прижавшись к телу отца. Им потребовалось усилие, чтобы оторвать её, её пальцы цеплялись за его куртку, но они подняли её, полубессознательную от горя, и потащили за собой. Лукас и Дастин подхватили под руки Кали, которая смотрела на корчащуюся сестру с ужасом и какой-то странной надеждой. Робин и Нэнси шли за ними. Они вырвались из архива в коридор, оставив позади два тела — одно мёртвое, одно умирающее для одной личности и рождающееся в муках для другой. И почти сразу же наткнулись на них. Отряд военных, услышавший крики и грохот. Они шли навстречу, осторожно, с поднятым оружием. Их лица под касками были напряжёнными. Они увидели эту толпу — окровавленных, рыдающих детей и подростков, носилки с раненым, отсутствие Хоппера и доктора Кей. – Стой! – скомандовал сержант. – Где остальные? Где объект? Где она? – Он имел в виду Илэс. Доктор Кей, наверное, уже была в их отчётах как «ликвидированная угроза» или «потерянный актив». Джойс, не останавливаясь, почти врезалась в него. – Она там! – выдохнула она, указывая назад, в тёмный проход к архиву. Её глаза горели. – И он скоро придёт! Вы хотите встретиться с ним? Тогда оставайтесь! А мы УХОДИМ! Она не стала объяснять, кто «он». В её тоне, в её глазах было достаточно первобытного ужаса, чтобы даже закалённые солдаты на миг замешкались. Они посмотрели на эту процессию — на измученные, детские лица, на кровь, на носилки — и увидели не врагов, не аномалии. Увидели беженцев. Беженцев из кошмара, который был явно больше их полномочий. Сержант обменялся взглядом с напарником. Приказ был «зачищать и задерживать». Но приказ не предусматривал... этого. И того леденящего гула, который теперь доносился снаружи здания, и странных, судорожных криков из глубины коридора. – Проводите их к запасному выходу «Чарли», – тихо сказал сержант одному из солдат. – И... постарайтесь не стрелять, если они не нападают первыми. Это был не приказ сверху. Это был человеческий жест. Последняя искра милосердия в машине войны, которая уже дала сбой. Солдаты расступились, и группа, ведомая отчаянной Джойс, потащилась дальше по коридору, оставляя позади архив, где на полу лежали двое — один навсегда, а другой в страшной, мучительной борьбе за право снова стать собой. И где-то снаружи, в мире, который медленно превращался в искажённый кошмар, Векна, должно быть, уже почувствовал сбой в своей второй половине. И скоро он придёт, чтобы восстановить порядок. Они выбрались на плац через запасной выход — не туда, где бушевал Векна и расползалась Изнанка, а на задний двор, забитый брошенной техникой и бараками. Воздух здесь был холодным, чистым, но отовсюду доносился гул — уже не только с передовой, но и отовсюду. Казалось, сама земля гудела в унисон с растущей Бездной. Они спрятались за громадным, бронированным грузовиком-эвакуатором, его холодный металл был единственной хоть какой-то защитой от открытого пространства. Джонатан и Стив бережно опустили носилки с Уиллом на землю. Шина, наскоро сделанная в архиве, промокла насквозь тёмным, алым пятном. Кровь сочилась снова. Уилл бредил. Его глаза были закрыты, но веки быстро двигались, а губы шептали что-то бессвязное. – Мама... тёмно... холодно... – бормотал он. – Я здесь, сынок, я здесь, – шептала Джойс, прижимая его холодную руку к своей щеке, но её глаза были полны беспомощного ужаса. Она не могла остановить кровь. У них не было медикаментов. Они были в ловушке. Потом его шёпот сменился. Стал более... осознанным, но от этого лишь более страшным. – Он... он идёт... не сюда... к ней... – Уилл задергался, его голова повернулась в сторону главного здания, откуда они только что сбежали. – Векна... он в её сознании... он злится... она... она борется... не даёт... не даёт ему взять контроль... но он сильнее... он прорывается... видит нас... он... Уилл закашлялся, на его губах выступила пена, окрашенная розовым. – Она... не может... долго... – выдохнул Уилл, и его голос стал слабее. – Он найдёт... через неё... найдёт всех... Одиннадцать сидела, прислонившись к колесу грузовика. Она слушала Уилла, и каждое его слово падало в её душу, как камень в пустой колодец. Она чувствовала себя выжженной. Силы, которые она тратила на барьеры, на попытки противостоять, были на исходе. Внутри была только огромная, чёрная дыра от потери Хоппера и леденящая усталость. Казалось, даже пошевелить рукой — непосильная задача. Но Уилл говорил: «Он найдёт всех». Она посмотрела на Майка, который сидел рядом, обняв её за плечи, его лицо было мокрым от слёз. На Лукаса и Дастина, которые молча, с широко раскрытыми глазами, слушали бред их друга. На Нэнси и Джонатана, пытавшихся хоть как-то помочь Джойс с Уиллом. На Стива и Робин, которые стояли на стреме, но их позы выдавали полное истощение. На Кали, которая смотрела в сторону здания, будто чувствуя эхо той внутренней битвы. Они все были на грани. Раненые, морально сломленные, безоружные. И за ними охотился демон, который мог переписать реальность. А единственная, кто могла ему хоть что-то противопоставить, сидела здесь, и в её душе не было ничего, кроме пустоты и желания просто... перестать чувствовать. – Оди... – тихо сказал Майк. – Что... что нам делать? Она посмотрела на него. В его глазах была не надежда. Была просьба. Просьба не сдаваться. Потому что если сдастся она, они все умрут. И Хоппер умёр зря. Она закрыла глаза. Искала внутри хоть что-то. Любой источник силы. Воспоминание о его руке на голове. О его голосе: «Держись, детка». Обещание, которое она дала ему когда-то: защищать их. Силы не было. Но было обещание. И долг. И та самая, дикая, животная ярость, которая поднялась в ней, когда она увидела его мёртвое тело. Ярость не против Илэс, не против Векны. Ярость против самой несправедливости мира, который отнимал у неё всё, что было дорого. Она медленно открыла глаза. В них не было прежнего огня. Была только холодная, стальная решимость трупа, который поднялся, чтобы выполнить последний приказ. – Бороться, – прошептала она, и её голос был хриплым, но твёрдым. – Пока можем. Уилл прав. Он найдёт нас. Через неё или сам. Значит... нужно встретить его. Не бежать. Не прятаться. Она посмотрела на Кали. Сестра встретила её взгляд и медленно кивнула. Она тоже была на пределе, но в её глазах горел тот же огонь — огонь жертвы, которая больше не хочет быть жертвой. – Но как? – спросила Робин. – У нас ничего нет. Одиннадцать покачала головой. – Есть мы. И есть она. – Она кивнула в сторону здания. – Если она борется... значит, она не совсем его. Значит, есть слабость. Надо... найти её. Добраться до неё. Помочь ей. Или... – она сделала паузу, – ...использовать этот разрыв. Ударить в него. Всеми силами, что у нас остались. Это был план самоубийц. Возвращаться в самое пекло. Искать сломанное оружие в логове врага, чтобы попытаться выстрелить им в своего же создателя. Шансы были нулевые. Но это было действие. А не ожидание конца за колесом грузовика, слушая, как истекает кровью их друг и рушится мир. И в этой отчаянной, безумной идее была капля того самого упрямства, которое когда-то было у Хоппера. И, возможно, это было всё, что у них теперь оставалось. *** В архив, где мигал кровавый свет и воздух был густ от пыли и боли, вошли солдаты. Осторожно, по двое, стволы автоматов скользили по теням. Они получили приказ проверить источник криков. Но, что они увидели, заставило их замереть. На полу, в луже чужой и, судя по всему, своей крови, сидела Элис. Она уже не каталась в конвульсиях. Она сидела на коленях, скрючившись, обхватив себя руками, её тело тряслось от тихих, прерывистых рыданий. Её лицо было обращено не к ним, а к тому, что лежало рядом — к массивному, неподвижному телу Хоппера. Она смотрела на него пустыми, но теперь полными какой-то немой, непонимающей муки глазами, как будто впервые по-настоящему видела то, что натворила. А в метре от неё стоял Векна. Он появился бесшумно, материализовавшись из дрожащего воздуха, как будто был здесь всегда. Его стабилизированная, чёрная форма казалась ещё более плотной, более реальной в этом пространстве. Он не смотрел на солдат. Он смотрел на Илэс. В его вертикальных щелях-глазах пылало холодное, яростное раздражение. Сбой. Непростительный сбой в самый неподходящий момент. – Объект! Руки за голову! Не двигаться! – выкрикнул сержант, его голос дрогнул лишь на миг, прежде чем взял под контроль профессиональная выучка. Винтовки нацелились на Элис. Векна даже не повернул головы. Он просто... взглянул в их сторону. Не глазами. Всем своим существом. Воздух перед солдатами сгустился, стал видимым, как дрожащее зеркало. И в следующее мгновение все выстрелы, которые они произвели, отразились. Не назад по траектории, а хаотично, с утроенной силой. Пули, словно отскочившие от невидимой, абсолютно твёрдой стены, рикошетили по комнате, впивались в стены, в стеллажи, и — в самих солдат. Раздались крики, хлюпающие звуки, тяжёлые падения тел. Через секунду в архиве стало тихо, если не считать тихого всхлипывания Элис и зловещего шипения, исходящего от Векны. Только тогда он двинулся. Не к дверям. К ней. Он присел на корточки рядом с Элис, его тёмная, холодная аура обволакивала её, как ядовитый туман. – Смотри, что ты наделала, – прошептал он, и его голос в её голове был ласковым, как лезвие бритвы. – Из-за твоей слабости погибли ещё эти... шумы. Из-за твоих сомнений он умер. – Он кивнул на тело Хоппера. – И теперь ты сидишь здесь и плачешь? Как та самая жалкая, сломленная девочка, которой ты больше не являешься. Соберись, Илэс. Сотри эти намёки. Они тебя только ранят. Вернись ко мне. Мы так близки. Он протянул свою тёмную, почти прозрачную руку, чтобы коснуться её виска, чтобы снова ввести свой порядок в её расколотое сознание.

***

А в это время, на плаце за пределами комплекса, в убогом укрытии за колесом брошенного грузовика, Уилл Байерс бредил. Его голос становился всё тише, но оттого лишь более жутким и пронзительным. Он лежал на спине, закатив глаза под полуприкрытыми веками, и шептал, словно будучи проводником, транслирующим прямой эфир из самого сердца ада. – Солдаты... зашли... пушки... он... он просто посмотрел... пули... обратно... все... все упали... – его тело вздрогнуло, будто от удара током. – Он... рядом с ней... говорит... говорит ей... про слабость... про него... про Хоппера... – слёзы, чистые и солёные, текли по вискам Уилла, смешиваясь с грязью и холодным потом. – Он... трогает её... хочет... стереть... стереть всё снова... она... она смотрит на... она слушает... она... Уилл затих, его дыхание стало едва заметным, поверхностным. Он выдохнул последние слова, прежде чем погрузиться в беспамятство: – ...борется... но проигрывает... он сильнее... он... забирает... Джойс рыдала, прижимая его холодную руку к своим губам, пытаясь вдохнуть в него хоть каплю своего тепла. Все остальные — его друзья, семья — слушали этот леденящий душу репортаж с передовой их собственного конца. Они видели картину, не видя её: Векна, восстанавливающий контроль над Илэс, методично устраняя последние следы Элис рядом с телом того, чья смерть, возможно, и стала катализатором этого краткого, мучительного прозрения. И они знали. Знали, что когда он закончит, его следующей и конечной остановкой будут они. Все, кто слышал этот шёпот умирающего мальчика, понимали с кристальной ясностью — время, выигранное смертью Хоппера и агонией Элис, истекало. Очень, очень быстро. Тишина под грузовиком была теперь нарушена только прерывистым, хриплым дыханием Уилла. Оно становилось всё тише, всё реже, превращаясь в короткие, жадные всхлипы. Восковая, неестественная бледность покрывала его лицо, делая кожу почти прозрачной, как у фарфоровой куклы. Губы посинели. Алая, липкая лужа под его изуродованной ногой медленно расползалась, впитываясь в холодную, равнодушную землю, — его жизненная сила уходила, капля за каплей, в безразличную грязь. Джойс сидела, словно вкопанная, её руки, сжимающие ладонь сына, были ледяными, несмотря на удушливый воздух. Она больше не рыдала громко. Она смотрела на его лицо с выражением такой материнской муки и абсолютного бессилия, что смотреть было невыносимо. Она машинально вытирала холодный пот с его лба тряпкой, уже давно пропитанной его же кровью, и шептала бесконечные, бессвязные слова любви и утешения, которые уже не могли долететь до его сознания. – Держись, солнышко... мама здесь... всё будет хорошо... – её голос был тонким, надтреснутым, как струна, вот-вот готовая лопнуть под непосильным грузом. И тогда Уилл открыл глаза. Не до конца. Всего лишь щелочки, затуманенные невыносимой болью и приближающимся концом. Он с трудом повёл зрачками, ища её лицо в расплывающемся мире. Нашёл. В его взгляде не было уже прежнего животного страха. В нём была лишь усталость. Невероятная, вселенская, тянущая ко дну усталость. – Мама... – прошептал он, и слово вышло беззвучным, лишь движением потрескавшихся губ. – Я здесь, сынок, я здесь, – наклонилась к нему Джойс, прижавшись лбом к его ледяному лбу, пытаясь разделить с ним этот последний холод. – Холодно... – выдохнул он, и в этом слове была вся тоска угасания. – Так... холодно... Он помолчал, собирая последние крохи сил, заставляя разум работать сквозь пелену тьмы. Его взгляд, уже теряющий фокус, скользнул по знакомым лицам, склонившимся над ним в немом ужасе: по Майку, по Лукасу, по Дастину, по Нэнси, по Джонатану, по Одиннадцать. – Ребята... – прошептал он снова, и каждое слово давалось ему с мучительным усилием, будто он вытаскивал их из самой глубины угасающего сознания, преодолевая невероятное давление. – Если... если вы выиграете... – он замолчал, закрыв глаза на долгую секунду, собираясь с духом для последнего броска. Потом снова открыл. В глубине потухающих глаз вспыхнул последний, крошечный огонёк — не надежды, уже не было места надежде, а просьбы. Просьбы, которую он должен был успеть передать, свой последний завет. – Скажите ей... – его голос стал чуть громче, отчаяннее, в нём прозвучала вся его добрая, ранимая сущность, – ...скажите ей... что я её люблю. Не боялся. Любил. Всегда. Он сказал это. И словно этой фразой исчерпал последний запас жизненных сил, отпустил последнюю нить, державшую его здесь. Его тело обмякло окончательно, стало неестественно тяжёлым. Дыхание превратилось в едва уловимое, поверхностное дуновение, как легчайший ветерок над угасающей свечой. Его рука в руке Джойс стала совсем безжизненной, холодной тяжестью. – Нет... нет, Уилл, нет, пожалуйста, нет... – забормотала Джойс, тряся его за плечи, но он уже не отвечал. Он просто лежал, маленький, хрупкий, истекающий парень, который прошёл через ад Изнанки, выжил, нашёл друзей, стал героем в своём роде, и теперь умирал от потери крови на грязной земле, потому что мир оказался слишком жестоким даже для самых добрых детей. Вокруг него все замерли, поражённые тишиной, которая гуще любого крика. Майк отвернулся, упёрся лицом в согнутую руку, и его плечи забила крупная, беззвучная дрожь. Лукас и Дастин сидели, обнявшись за плечи, и смотрели в какую-то точку в никуда, их молодые лица были мокрыми и опустошёнными. Нэнси закрыла лицо руками, её пальцы впились в кожу. Джонатан, бледный как сама смерть, просто стоял на коленях и смотрел на брата, его глаза были широко открыты и абсолютно пусты. Одиннадцать смотрела на Уилла. На того мальчика, который первым непостижимым образом попал в Изнанку. Который первый почувствовал холодное прикосновение Векны. Который всегда был немного другим, немного отдельным, но который никогда не сдавался и всегда, даже в самые тёмные времена, цеплялся за веру в хорошее. Который в самом конце, на пороге небытия, просил передать не проклятие, не месть, а любовь той, что стала орудием их врага. Его просьба была не о победе. Она была о любви. О самой простой и самой сильной вещи, которая когда-либо связывала их всех. И глядя на это угасающее детское лицо, на безутешную, разрушенную мать, на разбитых, опустошённых друзей, Одиннадцать почувствовала, как что-то внутри неё, рядом с чёрной, бездонной пустотой от потери Хоппера, медленно, неумолимо затвердевает. Это была не ярость, не всплеск сверхъестественной силы. Это было обязательство. Тяжёлое, как свинец, и острое, как сталь, обязательство перед ними. Перед Хоппером, который умер, бросившись между ними и смертью. Перед Уиллом, который умирал, всё ещё веря в них и в любовь. Перед всеми, кто ещё дышал и смотрел на неё с последней тенью ожидания. Она не могла позволить этой смерти, этой любви, этой жертве быть напрасной. Даже если в её теле не оставалось сил. Даже если разум кричал, что шансов нет. Уилл сделал последний, едва слышный выдох — тихий шелест уходящей души. Его грудь больше не поднялась. Тишина вокруг стала абсолютной, нарушаемой лишь сдавленными, безумными рыданиями Джойс, которая, наконец, осознала, что держит в руках уже не сына, а лишь его оболочку. Её тихий, разрывающий душу стон прозвучал похоронным звоном по невинности, по надежде, по ещё одному кусочку их коллективного сердца, который навсегда остался здесь, на холодной земле, под колесом брошенного грузовика, в мире, который медленно умирал вместе с ними. А его последние слова о любви к потерянной сестре повисли в отравленном воздухе как приговор и как последнее завещание — они должны были выиграть. Не для мести. Для того, чтобы эти слова не остались просто эхом в наступающей пустоте. Тишина. Не та, что была до этого — напряжённая, густая от ожидания и далёкого гула битвы. А тишина после. Тишина, которая наступает, когда что-то важное, звучавшее постоянно, как сердцебиение, вдруг обрывается навсегда. Джойс сидела неподвижно, окаменев. Она всё ещё держала его руку, но теперь её пальцы просто лежали на его холодной, восковой ладони, не пытаясь больше сжать. Она не плакала. Она смотрела на его лицо, которое стало спокойным, странно взрослым и абсолютно пустым. Все морщинки боли и страха разгладились, оставив лишь бледную маску покоя. Он просто лежал. Её мальчик. Её Уилл. Тот самый, что пропал в ту ночь и нашёлся, выжил, боролся, улыбался её завтракам, строил крепости с друзьями в подвале, рос, мечтал... и вот он здесь. На холодной, грязной земле. И больше никогда не откроет глаза. Она наклонилась и поцеловала его в лоб. Долгим, нежным, прощальным поцелуем. Её губы безостановочно дрожали. Потом она тихо, беззвучно, начала качаться на месте, всё ещё держа его руку, как будто укачивая младенца. Только младенец уже не дышал, и колыбельная звучала лишь в её разорванной душе. Майк отвернулся и упёрся лбом в холодный, грязный металл грузовика. Его тело сотрясали беззвучные спазмы, слёзы текли ручьями, оставляя грязные дорожки на щеках. Он думал о подвале. О «Кампании». О первом дне в школе после того, как Уилл вернулся. О том, как Уилл всегда был тише всех, но его молчаливое, устойчивое присутствие делало их целыми, завершёнными. Теперь эта целостность была разорвана навсегда, и рана кровоточила не меньше, чем та, что забрала его жизнь. Лукас и Дастин сидели, прижавшись друг к другу спинами, как два остова, пытающиеся удержаться от полного распада. Они не смотрели на тело. Они уставились в пустоту перед собой, их глаза были красными, опухшими и пустыми, лишёнными даже намёка на ту энергию, что обычно их переполняла. Никаких шуток. Никаких споров о «Звёздных войнах» или стратегиях D&D. Просто густая, всепоглощающая пустота, в самом центре которой лежало тело их лучшего друга. Нэнси обняла Джонатана, вцепившись в него, и они стояли так, просто стояли, глядя на эту немую сцену, их лица застыли в масках немого, окаменевшего горя. Они были старше. Они видели больше смертей, более жестоких и внезапных. Но эта... эта была другой. Это был Уилл. Их младший брат. Часть той хрупкой семьи, которая только-только начала собираться заново после всех предыдущих бед. И снова, с чудовищным треском, рухнула. Одиннадцать просто смотрела. На его бледное, как алебастр, лицо. На его тонкую, безжизненную руку в крепко сжатой руке матери. Она вспоминала, как он смотрел на неё без тени страха или отвращения, когда у неё шла кровь из носа после использования силы. Стив стоял поодаль, прислонившись к капоту, его обычно выразительное лицо было серым и постаревшим на десятилетия. Он видел смерть Мюррея. Видел, как погиб Хоппер. А теперь вот это. Маленького, беззащитного мальчика, который просто хотел жить, рисовать и играть со своими друзьями. Каждая смерть выжигала в нём что-то живое, оставляя после себя только холодную, тяжёлую пустоту и чувство чудовищной, всепоглощающей несправедливости. И в этой тишине, насыщенной невысказанной болью и отчаянием, сбывалось самое страшное. Не монстр нападал с рёвом. Не рушилось небо. Просто тихо, неотвратимо угасала жизнь. Обыденная, медицински объяснимая, и оттого в тысячу раз более страшная в своей простоте смерть от потери крови, от раны, которую никто не мог залечить. Смерть ребёнка на руках у безутешной матери, среди друзей, которые могли только наблюдать, будучи абсолютно беспомощными. Джойс наконец подняла голову. Её глаза, полные слёз, но сухие сейчас, встретились с глазами Одиннадцать. И в них не было упрёка, не было вопроса «почему ты не спасла?». Была только бесконечная, вселенская скорбь и что-то вроде... мольбы. Той же самой мольбы, что произнёс её умирающий сын. Сделайте так, чтобы это не было напрасно. Она медленно, с нечеловеческим, механическим усилием, наклонилась и закрыла ему глаза своими дрожащими пальцами. Потом, движением, полным безграничной нежности и отчаяния, сняла с себя свой потрёпанный, тёплый кардиган и накрыла им Уилла, как одеялом, стараясь укутать его, спрятать от жестокого мира его бледное лицо и ужасную, зияющую рану на ноге. И тогда, только тогда, из её сжатого горла вырвался первый звук — тихий, надрывный стон, который перешёл в крик раненой волчицы, потерявшей своего детёныша. Она схватилась за его плечи под кардиганом и зарыдала — громко, безутешно, всем своим существом, отдавая миру всю ту боль, которую только может вместить и выдержать материнское сердце. Это были рыдания по всему: по потерянным годам, по ночам у окна, по страхам, по бесконечной борьбе, по несправедливости мироздания, по пустой, застывшей комнате, которая ждала его дома, по несделанным завтрашним вафлям, по несыгранным партиям, по будущему, которое у него украли, по тому мужчине, в которого он так и не успел вырасти. Её рыдания стали саундтреком к их общему, сокрушительному поражению. И каждый, кто их слышал, понимал в глубине души, что даже если они каким-то непостижимым чудом выживут, часть их самих — самая светлая и невинная часть — навсегда останется здесь, на этом проклятом плацу, рядом с телом мальчика по имени Уилл Байерс, который любил рисовать монстров и фантастические миры, боялся тёмных подвалов, и который в самом конце, прошептал о любви к той, кто его больше не слышала. Тишина, наступившая после иссякших рыданий Джойс, была самой тяжёлой. Она не принесла облегчения, лишь подчеркнула зияющую, кровоточащую пустоту. Все сидели или стояли, словно статуи, высеченные из единого куска горя и отчаяния. Две потери. Две бездонные дыры в их маленькой вселенной, которые, казалось, вот-вот поглотят своим тяготением всё остальное, включая волю к сопротивлению. Пыль с плаца, поднятая далёкими взрывами, медленно оседала на их плечах, на волосах, смешиваясь со слезами, потом и кровью. Отдалённый гул Бездны, треск огня и эпизодические выстрелы слились в белый шум апокалипсиса, на фоне которого чётко и ясно вырисовывалась тихая, личная катастрофа их собственных сердец. Майк первым нарушил молчание. Он не плакал больше. Он просто сидел, прислонившись спиной к холодному колесу, и смотрел на Одиннадцать. Его глаза были красными, опухшими, пустыми, как выгоревшие угли. – Что... что мы будем делать теперь? – спросил он, и его голос звучал не как вопрос, требующий ответа, а как констатация глухого, беспросветного тупика. В нём не было надежды. Была лишь животная необходимость услышать хоть какой-то звук, чтобы разорвать тишину, насыщенную призраками. Все медленно, как автоматы, повернулись к Одиннадцать. К ней, к их самой сильной, к их тайному оружию, к той, что всегда, всегда находила выход даже из самых безнадёжных ситуаций. Она сидела на земле, обхватив колени, подтянув их к подбородку, её лицо было повёрнуто к накрытому кардиганом Уиллу. Она слышала вопрос Майка. Она медленно, с огромным трудом, подняла на него глаза. И в её взгляде не было знакомого им огня, не было стальной решимости, не было той яростной, почти животной силы, что билась с демогоргонами и закрывала врата между мирами. В её тёмных глазах была только пустота. Та же самая, что была у всех, но в её случае она была особенно страшной, потому что она была у последней их надежды. – Я... не знаю, – прошептала она. Слова вышли тихими, сдавленными, хриплыми, как будто каждое из них причиняло физическую боль. – У меня... почти не осталось сил. Она посмотрела на свои руки, лежащие на коленях, как будто впервые видя их — маленькие, грязные, исцарапанные, слегка дрожащие. Руки, которые могли останавливать пули, швырять автомобили и разрывать пространство, а теперь едва могли сжаться в беспомощный кулак. – И у Кали... тоже... – она едва заметно кивнула в сторону сестры. Та сидела, отвернувшись, обхватив себя руками, её взгляд был направлен куда-то внутрь, в какую-то свою собственную, не менее глубокую пропасть истощения, страха и, возможно, вины. Это признание прозвучало хуже любого сообщения о приближении армии демонов. Это было признание полного, тотального истощения. Они не просто проиграли битву. Они израсходовали всё до последней капли: физические силы, психическую энергию, запасы надежды, даже горькую ярость. Осталась только эта леденящая, парализующая душу и тело усталость и два безмолвных тела на земле, которые кричали о полной бессмысленности любых дальнейших действий. Лукас, не отрывая взгляда от грязной земли под ногами, пробормотал: – Значит... всё? Мы просто... сидим здесь? Ждём, когда оно само нас найдёт и прикончит? – А что ещё? – с горькой, абсолютно безрадостной усмешкой бросила Робин. Её сарказм, её главный защитный механизм, тоже сломался, рассыпался, оставив после себя только голую, едкую горечь. – Бежать? Куда? Вон туда, где небо рвут на части? Бороться? Чем? Силами дружбы и хорошего настроения? – Она резко кивнула в сторону накрытой фигуры. – Смотри, как замечательно это сработало до сих пор. Её слова, жестокие, циничные и оттого невыносимо правдивые, повисли в тяжёлом воздухе, как приговор. Дастин, обычно готовый парировать любой её выпад, лишь опустил голову, не находя слов. Джонатан просто закрыл глаза, словно пытаясь стереть реальность. Нэнси прижалась к нему ещё сильнее, её тело содрогалось мелкой дрожью. Они достигли дна. Абсолютного. Смерть забрала у них не только близких. Она выжгла в них волю. Волю бороться, волю верить в чудо, волю даже просто надеяться на отсрочку. Они были как загнанные, смертельно раненые звери, которые уже перестали рычать, скалить зубы и только тихо, прерывисто дышали в своём углу, ожидая последнего, милосердного или не очень, удара. И в этот момент полной, безоговорочной капитуляции духа, когда даже их самый сильный защитник сказала «не знаю», а самый острый на язык заговорил о бессмысленности любых действий, они услышали нечто, чего меньше всего ожидали. Сперва — тихий, металлический скрежет, словно огромные, ржавые шестерни сдвинулись с места. Звук шёл не с плаца, а из глубин самого здания, того самого, откуда они едва унесли ноги. Потом – воздух перед фасадом лаборатории взорвался. Не от взрыва, а от выброса чудовищной силы — резкого, сконцентрированного импульса, который вышвырнул на заваленный плитами и стеклом плац тело, завернутое в клубы пыли и обломков. Это была не грубая болванка. Элис — вернее, то существо, в которое она превратилась — приземлилась не падением, а контролируемым, пусть и жёстким ударом. Её ноги врезались в асфальт, оставив паутину трещин, но она не рухнула. Её тело, окутанное дымкой собственной телекинетической энергии, погасило инерцию, заставив пространство вокруг содрогнуться с глухим гулом. Она выпрямилась. Тяжело, с хриплым, надрывным дыханием, будто каждый вдох обжигал лёгкие. Она стояла, слегка сгорбившись, и смотрела на свои руки. Руки, измазанные в крови до локтей. Кровь была разная: тёмная, почти чёрная — его, и более алая, липкая — её собственная, сочащаяся из свежих ран, которые её тело отказывалось залечивать в пылу внутренней битвы. Она смотрела, и в её глазах, на миг очистившихся от слепой ярости, отражалось немое, животное недоумение и ужас. Из зияющего пролома в стене, откуда её вышвырнуло, медленно, величаво вышел Векна. Он не вышел — он материализовался на плацу, его чёрная форма, казалось, впитывала в себя унылый свет этого места, становясь ещё более осязаемой и чудовищно реальной. Он остановился в нескольких метрах от неё, его вертикальные щели-глазы были прикованы к её спине. – Довольно, сестра, – прозвучал его голос. Он не был громким. Он был тихим, холодным, как сталь на морозе, и проникал прямо в сознание, игнорируя уши. – Довольно этого жалкого сопротивления. Ты лишь продлеваешь страдания. Свои и их. Элис медленно повернула к нему голову. Её волосы, слипшиеся от пота и крови, падали на лицо. В её взгляде не было страха. Была исчерпанная, всепоглощающая боль и горькое презрение. – Тогда убей меня, – хрипло выдохнула она. Голос был сорванным, чужим. – Сделай это. Если я не могу быть собой... если я только его оружие... убей меня. Лучше смерть, чем быть... этим. Лучше ничего. Векна слегка склонил голову, как учёный, разглядывающий интересный, но непокорный образец. – Нет, – сказал он просто, и в этом слове была абсолютная, неоспоримая окончательность. – Ты не умрёшь. Ты научишься. Боль — лишь инструмент обучения. Страдание очищает. Я помогу тебе забыть эту слабость. Я помогу тебе увидеть истину. И в этот момент, пока её сознание, измученное борьбой, отчаянно цеплялось за его слова, пытаясь найти в них хоть какую-то лазейку, её взгляд — тот самый, которым он заставил её видеть мир через призму ненависти и охоты — скользнул мимо него. Он упал на брошенный военный грузовик в дальнем конце плаца. И она увидела. Увидела нити. Те самые тонкие, кроваво-красные нити, что она видела раньше, тянущиеся от её собственных рук к жертвам. Они были везде. Густая, пульсирующая паутина из алых волокон, сотканная из страха, боли и ненависти, опутывала весь плац. Но самые яркие, самые плотные и прочные из них... они вели не от неё. Они тянулись от Векны. Бесчисленные щупальца его воли, его контроля, его всевидящего восприятия. Они пронзали стены, тянулись в небо, уходили в землю. И несколько самых толстых, самых отвратительно живых нитей тянулись прямо к тому самому грузовику, за которым, как она теперь с леденящей душу ясностью поняла, прятались остатки её прошлой жизни. Она не просто видела угрозу. Она видела механику его власти. Она была не охотником. Она была приманкой. Его расширенным зрением. Его чутьём. Все эти дни, все эти убийства... он смотрел её глазами. Он направлял её по этим нитям, как пса по кровавому следу. А нити... они всегда вели к тем, в ком ещё теплилась надежда, кто мог представлять угрозу, кто был... связан с ней. Они были не ориентиром для неё. Они были диагнозом для него. Меткой смерти. Прозрение ударило, как удар молота по стеклу. Всё встало на свои места. Её рыдания в архиве, её мука при виде тела Хоппера — это было не прозрение её души. Это был сбой в системе. Миг, когда его контроль над её восприятием дал трещину, и она увидела правду не через его фильтры. И теперь он здесь, чтобы починить сломанный инструмент. Мысль пронеслась со скоростью света, опередив даже её инстинкт самосохранения. Если она его глаза... если эти нити — его способ видеть угрозы через неё... Значит, нужно лишить его этих глаз. Нужно разорвать эту связь самым кардинальным способом. Её тело среагировало быстрее, чем сознание успело до конца осознать чудовищность решения. Её руки, окровавленные и дрожащие, резко дернулись к собственному лицу. Но не как физический жест. Как фокус чистой, телекинетической воли. Она собрала всю остаточную силу, всю ярость, всю боль и отчаяние, и сконцентрировала их в двух невидимых, острых как бритва, щупальцах силы, нацелив их прямо в свои глазницы. Идея была проста, ужасна и абсолютна: вырвать их. Выколоть. Ослепить себя, чтобы ослепить его. Но Векна был быстрее. Гораздо быстрее. Он даже не пошевелился. Он просто... усилил давление. Воздух вокруг Элис сжался, превратившись в невидимую, абсолютно твёрдую броню. Её собственная сила, направленная внутрь, наткнулась на непреодолимый барьер из его воли, за несколько дюймов от её лица. Раздался короткий, резкий звук — будто лопнуло хрустальное стекло. Это сломалась не её попытка, а пространство вокруг неё, не выдержавшее столкновения двух грубых сил. Агония, которую она попыталась причинить себе, отразилась, ударив её по нервной системе обратной волной. Она вскрикнула — коротко, хрипло — и отшатнулась, хватаясь за голову, где взорвалась белая, ослепляющая боль. Её ноги подкосились, и она рухнула на колени, трясясь. Векна медленно, неумолимо сделал шаг вперёд. Его тень накрыла её. – Наивно, – прозвучал его голос, и в нём впервые прозвучала тонкая, ледяная нота разочарования. – Ты думаешь, твоё зрение — это просто органы? Это канал, Илэс. Прямой канал. И я контролирую его на фундаментальном уровне. Ты не можешь разорвать его физически. Ты можешь только принять его. Или... – он сделал ещё шаг, и его чёрная, бесформенная рука протянулась к её склонённой голове, – ...я заставлю его принять тебя. Снова и навсегда. Из грузовика, сквозь щели и под колёсами, за этим наблюдали. Видели, как она попыталась совершить последний, отчаянный акт самоуничтожения. Видели, как легко он её остановил. И видели, как теперь он протягивает к ней руку, чтобы стереть последние следы борьбы, последний шанс на то, что внутри неё ещё осталась Элис. А Уилл, накрытый кардиганом, лежал неподвижно, и его последняя просьба о любви висела в воздухе, становясь с каждым мгновением всё призрачнее. Векна замер, его рука зависла в сантиметрах от виска Элис. Он не стал завершать жест. Его внимание — холодное, всепроникающее, как радиация, — внезапно сместилось. Он медленно, с почти театральной преднамеренностью, повернул свою лишённую черт голову в сторону грузовика. Те самые яркие, пульсирующие нити, что вели к нему, натянулись, словно струны, на которых сыграли. Он просто... посмотрел. И в следующее мгновение шеститонный армейский грузовик сорвался с места, как игрушечная машинка. Его не отбросило в сторону — его плавно, с ужасающей, неестественной легкостью подняло в воздух, перевернуло на бок с глухим лязгом металла о плиты и мягко опустило на землю, обнажив укрывавшихся за ним людей, словно пинцетом сняв камень с муравейника. Теперь они были на виду. Все. Джойс, прижавшаяся к неподвижному Уиллу. Одиннадцать, сжавшаяся в комок. Майк, Лукас, Дастин, Нэнси, Джонатан, Стив, Робин все, кто ещё дышал. Их лица, искажённые горем, страхом и шоком, были обращены к нему. Они были грязные, окровавленные, с пустыми глазами, в которых отражался конец всего. Элис, всё ещё держащаяся за голову от отражённой боли, подняла взгляд. Ситуационный шок и ярость на миг отступили, сменившись чем-то более острым. Она увидела их. Не как мишени, не как шум в её голове. А как людей. Испуганных, сломленных, живых. И её взгляд, всё ещё затуманенный болью, автоматически скользнул по ним, схватывая детали. И тогда она увидела нити с новой, мучительной ясностью. От Векны к каждому из них тянулась яркая, ядовито-красная нить. Разной толщины, разной интенсивности свечения. К Одиннадцать — самая толстая, густая, почти физическая, как пуповина из тьмы. К Майку, к Джойс, к Джонатану — чуть тоньше, но не менее прочные. К другим — тоньше, но всё же зловещие, метящие их как собственность, как будущие точки приложения боли или орудия давления. Паутина контроля и угрозы опутывала всех. Всех, кроме одного. Её взгляд, скользя по рядам испуганных лиц, споткнулся о неподвижную фигуру под клетчатым кардиганом. На парня с бледным, как воск, лицом, который не смотрел на неё, не смотрел на Векну, не смотрел никуда. От него... не было нити. Совсем. Пространство вокруг него было свободным от этих алых щупалец. Они огибали его, словно он был невидимым камнем в потоке. Сначала мозг Элис отказался это обрабатывать. Глюк. Ошибка восприятия. Боль. Она протёрла глаза, залитые потом и слезами, заставила себя сфокусироваться. Нет. Ничего. От Векны к этому мальчику — к Уиллу Байерсу — не тянулось ничего. Ни одного волокна его внимания, его контроля, его хищного интереса. Потом её взгляд упал на лицо Джойс, прижатое к его плечу, на её пустые, застывшие в немом крике глаза. На лица его друзей — не смотревших на Векну, а смотрящих на это накрытое тело с таким выражением, которое не оставляло сомнений. И понимание пришло не как озарение, а как ледяной удар ножа под рёбра, вышибающий последний воздух. Он мёртв. Не просто ранен. Не просто в беспамятстве. Он ушёл. Его больше нет в этом уравнении. Его сознание, его душа, его присутствие, на которое Векна мог бы давить, которым мог бы манипулировать, которое мог бы ненавидеть или использовать... его не стало. Оно просто... исчезло. Исчезло из зоны досягаемости даже для этого всевидящего монстра. Она не верила. Не могла поверить. Маленький, тихий мальчик с добрыми глазами... Он, который пережил Изнанку, который всегда чувствовал его первым... Он не мог просто... лежать там, неподвижно. Это была уловка. Иллюзия. Ещё один трюк Векны, чтобы сломать их, чтобы сломать её. Но взгляд на Джойс, на её абсолютную, окаменевшую скорбь, был правдивее любых слов. Ни один живой человек не мог смотреть так на своего ребёнка. Это был взгляд в пустоту, в бездну, где уже не было ответа. И это осознание — что единственный, кто полностью вырвался из паутины Векны, сделал это только через смерть — ударило Элис с новой, парализующей силой. Это был не страх за себя. Это была окончательная, бесповоротная оценка их положения. Сопротивление, борьба, надежда... всё это вело сюда. К трупу на земле и к монстру, который даже не удосужился отметить его своей вниманием, потому что мёртвые больше не интересны. Векна, казалось, прочитал её мысли — или, что более вероятно, ощутил сдвиг в её эмоциональном поле. Он медленно вернул свой «взгляд» к ней, оставив группу людей замерзать под тяжестью его безразличия. – Видишь? – его голос прозвучал в её голове, тихий и убедительный. – Видишь конец всех иллюзий? Жизнь хрупка. Она ломается. А то, что остаётся... – он снова протянул руку, на этот раз не останавливаясь, – ...либо служит порядку, либо становится пылью. Как он. Выбирай, сестра. Пыль или сила. Забвение или... вечность со мной. Пальцы Векны уже касались её кожи у виска, и холод, исходивший от них, был не физическим, а ментальным — предвестием полного стирания, растворения в его воле. Но именно в этот миг физического контакта, когда его щупальца сознания уже готовы были вонзиться в её расколотую психику, Элис заговорила. Она не кричала. Не рыдала. Её голос был низким, хриплым от напряжения и боли, но в нём не дрогнула ни одна нота. Она говорила, глядя не на него, а куда-то сквозь него, будто адресуя слова не монстру перед ней, а самой Вселенной, законам которой он себя противопоставил. – Вечность с тобой? – она выдохнула, и в её голосе прозвучала не ярость, а ледяное, бездонное презрение. – Вечность в этом твоём... жалком, выморочном порядке? В порядке боли, страха и пустоты? Она медленно, с нечеловеческим усилием, подняла на него взгляд. В её глазах больше не было муки или непонимания. Там горел холодный, очищенный страданием огонь осознания. – Ты знаешь, что я выберу, – прошестетала она. – Я выберу то, что выбрал он. – Её кивок был едва заметен, но направлен прямо к неподвижной фигуре под кардиганом. – Я выберу забвение. Я отправлюсь на ту же частоту забвения, на ту же тихую волну, куда ушёл он. Потому что даже полное, абсолютное ничто... в миллион раз лучше, чем быть твоей сестрой. Чем быть частью этого уродства, которое ты называешь силой. Векна замер. Его рука не отдернулась, но в самой его ауре, в гуле, исходящем от него, что-то изменилось. Это был не гнев. Это было острое раздражение. Как у учёного, чей идеальный эксперимент вдруг начинает проявлять непредсказуемую, глупую волю. Элис почувствовала это изменение. И она улыбнулась. Это была не улыбка счастья или надежды. Это был оскал, обнажающий зубы, горький и торжествующий одновременно. – Ты знаешь, в чём твоя самая большая ошибка? – продолжила она, её голос набирал силу, прорезая подавленную тишину плаца. – Все твои манипуляции, весь этот психологический театр ужаса... он работал. Да. Он заставлял меня ненавидеть, бояться, сомневаться. Он заставлял меня причинять боль. Но он работал ровно до этого момента. Она сделала шаг назад, разрывая едва установившийся контакт. Её ноги дрожали, но она устояла. – До момента, когда я увидела результат. Не угрозу. Не возможную боль. А готовый продукт твоего «порядка». – Её взгляд снова скользнул к Уиллу, а затем обвёл остальных — сломленных, но живых. – Ты не создаёшь ничего нового, Векна. Ты только уничтожаешь. Сжигаешь. Превращаешь в пыль то, что не можешь контролировать. И эта пыль... она стала для меня яснее любой твоей лжи. Потому что в ней больше чести, чем во всей твоей выморочной вечности. Она выпрямилась во весь рост, игнорируя боль в теле, игнорируя истощение. Она стояла перед ним не как жертва, не как орудие, а как оппонент. Проигравший, но не сломленный. – Ты думал, что показав мне их страх, их смерть, ты сломаешь во мне последнее сопротивление? – она покачала головой, и в её волосах, слипшихся от крови, блеснул тусклый свет. – Наоборот. Ты показал мне цену победы над тобой. И я её вижу. Она высока. Но она стоит того. Потому что альтернатива... это стать тобой. И это — единственная вещь в этом или любом другом мире, которую я выберу никогда. Её слова повисли в воздухе, тихие, но чёткие, как обет. Они не были вызовом к бою. Они были отречением. Полным и окончательным. Она отказывалась играть по его правилам, отказывалась от предложенной им «силы», отказывалась даже от борьбы на его условиях. Она выбирала гибель. Свободную гибель. И для Векны, чья вся сущность была построена на контроле, на подчинении, на переплетении воль в свою паутину, это было хуже любого физического поражения. Это был акт чистого, неприемлемого неповиновения. Не бунт, который можно сломать. А тихий, окончательный уход. Хватка Векны — та незримая, душащая воля, что сжимала воздух вокруг Элис и держала её сознание на крючке, — внезапно ослабла. Не исчезла полностью, но отступила, как хищник, отстраняющий лапу от добычи, чтобы переосмыслить атаку. Давление, делавшее каждый вздох пыткой, рассеялось, оставив после себя звонкую, ледяную пустоту. Векна отступил на шаг. Его чёрная, стабилизированная форма казалась неподвижной, но в самой атмосфере вокруг него заплясали искры статического раздражения. Он молчал несколько секунд, и эта тишина была гуще любых угроз. – Хорошо, – наконец прозвучал его голос. Он не гремел. Он был тихим, ровным и оттого невыносимо чудовищным. – Ты сделала свой выбор. И он... предсказуем. Сентиментален. Жалок. Он медленно повернул свою голову, окидывая взглядом — тем самым взглядом, что пронизывал насквозь, — всю группу у грузовика, а затем поднял его к небу. К тому месту, где небо должно было быть. – Я даю вам минуту, – объявил Векна, и в его тоне внезапно появились почти театральные, леденящие душу ноты. Это был не милосердный жест. Это был расчётливый удар, последнее унижение перед финалом. – Насладитесь ей. Обнимитесь. Попрощайтесь. Посмотрите в глаза друг другу и вспомните, ради чего вы так цеплялись за эту хрупкую, тленную иллюзию жизни. Потому что через шестьдесят секунд мы начнём... выяснять. Раз и навсегда. Кто здесь настоящий король этого умирающего мира. Чья воля останется последней, звучащей в тишине. Он не стал ждать ответа. Он просто остался стоять там, не двигаясь, превратившись в чёрную, безмолвную статую, отсчитывающую последние мгновения их существования. Его присутствие было хуже любой атаки — это была констатация неизбежного конца, одетого в ледяное терпение. Элис, всё ещё тяжело дыша, почувствовала, как её колени подкашиваются. Не от страха, а от чудовищной усталости и эмоциональной бури, пронесшейся через неё. Она опустилась на одно колено, упираясь ладонью в холодный, потрескавшийся асфальт. Её взгляд инстинктивно потянулся к ним — к этим людям, чьи жизни она грозилась уничтожить, а теперь... теперь что? Она принесла им лишь отсрочку на одну минуту. И тогда, поднимая голову, чтобы встретиться с их взглядами — со страхом, с болью, с немым вопросом, — она увидела это. То, что они все боялись увидеть, но что уже было неизбежным. Бездна. Она не просто висела на горизонте гигантской, пульсирующей грозовой тучей. Она спускалась. Медленно, неотвратимо, как чудовищное одеяло из тьмы и статического хаоса. Её нижние края, состоящие из клубящихся, рваных клочев искажённой реальности, уже касались верхних этажей дальних корпусов лаборатории, поглощая их бесшумно, без взрыва, просто стирая из существования. От неё тянулись не лучи, а щупальца — длинные, извивающиеся полосы абсолютной черноты, которые размывали границы света и тени, пространства и времени. Воздух наполнился не гулом, а низкочастотным воем — звуком, который ощущался не ушами, а костями, зубами, самой дугой. Это был звук разрыва мироздания. Бездна опускалась на Хоукинс. Она опускалась на них. И в её чёрной, беззвёздной глубине, прямо над местом, где они стояли, начало разгораться багровое свечение. Как глаз гигантского хищника, открывающийся прямо над головой добычи. Это был не источник света. Это было окно. Окно в самое сердце Изнанки, в эпицентр его власти. Он не просто ждал. Он приносил своё царство с собой, чтобы уничтожить их не здесь, а там — в самом центре своей силы. Минута, которую он дал, была не милостью. Это было время, чтобы осознать весь масштаб обречённости. Чтобы увидеть, как небеса рушатся им на головы, и понять, что бежать некуда. Даже смерть, которую выбрала Элис, могла оказаться не забвением, а вечным пленением в той самой тьме, что теперь пожирала мир. Элис замерла, её дыхание застряло в горле. Все её слова, вся её отвага отречения казались теперь жалким шепотом на фоне этого апокалиптического зрелища. Она смотрела на опускающуюся Бездну, на багровый глаз в её центре, а затем — на неподвижную фигуру Векны, который ждал, как паук в центре своей паутины, пока жертвы сами не поймут, что сеть уже опутала весь мир. Минута тикала. И небо падало. Время, та самая минута, застывшая в ледяном объятии ужаса, взорвалась движением. Не паникой, не хаотичным бегством, а резким, сконцентрированным импульсом, исходившим от Элис. Она вскочила с колен, как будто её пружиной выбросило. Её усталость, её боль, её сломленность — всё это было отброшено в сторону перед лицом опускающегося неба. Она не смотрела на Векну, не смотрела на Бездну. Её взгляд, острый и ясный, как осколок стекла, был прикован к одному человеку — к Одиннадцать. Она рванулась к ней, не бегом, а каким-то странным, стремительным скольжением, словно сила, всё ещё тлеющая в ней, помогала преодолеть пространство. Она не спрашивала разрешения, не искала контакта глаз. Она упала на колени перед Оди, хватая её за плечи так крепко, что её пальцы побелели. – Слушай, – заговорила Элис, её голос был низким, быстрым, лишённым всяких интонаций, кроме жгучей срочности. – У него есть слабость. Одна. Его сила... она внешняя. Она проецируется. Но ядро... сознание... оно спрятано глубже. Чтобы победить, нужно ударить не по телу. Нужно ударить туда. – Она ткнула пальцем себе в висок, а затем резко указала на неподвижную фигуру Векны. – В его разум. В самое логово. Оди, ошеломлённая, смотрела на неё широко раскрытыми глазами, в которых плескались остатки усталости и нарастающая тревога. – Но... как? – выдохнула она. – Капсула, – выпалила Элис. – Для глубокого погружения. Как та, в которой Бреннер держал тебя. Только мощнее. Она здесь. В этой лаборатории. Я знаю, где. – Почему ты сама не можешь это сделать? – резко, с подозрением в голосе, спросила Кали, оторвав взгляд от опускающейся черноты. Она стояла рядом, её лицо было бледным, но в глазах горел острый, аналитический огонёк. – У тебя есть сила. Ты связана с ним. Почему не ты? Элис на миг закрыла глаза, и по её лицу пробежала судорога боли и чего-то ещё — стыда, отчаяния. Она снова посмотрела на них, и в её взгляде была страшная ясность. – Вы уже знаете почему, – прошептала она. Её голос сорвался. – Я... заражена. Я — проводник. Канал. Если я попробую... он увидит всё. Он перехватит контроль ещё до того, как я доберусь до его ядра. Мне нельзя даже близко подходить. Это должен сделать кто-то чистый. Кто-то... не отмеченный им. – Её взгляд снова впился в Одиннадцать. – Ты. Потом её действия стали ещё более стремительными, почти грубыми. Она отпустила Оди, резко развернулась и схватила за руку Майка, который стоял рядом, всё ещё в оцепенении. Она с силой потащила его к Оди и поставила их рядом, лицом к лицу. – Вы, – выдохнула она, глядя то на одного, то на другую. – Вы — якорь. Её якорь в этом мире. В мире чувств, а не пустоты. Вы должны быть с ней. Вы должны держать её здесь, пока она будет там. Не давая им опомниться, она уже тащила Лукаса и Дастина, ставя их рядом, формируя маленькое, растерянное кольцо вокруг Одиннадцать. – И вы, – кивнула она им. – Вы — её память. Её друзья. Её «партия». Вы тоже часть якоря. Вы должны напоминать ей, за что она борется. Не за абстракцию. За вас. Она отступила на шаг, её грудь высоко вздымалась от учащённого дыхания. Она окинула их всех быстрым, оценивающим взглядом, словно проверяя конструкцию на прочность. – Капсула. Блок два «Б». – Она произнесла слова чётко, как команду. – Рядом с кабинетом статических экспериментов. Там тяжёлая дверь с кодом. Код... – она на миг заколебалась, её лицо исказилось от внутренней борьбы с чужими воспоминаниями, – ...7-3-0-4-5-1. Идите. Сейчас же. Всей группой. Защищайте её. Доберитесь туда, погрузите её, и держите оборону, пока она не закончит. Пока она не найдёт его сердце и не разорвёт его. Она посмотрела в сторону Векны. Чёрная статуя по-прежнему стояла неподвижно, но багровый глаз в опускающейся Бездне пульсировал, как будто синхронизируясь с его ожиданием. Минута таяла на глазах. – Идите! – крикнула Элис, и в её голосе впервые зазвучала не срочность, а отчаяние. – Это единственный шанс! Единственный! Элис резко перевела взгляд с группы вокруг Оди на остальных. Её глаза, всё ещё полные нечеловеческой концентрации, скользнули по Стиву, Джойс, Робин, Нэнси, Джонатану. На их лицах читалась готовность к бою, к последней, безнадёжной схватке. Она покачала головой, резко и категорично. – Нет. Не вам, – её голос стал жёстким, командирским. – Ваша задача — прятаться. Выживать. Не вступать в бой. Ни при каких обстоятельствах. – Она посмотрела прямо на Стива, чья рука уже сжимала сломанную биту. – Ты не остановишь его битой. Ты только умрёшь. А ты, – её взгляд упал на Джойс, всё ещё сидевшую рядом с телом Уилла, – тебе нужно... выжить. Чтобы было кому помнить. Чтобы было кому рассказать, если... если это сработает.Можете пойти с Оди. Это было жестоко, цинично и абсолютно прагматично. Она отводила их с передовой, лишая даже призрачного шанса на героическую смерть. Они были не солдатами в этой битве. Они были свидетелями. Или добычей, которой нужно было продержаться как можно дольше. Затем она повернулась к Кали. Её сестра стояла чуть в стороне, её лицо было закрытой маской, но в глазах бушевала внутренняя буря. Элис подошла к ней вплотную, опустив голос почти до шёпота, чтобы его не услышали остальные, но чтобы каждое слово врезалось в сознание. – А ты, Кали... твоя задача самая важная и самая опасная, – начала она, глядя ей прямо в глаза. – Пока Оди будет искать его ядро, а я буду отвлекать его здесь, в реальности... тебе нужно будет создать иллюзию. Кали нахмурилась, в её взгляде мелькнуло непонимание. – Иллюзию? Какую? Он видит сквозь любые иллюзии. Он видит частоты, мысли... – Не такую, – перебила её Элис, хватая её за запястье. Её прикосновение было холодным, но твёрдым. – Не иллюзию для него. Иллюзию для них. – Она кивнула в сторону группы Одиннадцать, которая уже начинала двигаться, толкая друг друга, чтобы бежать к зданию. – Пока они будут пробиваться внутрь, ему не должно быть до них дела. Он должен видеть только меня. Или... должен видеть то, что ты ему покажешь. Ты должна сплести призрак. Приманку. Отвлечение. Заставь его поверить, что я всё ещё здесь, что я всё ещё борюсь с ним в открытую, что я всё ещё представляю угрозу, которую нужно немедленно подавить. Закрой его «зрение» на них. Хоть на несколько минут. Она сжала запястье Кали сильнее, и в её голосе прозвучала отчаянная мольба, которую она тщательно скрывала под слоем командного тона. – Ты умеешь прятать людей. Ты делала это годами. Спрячь теперь их не от полиции, а от демона . Создай шум в его голове. Статику на его радаре. Это единственный способ дать им время добраться до капсулы. Кали медленно кивнула, её лицо становилось сосредоточенным, аналитическим. Страх отступал перед лицом конкретной, пусть и невероятной, задачи. – Я... попробую, – прошептала она. – Но я не знаю, как долго смогу удержать его внимание, если он сосредоточится на поиске. Его сознание... оно как шторм. – Держи сколько сможешь, – сказала Элис, отпуская её руку. – А я сделаю так, чтобы у него были причины не отвлекаться. Она отступила от Кали, её взгляд снова устремился к Векне. Чёрная фигура по-прежнему стояла неподвижно, но теперь казалось, что он не просто ждёт — он впитывает их страх, их спешку, их шёпот, как нектар. Багровый глаз Бездны над его головой сузился, словно фокусируясь. Минута истекла. И в ту же секунду, когда последняя воображаемая песчинка упала в незримый циферблат, Векна медленно поднял руку. Не для атаки. Для начала спектакля. Элис глубоко вдохнула, выпрямилась и шагнула вперёд, навстречу ему, оставляя за спиной двух групп — тех, кто должен был бежать и сражаться в другом измерении, и тех, кто должен был прятаться и выживать. Она шла одна, намеренно отдаляясь от всех, чтобы стать единственной, самой яркой мишенью в его поле зрения. Битва за секунды началась. Тишина, натянутая как струна, лопнула. Не с грохотом, а с леденящим душу щелчком в самой ткани реальности. Векна опустил руку. И пространство между ним и Элис взорвалось. Это была не физическая волна. Это был удар чистой воли, искажающей материю. Асфальт под ногами Элис вздыбился, как океанская волна, грозясь поглотить её. Она не отпрыгнула — она оттолкнулась, использовав всплеск собственной телекинетической силы не как щит, а как трамплин. Её тело метнулось в сторону, в облако пыли и обломков, поднятых с плаца. Она не атаковала в ответ. Она создавала помехи. Хаос. Камни размером с кулак зависли в воздухе и со свистом понеслись не в Векну, а в пустые окна здания, в трубы, в остатки фонарей — создавая грохот, треск, визуальный шум. «Отвлекай его», — пронеслось в её голове её же собственное повеление. С другой стороны, Кали зажмурилась. Её лицо исказилось от напряжения. Она не поднимала руки, не жестикулировала. Она погрузилась внутрь себя, в ту часть сознания, что умела прятать, маскировать, создавать мираж на грани восприятия. От неё к Элис протянулся невидимый мост. Не силы, а иллюзии. Вокруг настоящей Элис, мелькавшей в клубах пыли, замерцали ещё три её двойника — фантомы, сотканные из воспоминаний Кали, из страхов и ярости самой Элис. Они двигались не синхронно, а с разной скоростью, бросались в разные стороны, поднимали свои собственные, несуществующие бури из щебня. Это был псионический «шум», призванный затуманить сенсоры Векны, сделать его атаки менее точными. И это сработало. На миг. Векна, который уже начал было поворачивать голову в сторону убегающей к зданию замер. Его глазы метнулись от одной фигуры Элис к другой. Он не был обманут. Он был раздражён. Как мастер, которому мешает назойливая мушка. Один из фантомов взмыл в воздух, имитируя мощный прыжок. Векна даже не взглянул. Просто сжал пространство вокруг того места, где фантом должен был оказаться. Воздух с громким хлопком схлопнулся, раздавив бы любого живого человека. Фантом растворился без звука. Но пока он это делал, настоящая Элис, прижавшись к груде бетонных плит, выбросила сокрушительный телекинетический импульс прямо в основание огромной, ржавой вышки с прожекторами, стоявшей с краю плаца. Металл завизжал. Вышка, словно в замедленной съёмке, начала крениться. Не на Векну. Она падала по дуге, прямо на то место, где он стоял, создавая массивную, шумную, физическую угрозу, которую нельзя было игнорировать. Векна наконец пошевелился. Он не отступил. Он поднял руку, и падающая многотонная конструкция замерла в воздухе в нескольких метрах над землёй, застывшая в паутине его контроля. На долю секунды его внимание было полностью приковано к этому грубому, материальному объекту. Этого было достаточно. Группа Одиннадцать исчезла в чёрном провале разбитых дверей лаборатории. Кали, с лицом, искажённым от напряжения, выдохнула, и два оставшихся фантома Элис бросились вперёд с безмолвным криком, создавая видимость отчаянной, самоубийственной атаки. Векна разжал пальцы. Замершая вышка с оглушительным рёвом рухнула на землю, поднимая новое облако пыли и обломков. Он шагнул сквозь него, не обращая внимания. Его «взгляд» скользнул по фантомам, и они испарились, как капли воды на раскалённой сковороде. Его фокус снова нашёл настоящую Элис. Теперь в нём не было раздражения. Было холодное, безразличное понимание. – Жалкие уловки, – прозвучал его голос прямо в её черепе, перекрывая грохот. – Ты тратишь последние силы, чтобы дать им несколько лишних шагов. На что ты надеешься? Что они найдут в этих руинах? Игрушку, которая остановит меня? Элис вышла из-за укрытия. Она тяжело дышала, из носа текла струйка крови — знак перегрузки. Но она стояла прямо. – Надеюсь, что они найдут правду, – хрипло сказала она. – Ту, которую ты так тщательно скрываешь. Что ты не бог. Ты просто... очень сильный паразит. И у каждого паразита есть хозяин, которого он боится. Она снова бросилась в сторону, не атакуя, а заставляя его следить за ней, оттягивая время. Векна не стал её преследовать. Он просто протянул руку в сторону здания, куда скрылась группа. И тогда опускающаяся Бездна ответила. Из багрового глаза в её центре вырвался не луч, а поток... ничего. Полосы искажённой реальности, чёрные как сажа и холодные как космос, устремились к лаборатории. Они не взрывали стены. Они стирали их. Кирпич, бетон, арматура — всё просто рассыпалось в мелкую, беззвучную пыль, открывая внутренние помещения, как вскрытый муравейник. Здание начало буквально растворяться под этим взглядом. Элис вскрикнула — не от страха, а от ярости бессилия. Она собрала всю оставшуюся силу и швырнула в Векну сгусток энергии, вырванный из самой земли под ногами. Это был отчаянный, яростный удар. Векна наконец отреагировал на неё напрямую. Он развернулся и встретил атаку не щитом, а... поглощением. Чёрная дыра его формы вобрала в себя телекинетический импульс, даже не дрогнув. А затем ответил. Воздух вокруг Элис снова сжался, но на этот раз не как барьер, а как гигантская, невидимая кувалда. Удар пришёл со всех сторон одновременно. Она услышала, как хрустнуло её собственное ребро. Её отбросило через весь плац, она перекувырнулась в воздухе и врезалась в бок перевёрнутого грузовика с таким усилием, что металл прогнулся. Она рухнула на землю, пытаясь вдохнуть, но её лёгкие не слушались. Векна медленно пошёл к ней, игнорируя продолжающееся растворение лаборатории. Его интерес к беглецам, казалось, угас. Теперь его занимала только эта последняя, непокорная частица в его уравнении. – Ты говорила о забвении, – его голос был тише, интимнее, ужаснее. – Позволь же я покажу тебе его преддверие. Элис, через туман боли, видела, как багровый свет из Бездны начинает литься на неё, холодный и тягучий, как смола. Она попыталась пошевелиться, но её тело не слушалось. Она прошептала что-то, но даже она не расслышала своих слов. Это могло быть именем. Или проклятием. Или молитвой. Битва за секунды продолжалась. Но для неё время, казалось, истекало.

***

Грохот распадающегося здания преследовал их, как дыхание чудовища. Потолки сыпались гипсом и искрами с оборванных проводов, стены колебались, обнажая рваные раны коммуникаций. Майк, не отпуская руки Оди, тащил её за собой, проклиная каждый поворот, каждую дверь, которая оказывалась заваленной. Лукас и Дастин бежали сзади, отшвыривая мелкие обломки, их лица были бледны от ужаса, но глаза горели решимостью. Стив и Джонатан замыкали шествие, постоянно оглядываясь на чёрные щупальца Бездны, которые методично пожирали коридоры позади них. – Здесь! – закричал Дастин, указывая на тяжёлую стальную дверь с потухшим цифровым замком. – Блок 2Б! Статические эксперименты! Майк подбежал, набрал дрожащими пальцами код, который Элис выкрикнула: 7-3-0-4-5-1. Раздался резкий щелчок, и массивная дверь с шипением отъехала в сторону, открывая тёмное помещение, пахнущее озоном и сталью. Внутри, в тусклом свете аварийных ламп, стояла она. Капсула. Похожая на ту, в которой выросла Одиннадцать, но больше, массивнее, словно саркофаг из полированного металла и толстого стекла. Внутри плескалась темно-зелёная, почти чёрная жидкость. К ней тянулись жгуты проводов и шлангов, некоторые были оборваны, некоторые — всё ещё мерцали тусклыми индикаторами. Оди замерла на пороге, её охватил леденящий приступ дежавю. Здесь, в подобной машине, она провела детство. Здесь её лишали имени, личности, всего, кроме силы. Теперь ей предстояло добровольно вернуться в эту жидкостную могилу. – Нет времени, Оди! – тряхнул её за плечо Майк, его голос сорвался. – Мы тебя прикроем! Она кивнула, словно в трансе. Действия стали автоматическими. Стив и Джонатан ухватились за массивный рычаг крышки. С глухим стоном гидравлики стеклянный купол медленно поднялся, выпустив волну странного, химического запаха. Оди сбросила рваные кроссовки, не глядя на испуганные лица друзей. Она поставила ногу на холодный металл бортика, потом другую. Жидкость под ней казалась бездонной. – Якорь, – прошептала она, обернувшись к Майку, к Лукасу, к Дастину. – Не отпускайте. – Ни за что, – хрипло сказал Майк, и в его глазах стояли слёзы, но он улыбнулся самой кривой и самой искренней улыбкой в своей жизни. Оди глубоко вдохнула, зажала нос и шагнула вперёд, погружаясь в ледяную, густую темноту. Жидкость обняла её, залила уши, нос, глаза. Звуки внешнего мира — грохот, крики, голоса — исчезли, сменившись гулкой, давящей тишиной собственного сердца. Она закрыла глаза, отпустила последние остатки контроля над телом и направила всё своё сознание, всю свою ослабевшую силу — не вовне, а внутрь. Не в поисках кого-то в Изнанке. А по следу той самой, самой прочной, самой отвратительной нити, что тянулась от Векны к ней самой. Она пошла обратно по каналу его внимания, по тропе его ненависти, как вирус, проникающий в систему. Тьма за веками сменилась другим видением. Не пейзажем Изнанки. Бесконечным, пульсирующим лабиринтом. Это был не лабиринт из стен. Это был лабиринт из воспоминаний, искажённых болью, обид, детских кошмаров, взрослой ярости. Это был разум Генри Крила. И она была внутри него. Здесь не было земли под ногами. Не было воздуха. Не было направления. Одиннадцать плыла, вернее, парила в океане чистой, структурированной тьмы. Это не была пустота Изнанки. Это было нечто более упорядоченное и оттого бесконечно более чудовищное. Вокруг неё проносились не образы, а концепты, оформленные в визуальные всплески. Вот — бесконечный коридор с закрытыми дверями, откуда доносится плач. Вот — зеркало, в котором её отражение корчится и плавится, превращаясь в чёрную дымку. Вот — стеклянная банка с пауком, который раз за разом пытается выбраться, но стенки всегда оказываются выше. Она не смотрела на них. Она сосредоточилась на нити. На той самой толстой, пульсирующей, красной нити, что связывала её с ним и теперь вела её глубже, в самое сердце этого психологического ада. Она была якорем в этом безумии и одновременно тропой, по которой она должна была пройти. Лабиринт реагировал на её присутствие. Концепты оживали, превращаясь в ловушки. Из дверей вырывались тени с чертами лиц её друзей, но их глаза были пусты, а рты растянуты в беззвучных криках. Зеркало размножалось, окружая её со всех сторон, искажая её образ, пытаясь убедить её, что она — такая же, как он. Паук из банки вырастал до размеров дома, его чёрные, блестящие лапы пытались опутать её. Оди не боролась с ними напрямую. Она проходила сквозь. Её сила была слаба, но её воля, подогреваемая образом бледного лица Уилла под кардиганом, тёплого прикосновения руки Майка, была закалена как сталь. Она просто отрицала реальность этих ловушек. "Ты не настоящий", — думала она, глядя на тень Майка, и тень рассыпалась в пыль. "Я не он", — шептала она зеркалам, и они трескались. "Я не боюсь тебя", — бросала она гигантскому пауку, и он съёживался, возвращаясь в свою банку. Она шла глубже. Температура падала. Концепты становились более абстрактными, более болезненными. Вот — бесконечно повторяющийся кадр: рука матери отстраняется от ребёнка. Вот — тиканье часов, которое сливается с ударами сердца, ускоряясь, пока не превращается в невыносимый визг. Вот — белый, стерильный кабинет, где мальчик сидит перед зеркалом в одних лишь звукопоглощающих наушниках, и на него смотрят десятки безликих учёных. И каждый раз, проходя мимо, Одиннадцать не просто отвергала эти образы. Она впитывала их боль. Она понимала. Это не было оправданием. Это было понимание мотора, который вращал эту чудовищную машину ненависти. Генри не родился монстром. Его сделали. Холодом, отвержением, страхом, болью. Но вместо того чтобы сломаться, он взял эту боль, эту пустоту, и возвёл её в абсолют. Сделал своим богом. И тогда она увидела его. Не Векну. Мальчика. Генри. Он сидел посреди бесконечной, пустой белой комнаты. Не той, что в Хоукинсской лаборатории. А той, что он построил себе в сознании. Абсолютно чистой, абсолютно тихой, абсолютно изолированной. В этой комнате не было боли. Но в ней не было и ничего другого. Ни любви, ни тепла, ни цвета, ни звука. Только белый шум вечного одиночества и контроль над ним. Он сидел, скрестив ноги, спиной к ней. Маленький, хрупкий, в той самой больничной пижаме. Это было его уязвимое место. Не физическое. Не силовой резервуар. Это была рана. Первородная рана отвержения, вокруг которой он выстроил всю свою чудовищную, всепоглощающую идеологию пустоты и порядка. Его крепость была построена вокруг этой раны, чтобы защитить её. Но сама рана и была ключом. Оди остановилась на краю этой белой комнаты. Она не решалась войти. Она знала, что если он почувствует её здесь, в самом святилище своего эго, реакция будет мгновенной и сокрушительной. Её физическое тело было уязвимо в капсуле. Её сознание здесь могло быть стёрто или захвачено. Но она также знала, что другого шанса не будет. Она сделала шаг вперёст. Белая комната содрогнулась. Генри медленно повернул голову. Его глаза были не вертикальными щелями, а обычными, человеческими, но пустыми, как два высохших колодца. В них не было ни удивления, ни гнева. Было лишь холодное, безразличное любопытство, как у ребёнка, рассматривающего неизвестное насекомое. – Ты зашла слишком далеко, – прозвучал его голос. Тихий, детский, но несущий в себе всю тяжесть веков одиночества. – Здесь тебе не место. Здесь нет ничего для тебя. Только тишина. Оди почувствовала, как ледяной холод этой пустоты начал проникать в её собственную сущность, угрожая погасить то, что делало её Джейн,Оди, Одиннадцать. Она устояла, вспомнив тепло руки Майка. – Здесь нет ничего и для тебя, Генри, – сказала она, и её голос в этом пространстве звучал странно громко и чисто. – Только стены. Которые ты построил сам. Он смотрел на неё, не мигая. – Стены защищают. – От чего? – настаивала Оди, делая ещё шаг. Белый пол под её ногами покрылся тончайшей паутиной трещин. – От боли? Она уже здесь. Она заполняет каждую молекулу этого места. Ты не защитился. Ты просто... законсервировал её. Замуровал себя внутри неё. Лицо мальчика дрогнуло. Впервые. В его пустых глазах что-то мелькнуло — не гнев. Смущение. Как будто кто-то произнёс запретное слово. – Ты ничего не понимаешь, – прошептал он, и в его голосе впервые прозвучала не идеальная холодность Векны, а что-то хрупкое, детское. – Они... все они... они лгали. Говорили о любви, о семье, о добре. А на деле... только боль. Только контроль. Я просто... принял правила. Я стал лучше в этой игре. Я стал правилом. Оди была уже в нескольких шагах от него. Она видела, как его маленькие плечи напряглись. Комната вокруг них начала терять стабильность. Белые стены потемнели, на них проступили тени, завыл ветер забвения — его защитные механизмы, его «иммунная система» сознания, активировались. У неё не было времени на терапию. Не было времени жалеть его. Но у неё было понимание. И оно было оружием. – Игра? – повторила она, и в её голосе зазвучала не жалость, а суровая правда. – Ты не играешь, Генри. Ты просто повторяешь. Ты стал тем, от чего бежал. Ты стал своим отцом. Своими мучителями. Ты строишь тот же самый холодный, контролирующий порядок, который они пытались построить на тебе. Только в большем масштабе. Ты не изобрёл ничего нового. Ты просто стал самым большим пауком в банке. БА-БАМ. Словно гигантский колокол ударил где-то в основе мироздания. Белая комната затрещала по швам. Лицо Генри исказилось. Не яростью Векны, а чистой, невыносимой, детской обидой. Обидой, которую он копил десятилетиями, которую превратил в топливо для своей мощи. Её слова не атаковали его силу. Они атаковали смысл его существования. Его самооправдание. – МОЛЧИ! – крикнул он, и его голос наложился на рёв Векны извне. Он больше не был мальчиком. Его форма затрепетала, начала размываться, превращаясь обратно в чёрную, бесформенную тень. Но было уже поздно. Одиннадцать нашла слабое место. Не точку для удара силой. Трещину в его самоидентификации. И теперь, пока его сознание металась между обидой ребёнка и гневом, она могла попытаться сделать то, для чего пришла. Она закрыла глаза и, игнорируя нарастающую бурю в сознании Генри, протянула свою собственную, хрупкую нить сознания не к нему, а сквозь него. К тому, с чем он так отчаянно боролся, но что всё ещё было где-то там, в самой глубине. К воспоминанию не о боли. К воспоминанию о том, что было до. К единственному мгновению чистоты, которое, возможно, у него когда-то было. Или к тому, что могло бы им быть, если бы всё пошло иначе. Она искала не сердце монстра. Она искала семя человечности, которое он так старательно выжигал в себе. Чтобы показать ему его. И тем самым разорвать его изнутри. Оди замерла, её внутреннее протягивание остановилось в воздухе, отяжелевшем от внезапной, леденящей тишины. Буря в белой комнате утихла так же резко, как и началась. Искажённая тень, в которую начал превращаться Генри, снова сжалась, обрела чёткие контуры. Но это был уже не хрупкий мальчик в пижаме. Перед ней стоял всё тот же Генри, но его поза была иной — прямая, уверенная. Пустота в его глазах сменилась холодным, бездушным интеллектом. На его губах играла тонкая, почти невидимая улыбка. Улыбка хищника, в чью ловушку только что ступила добыча. – Ты попала в мою ловушку, Одиннадцать, – сказал он. Его голос был всё ещё тихим, но теперь в нём не было и тени детской хрупкости. Это был голос расчётливого архитектора. – Ты думала, что найдёшь раненого ребёнка в сердце монстра? Жалкую, одинокую душу, которую можно спасти одним тёплым словом? Как это... сентиментально. И как предсказуемо. Он сделал шаг вперёд. Белая комната вокруг них не треснула. Наоборот, она стала ещё белее, ещё чище, ещё более абсолютной в своей стерильности. Стены отодвинулись, превратив пространство в бесконечную, пустую плоскость. Ни тени. Ни звука. Только они двое. – Я позволил тебе пройти через лабиринт. Позволил тебе увидеть мои «воспоминания». Мою «боль», – он произнёс это слово с лёгким презрением. – Я создал для тебя идеальную карту. Карту, ведущую прямо сюда. К этому... «уязвимому месту». Потому что это и есть моя сила, Одиннадцать. Не просто телекинез. Не просто управление реальностью. Это контроль над повествованием. Понимаешь? Он обвёл рукой бескрайнюю белую пустоту. – Мир — это хаос. Боль, страх, любовь, предательство — всё это случайный шум. Я навожу в нём порядок. Я создаю историю, в которой всё имеет смысл. Мою историю. И в этой истории, боль — не слабость. Это фундамент. Отвержение — не травма. Это откровение. Одиночество — не проклятие. Это сила. А такие, как ты... вы — просто персонажи. Предсказуемые, сентиментальные персонажи, которые всегда идут по проторенной тропе сострадания, надеясь найти «добро» даже в самом сердце тьмы. Оди почувствовала, как холод проникает в самое ядро её сознания. Это был не физический холод. Это было осознание. Он не обманул её, подсунув фальшивые воспоминания. Он показал ей правду. Но правду, встроенную в его собственную, чудовищно искривлённую логику. Он переписал значение своей боли, превратив её из раны в оружие, из слабости в догму. И теперь, следуя по тропе этой боли, она пришла не к его слабому месту, а прямо в центр его силы — в место, где его контроль над собственным сознанием был абсолютен. – Ты искала семя человечности? – продолжил Генри, его улыбка стала чуть шире. – Его нет. Я выжег его. Превратил в пепел и развеял по ветру. То, что ты приняла за слабость, — это просто... архитектурная деталь. Декорация, чтобы заманить таких, как ты. Тех, кто всё ещё верит в старые, сломанные сказки. Он протянул к ней руку. Не для атаки. Как бы приглашая. – А теперь, когда ты здесь... ты стала частью моего повествования. Самой интересной его частью. Сила, подобная моей, но закованная в хрупкие, человеческие цепи чувств. Я мог бы просто стереть тебя. Но это было бы расточительно. Вместо этого... я предлагаю тебе выбор. Отбрось эти цепи. Откажись от этой иллюзии «любви», «дружбы», «якоря». Позволь мне показать тебе истинный порядок вещей. Порядок, в котором сила не растрачивается на защиту хрупкого, а используется для его... переустройства. Мы могли бы быть не просто сёстрами. Мы могли бы быть основателями. Творцами новой реальности, где такие, как Уилл Байерс, не умирают жалко на грязной земле, а просто... никогда не рождаются в мире хаоса. Его слова висели в воздухе, обволакивая её сознание, как ядовитый газ. Они были ужасны не своей жестокостью, а своей логикой. В его извращённой вселенной они имели смысл. И самая страшная часть заключалась в том, что часть её — та самая, что была воспитана в лаборатории, та, что знала только боль и силу, — откликалась на этот призыв. Это был путь без боли. Без потерь. Без этой невыносимой тяжести в груди, когда смотришь на мёртвого друга. Оди стояла, скованная ледяным пониманием своего поражения. Она не нашла его слабость. Она загнала себя в ловушку его силы. И теперь он предлагал ей не смерть, а... ассимиляцию. Стать частью его безупречного, чудовищного порядка. Её взгляд упал на её собственные руки — прозрачные в этом пространстве. Она вспомнила руки Майка, тёплые и крепкие. Голос Дастина, спорящего о чём-то неважном. Улыбку Лукаса. Неловкое молчание Хоппера. Рыдания Джойс. И последний шёпот Уилла о любви. Они были её якорем. Но в этой белой, абсолютной пустоте, под холодным взглядом Генри, они казались такими далёкими. Такими хрупкими. Такими... незначительными против вечности и порядка, которые он предлагал. Она подняла на него глаза. В её собственном взгляде не было уже прежней уверенности. Была усталость. И страх. И вопрос. Ловушка захлопнулась. И теперь ей предстояло выбрать, как в ней умереть — как человек или как часть нового бога. На плацу время, казалось, загустело до состояния сиропа. Элис сидела , с трудом удерживая равновесие, каждое дыхание обжигало сломанные рёбра. Перед ней Векна был неподвижен, как изваяние из чёрного обсидиана. Её последний, отчаянный бросок иссяк, оставив после себя только ледяную пустоту и понимание неизбежного. И вдруг он пошевелился. Резко, без каких-либо прелюдий, он поднял свою руку. Но не в её сторону. Он повернулся, его профиль нацелился на полуразрушенное здание лаборатории, из которого до сих пор доносились отдалённые звуки борьбы и хруст ломающихся перекрытий. Его рука сжалась в кулак. Медленно, с демонстративной, театральной жестокостью. Не было вспышки света. Не было оглушительного грохота. Просто... отзвук. Глухой, сдавленный хруст, донёсшийся сквозь стены, словно кто-то раздавил гигантскую скорлупу. И следом — короткий, оборванный крик. Мужской. Полный не боли даже, а шока, непонимания. Элис застыла. Её сердце на миг остановилось, а потом забилось с такой силой, что она почувствовала привкус крови во рту. Она не видела, кого это было. Но она знала. Это был не просто разрушительный импульс. Это был целенаправленный, точный удар по одному человеку. Векна почувствовал угрозу изнутри здания и... устранил её. Как мастер, отщипывающий занозу. –Нет, — прошептали её губы беззвучно. Кто? Майк? Джонатан? Стив? Кали, пытавшаяся поддерживать иллюзию? Её разум метнулся, перебирая лица, и с каждой картинкой холод внутри нарастал. Векна медленно разжал кулак и снова повернулся к ней. В его глазах плясали отсветы багрового света, падающего сверху. Он не сказал ни слова. Ему не нужно было. Сам жест был красноречивее любой насмешки: Смотри, как я давлю твоих муравьёв, пока ты бессильно сидишь здесь. А потом её взгляд, почти против воли, рванулся вверх. Бездна. Она была уже не на горизонте. Она была здесь. Гигантское чёрное полог, сотканное из статического хаоса и немой ярости, опустилось так низко, что его нижние, клубящиеся края почти касались крыш уцелевших построек по краям плаца. Весь мир сузился до этого клочка асфальта под непроглядным, пульсирующим саваном. Воздух стал тяжёлым, густым, им было почти невозможно дышать — он не содержал кислорода, а был наполнен мелкой, невидимой пылью распадающейся реальности. Элис почувствовала, как её собственная, уже ослабевшая связь с силой Векны задёргалась, словно порванный провод под напряжением. Бездна не просто приближалась физически. Она меняла саму частоту реальности, подстраивая её под себя, под него. Здесь, в этом эпицентре, его контроль скоро станет абсолютным. А её способность сопротивляться — исчезнет полностью. Она сидела, зажатая между двумя неизбежностями: неподвижным монстром перед ней и падающим небом над головой. А где-то в рушащемся здании, возможно, уже лежал мёртвый друг. Векна снова сделал шаг к ней. На этот раз его движение было неторопливым, почти церемонным. Спектакль подходил к концу. Отвлекающие манёвры закончились. Пришло время для финального акта. Для демонстрации того, кто здесь настоящий король. А над ними, с почти слышимым, давящим гулом, опускалась последняя завеса.

Внутри Блока 2Б

Воздух был густ от запаха пыли и страха. Лукас и Дастин, прижавшись спинами к холодной металлической стене капсульной, держали наготове импровизированное оружие — кусок арматуры и огнетушитель. Стив стоял у входа в помещение, вслушиваясь в жуткую симфонию разрушения, доносившуюся из коридора. Джонатан обхватил руками Джойс, которая сидела на полу, прислонившись к стене, её взгляд был пуст, уставлен куда-то внутрь себя, в то место, где ещё минуту назад был её сын. Майк стоял прямо у капсулы. Его ладони были прижаты к холодному стеклу, сквозь которое едва просматривалась тёмная, неподвижная фигура Одиннадцать, погружённая в жидкость. Её лицо было спокойным, почти безмятежным, если не считать лёгкой гримасы концентрации. Он шептал ей что-то, бессвязные ободряющие слова, обещания, мольбы — всё, что приходило в голову, лишь бы этот контакт, эта хрупкая нить, казалось, держалась. И тогда он услышал. Не грохот. Не взрыв. Щелчок. Тихий, сухой, отчетливый, будто лопнула туго натянутая струна где-то в самом основании мироздания. Звук пришёл не снаружи. Он прозвучал... внутри капсулы. Или, казалось, прямо у него в голове. В ту же секунду все индикаторы на панели управления капсулой, которые до этого мигали неровным, тревожным светом, погасли. Разом. Абсолютно. Тишина, воцарившаяся после звука, была страшнее любого рёва. И ещё кое-что изменилось. Лицо Одиннадцать за стеклом... расслабилось. Совершенно. Все мускулы, все морщинки напряжения ушли. Выражение стало пустым, гладким, как у куклы. И её тело... оно не просто оставалось неподвижным. Оно словно обмякло, потеряв ту последнюю долю внутреннего напряжения, которое отличает живое от неживого даже в покое. – Оди? – прошептал Майк, и его голос прозвучал оглушительно громко в этой новой тишине. Никакого ответа. Ни движения ресниц. Ни пульсации в виске, которую он старался разглядеть сквозь мутную жидкость. – Оди! – он уже крикнул, ударив ладонью по стеклу. Лукас и Дастин обернулись. Стив оторвался от дверного проёма. – Майк? Что случилось? Но Майк уже не слушал. Дикий, животный ужас, холоднее всего, что он когда-либо чувствовал, схватил его за горло. Он ухватился за массивный рычаг сброса крышки. – Помогите! Вытаскиваем её! Сейчас же! Их мозги отключились, сработали инстинкты. Стив и Джонатан бросились к рычагу. Втроём они навалились на него. Гидравлика, лишённая питания, сопротивлялась, потом сдалась с пронзительным скрипом. Стеклянный купол с шипением стравливаемого давления медленно поднялся. Зловонный, химический пар ударил им в лица. Майк, не раздумывая, сунул руки в ледяную жидкость. Он нащупал её плечи, обхватил их и потащил к себе. Тело было ужасающе тяжелым и безвольным. Стив и Джонатан схватили её под руки, помогая вытащить. Они уложили её на холодный металлический пол. Вода с неё хлынула ручьями, смешиваясь с пылью и кровью на их руках. Майк упал на колени перед ней. – Оди? Джейн? – он тряс её за плечо, похлопывал по щеке. Его пальцы потянулись к её шее, ища пульс. Кожа была ледяной, неестественно гладкой. Тишина. Полная, бездонная тишина в ответ на его прикосновение. Его пальцы скользили по мокрой коже, не находя ни малейшей, знакомой, жизнеутверждающей пульсации. Он приложил ухо к её груди, закрытой мокрой майкой. Ни звука. Ни вздоха. Ни биения. – Дыши! – закричал он, и его голос сорвался в истерический визг. Он начал делать искусственное дыхание, давя на её грудь с силой, от которой хрустели её рёбра, но он не слышал этого, слышал только нарастающий звон ужаса в собственных ушах. Лукас и Дастин стояли, как вкопанные, их лица побелели. Дастин медленно опустился на корточки, его губы беззвучно шевелились. Стив оттащил Майка, грубо, но необходимо. – Майк, остановись. Остановись! – НЕТ! – заревел Майк, вырываясь. – Она не может! Она не может просто... щёлкнуть и всё! Но он позволил Стиву оттащить себя, потому что сам видел. Видел её лицо. Это было не лицо спящей. Не лицо человека без сознания. Это было лицо ничего. Пустота, которую он видел раньше только на мёртвых. Джойс, наконец, оторвала взгляд от пустоты и посмотрела на сцену. Её глаза, полные собственного горя, встретились с лицом Майка, искажённым новой, свежей агонией. И в них вспыхнуло понимание, ещё более горькое, чем её собственная потеря. Она тихо вскрикнула и закрыла рот ладонью. Майк снова подполз к Оди, но теперь уже не тряс её. Он просто взял её холодную, безжизненную руку в свои. Его тело содрогалось от беззвучных рыданий, которые не находили выхода. Она была мертва. Не ранена. Не в коме. Мертва. Её сознание, ушедшее в ловушку разума Векны, не вернулось. Оно было раздавлено, стёрто, уничтожено. А её тело здесь, в реальности, просто... отключилось. Перестало функционировать. Тот самый щелчок. Это был звук обрыва связи. Звук конца. Сначала Уилл. Теперь Одиннадцать. Их самый сильный боец, их последняя надежда, лежала мокрым, бездыханным трупом на полу заброшенной лаборатории, а над ними опускалось небо, сотканное из победы их врага. Тишина в комнате теперь была абсолютной. Нарушало её только прерывистое, хриплое дыхание Майка и далёкий, нарастающий гул — звук приближающегося конца всего. Тишина в капсульной комнате была не просто отсутствием звука. Это была материальная вещь, тяжелая, густая и леденящая, как сама жидкость, стекавшая с безжизненного тела Одиннадцать. Она давила на барабанные перепонки, на легкие, на самую душу. Майк не рыдал. Он затих, уткнувшись лицом в её мокрый рукав. Его плечи лишь изредка вздрагивали мелкими, жуткими судорогами, как у животного, умирающего от внутреннего кровотечения. Он всё ещё держал её руку, и его пальцы сжимали её с такой силой, будто пытались влить в неё своё собственное тепло, свою жизнь, свой ужасный, разрывающийся пополам дух. Но рука оставалась холодной. Безответной. Чужой. Лукас отвёл взгляд. Он смотрел на свою собственную руку, сжатую в кулак, на костяшки, побелевшие от напряжения. Он вспоминал, как они все стояли у края карьера, и она, маленькая, стриженая, в огромном розовом платье, подняла машину. Как она спасла его в школьном коридоре. Теперь эти глаза были закрыты. Навсегда. Внутри него что-то сломалось окончательно, не с грохотом, а с тихим, печальным хрустом, будто лёд на далёком, давно забытом пруду его детства. Дастин медленно сполз по стене на пол. Он сидел, обхватив голову руками, и беззвучно качался взад-вперёд. Никаких острот. Его лучший друг, его товарищ по безумным приключениям, его «звездолёт» был уничтожен. А его подруга, самая крутая, самая сильная девочка во вселенной, лежала мёртвой в трёх метрах от него. Мир лишился не просто героя. Он лишился всей своей магии. И от этого было так невыносимо, так по-взрослому пусто и безнадёжно, что слёзы текли по его лицу горячими, беззвучными ручьями, оставляя чистые полосы на грязной коже. Стив отвернулся и ударил кулаком по металлической стене. Раз. Другой. Потом просто прислонился к ней лбом, его могучие плечи содрогались. Он думал о том, как назвал её «сумасшедшей» в тот самый первый день. Как ворчал, что она всех втянула в эту историю. Как потом, сам не зная почему, стал её защищать. Как она смотрела на него своими большими, всё понимающими глазами, когда он пытался быть крутым и ничего у него не получалось. Она была для него как младшая сестрёнка, о которой он никогда не просил, но которую принял всем сердцем. И теперь её не было. И он, «Стив Харрингтон, король старшей школы», не смог её защитить. Он не смог защитить никого. Джонатан обнял Джойс крепче, но его взгляд был прикован к Майку и тому, что лежало перед ним. Он думал о своем брате, Уилле, который теперь лежал там, на улице, под кардиганом. Он думал о том, как Одиннадцать, тогда ещё просто загадочная девочка, помогла найти его. Она вошла в их жизнь как ураган и стала её частью. Стала семьёй. А теперь их семья теряла детей одного за другим. Он закрыл глаза, но это не помогало. Перед ним стояли два лица: бледное, спокойное лицо Уилла и теперь — такое же, но другое, лицо Джейн. Его сердце, и без того разбитое, крошилось на ещё более мелкие, острые осколки. Джойс смотрела на Майка. На этого мальчика, который так любил её сына, а потом так любил эту девочку. Она видела в его согнутой спине, в его немом отчаянии отражение своей собственной боли. Это был другой вид горя — не материнский, но такой же всепоглощающий, такой же смертельный. И в этот миг её собственное горе как будто отступило на шаг, уступив место острой, материнской жалости к нему. Она хотела подойти, обнять его, сказать что-то, но её тело не слушалось. Она могла только смотреть и чувствовать, как её собственная пустота наполняется состраданием к чужой, и от этого становилось ещё больнее. И тогда Майк заговорил. Не подняв головы. Его голос был таким тихим, хриплым и разбитым, что его едва можно было расслышать. – Я обещал... – прошептал он в мокрую ткань её рукава. – Я обещал, что мы все будем вместе. На выпускном. Мы купим тебе то самое платье... с блёстками. Мы будем танцевать. И все будут смотреть на нас. И ты научишься... ты научишься улыбаться на камеру. Не так, как для удостоверения. А по-настоящему. Потому что ты будешь счастлива. Он замолчал, глотая воздух. – Мы поедем... куда ты захочешь. В пустыню. Смотреть на звёзды. Я куплю тебе вафельницу. Лучшую. Мы будем есть вафли каждое утро. И смотреть «Звёздные войны». Ты же так и не досмотрела... Его голос сорвался. Он сжал её руку ещё сильнее, будто пытаясь вложить в неё все эти несбывшиеся будущие, все эти глупые, простые, такие недостижимо прекрасные мечты. – Ты не должна была... ты не могла просто... уйти. Ты же сильная. Ты всегда была сильнее всех. Ты подняла грузовик. Ты закрыла врата. Ты... ты нашла Уилла. В темноте. Ты всегда находила. Но она не отвечала. Её ресницы, тёмные и мокрые, лежали неподвижно на щеках. Её губы, которые он целовал всего один раз, в темноте школьного спортзала, были слегка приоткрыты и безжизненны. Майк наклонился и прижался лбом к её лбу. Его тело содрогалось в последней, беззвучной судороге горя. Он прошептал что-то, что никто, даже он сам, не расслышал. Возможно, её имя. Возможно, «прости». Возможно, «люблю». Они проиграли. Битву. Всё. – Нам нужно прощаться, – произнёс Дастин, глядя в пустоту перед собой. Стив, всё ещё прислонившийся к стене, медленно повернул к нему голову. В его глазах, полных слёз и ярости, вспыхнуло непонимание. – В... в смысле, прощаться? – его голос был хриплым. – Что ты несёшь,Хэндерсон? Дастин поднял на него взгляд. Его лицо было грязным, исцарапанным, но выражение на нём было абсолютно взрослым, усталым и безнадёжным. – В прямом смысле, Стив. – Он обвёл взглядом комнату: Майк, сжимающий мёртвую руку Оди; Лукаса, сжавшегося в комок; Джойс и Джонатана, застывших в своём горе. – Это конец. Мы должны это признать. Он сделал паузу, собираясь с силами, чтобы выговорить чудовищный мартиролог. – Мюррей. Мёртв. Хоппер. Мёртв. Уилл... – его голос дрогнул на секунду, но он взял себя в руки, – ...мёртв. Одиннадцать. Мёртва. Кали на последнем издыхании. Элис... – он кивнул в сторону, откуда доносился грохот и рёв, – ...она держится, но он уже внутри её головы. В любой момент она снова станет Илэс. И тогда у него не останется больше причин играть с нами. Он медленно поднялся на ноги, пошатываясь. Его фигура, обычно такая живая и суетливая, казалась вдруг непропорционально хрупкой и старой. – Сил нет. Надежды нет. Даже бежать некуда. Посмотри наверх, Стив. – Он указал пальцем в потолок, хотя имел в виду то, что за ним. – Небо уже здесь. Оно опускается. Это не битва. Это... казнь. Медленная, но неизбежная. Стив молчал, его челюсть была сжата так, что выступили желваки. Он хотел возразить. Крикнуть, что они ещё поборются, что они всегда выкручивались. Но слова застревали в горле. Он смотрел на тело Одиннадцать. На лицо Майка. И не находил в себе ни капли прежнего, глупого, безрассудного оптимизма. – Мы выживали в Изнанке, – тихо сказал Лукас, не отрывая взгляда от пола. – Мы выживали после демогоргонов, после Истязателя Разума... Но это... это другое. Он не оставил нам ни шанса. Ни единого. Дастин кивнул, и в его глазах блеснула горькая, безнадёжная ясность. – Да. Потому что мы всё сделали правильно. Мы держались вместе. Мы любили. Мы верили. Мы жертвовали. И посмотри, куда это нас привело. – Его голос снова сорвался, но он продолжил, почти шепотом, словно объявляя приговор самому мирозданию: – К мёртвым военным на полу. К мёртвым друзьям на улице. К концу всего. Он сделал глубокий, прерывистый вдох. – Сегодня шестое ноября. Тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года. Это не день, когда мы чуть не погибли. Это день, когда мы умираем. Все. Просто... в разное время суток. И если нам остались минуты... мы должны использовать их не на то, чтобы прятаться или строить планы. Мы должны сказать друг другу... то, что не успели. Потому что очень скоро говорить будет некому. Его слова повисли в воздухе, холодные и неумолимые, как приговор. Это была не паника. Это было горькое, полное, взрослое принятие поражения. Принятие конца. Майк медленно поднял голову. Его глаза, красные и опухшие, встретились с взглядом Дастина. В них не было протеста. Была только бесконечная, всепоглощающая усталость и... согласие. Согласие с тем, что битва проиграна. Что история их дружбы, их любви, их безумных приключений подходила к последней, трагичной и бесславной странице. Он посмотрел на лицо Одиннадцать, на её неподвижные черты, которые он знал и любил каждую. Потом обвёл взглядом остальных — своих друзей, свою вторую семью, израненную, окровавленную, но всё ещё здесь. Вместе. В самом конце. Стив опустил голову. Его могучие плечи обвисли. Он больше не был королём. Он был просто Стивом Харрингтоном, который очень устал и очень хотел, чтобы это всё закончилось. Он кивнул, почти незаметно. В коридоре грохот приблизился. Стена рядом с дверью вдруг покрылась паутиной трещин и начала темнеть, как будто её пожирала невидимая кислота. Багровый свет снаружи лился уже не через окна, а сквозь щели в самой реальности. Дастин был прав. Времени не было. Было только теперь. И то, что они скажут в эти последние мгновения, станет их настоящим, последним наследием. Эхом в грядущей, абсолютной тишине. Тишина, нарушаемая лишь давящим гулом и шипением распада, снова была разорвана голосом Дастина. Он всё так же сидел в этом хрупком кругу, держа руку Стива в одной руке, а другой сжимая локоть Лукаса. Его голос был тихим, задумчивым, как будто он рассуждал о чём-то далёком и прекрасном, а не о собственной неминуемой гибели. – Знаете, о чём я думаю? – произнёс он, и в его тоне не было ни паники, ни горечи. Была лишь тихая, усталая надежда. – Я надеюсь, что... где-то там, в другой вселенной... мы снова встретимся. Майк поднял на него глаза. В них не было любопытства, только глубокая усталость и вопрос. – В другой вселенной? – прошептал Лукас. Дастин кивнул, и слабая, почти призрачная улыбка тронула его губы. – Да. В той, где Хоукинс — просто скучный городишко в Индиане, а не... эпицентр апокалипсиса. Где нет никакой лаборатории. Никакого Бреннера. Никакого Векны. – Он произнёс это имя с таким лёгким презрением, будто это была не имя бога тьмы, а прозвище местного задиры. Он замолчал, собирая образы из самого сокровенного, самого чистого уголка своей памяти. – Где Уилл просто... самый тихий парень в нашем отряде D&D. Он всё так же любит рисовать, и у него целая стопка тетрадей с демогоргонами и майндфлейерами, которых он придумал сам. И его мама ругается за испорченные обои, но всё равно вешает его рисунки на холодильник. Он посмотрел на тело мальчика под кардиганом, и голос его стал чуть теплее. – А Хоппер... он просто шериф. Ворчливый, вечно небритый, пьёт кофе литрами. Уилл растёт в полной семье. Но Хоппер всё равно заходит к Байерсам иногда, под предлогом проверить замки. Стив тихо фыркнул, и в звуке этом была вся его нежность к этому грубому, одинокому человеку. – А мы? – тихо спросил Майк, его пальцы слегка сжали руку Одиннадцать. – Мы? – улыбка Дастина стала чуть шире, в его глазах вспыхнули огоньки той самой, старой, беззаботной жизни. – Мы все учимся в одной школе. Я всё так же одержим научной фантастикой и радио, и вы все считаете меня чокнутым, но всё равно слушаете мои теории про НЛО. Лукас бегает за баскетбольным мячом, а не от демонов, и всё так же спорит со мной насчёт «Звёздных войн» до хрипоты. А Майк... – он посмотрел на друга, – Майк всё так же наш Бесстрашный. Только вместо спасения мира от Изнанки, он ведёт наши кампании в подвале. И он всё так же влюблён в новую девочку в школе. Майк вздрогнул, его взгляд упал на лицо Одиннадцать. – В новую девочку? – Да, – прошептал Дастин, и его голос стал совсем тихим, почти мечтательным. – Её зовут Джейн. Она переехала в город с каким-то дальним родственником. Она тихая, странная, стриженая под ноль, и все над ней смеются. Но не мы. Потому что Майк увидел её в столовой, когда она в одиночестве ела вафли, и он... он просто подошёл и сел напротив. И она посмотрела на него, и... и всё. Он замолчал, дав картине сложиться в воображении каждого. – И у неё нет никаких суперспособностей. Никаких номеров вместо имени. Она просто Джейн. И они ходят на свидания в кино, и он держит её за руку в темноте, и ей не нужно никого спасать. Ей нужно только... быть с ним. И всё у них получается. Просто. По-человечески. Слёзы снова навернулись на глаза Майка, но теперь они были другого свойства. Не только от горя. От щемящей, невыносимой нежности к этой невозможной, прекрасной картине. К той жизни, которая могла бы быть. К той Джейн, которая могла бы улыбаться на солнце, не зная, что такое боль и страх. – А Элис? – тихо спросила Робин. –А она…Она просто счастливая девочка блондинка,с хорошей семьей и добрым старшим братом. Он обвёл их всех взглядом — этих грязных, израненных, умирающих друзей, сидящих в кругу среди руин. – Вот в такой вселенной я надеюсь мы снова встретимся. Просто... случайно. На школьной вечеринке. Или через годы, на встрече выпускников. И мы посмотрим друг на друга, и что-то... щёлкнет. Как дежавю. И мы не будем знать почему, но нам захочется обняться. Как старые друзья, которые очень давно не виделись. Потому что, может быть... души помнят. Даже если воспоминаний нет. Его голос дрогнул, и он вытер глаза кулаком. – И мы будем смеяться, и спорить, и есть пиццу, и говорить о всякой ерунде. И над нами будет обычное, скучное, прекрасное небо. Без дыр. Без красных глаз. Без этой... всей этой хрени. Он замолчал. Тишина, которую он оставил после себя, была не пустой. Она была наполнена призраками того лучшего мира. Мира без боли, который они так отчаянно пытались защитить, но который для них самих так и остался недостижимой мечтой. Майк наклонился и поцеловал холодный лоб Одиннадцать. – До встречи в другой вселенной,Оди, – прошептал он. – Я найду тебя. Обещаю. Лукас крепче сжал его руку. – До встречи, команда, – сказал он, и в его голосе была вся любовь и вся грусть за их отряд, который так и не прошёл последний, самый страшный уровень. Багровый свет хлынул в комнату через огромную брешь в стене. Воздух загудел, наполнившись статическим электричеством и запахом озона. Тьма, живая и голодная, уже струилась по полу, подбираясь к их ногам. Но в последние секунды, пока чёрные щупальца реальности обвивали их лодыжки, а губящий взгляд Бездны выжигал последние краски из мира, они держались за руки и смотрели не на приближающийся конец, а внутрь себя. Туда, где уже цвела та самая, другая вселенная. Где они были живы, счастливы и вместе. Без всех этих мразей. И это была их последняя, самая горькая и самая прекрасная победа.