Между до и после

Когда до трейлера оставалось несколько метров, Мансон сбавил ход. Привычный, приглушённый свет, пробивавшийся сквозь неплотно задёрнутые занавески, не ждал его. И каждый новый шаг только подтверждал факт отсутствия. Он остановился. Взгляд обвёл пространство вокруг, зацепился за тёмный прямоугольник окна. Из горла вырвался короткий, беззвучный смешок. А следом — хриплый, рвущийся гогот. Он зашатался, потеряв равновесие от этого удушающего спазма в диафрагме. Выпрямился, шагнул вперёд, и его снова скрючило пополам. Парень начал постукивать себя ладонями по бёдрам и груди. Кое-как, спотыкаясь, он преодолел оставшиеся метры и ступеньки. Оказавшись у двери, всё ещё давясь смехом, Эдди опёрся плечом о стену. Запустив руку в карман, он достал пластиковый пузырёк тревожно-оранжевого цвета, пальцы сжали его чуть не до треска. Как ни хотелось сегодня, но от трудовой повинности в виде посещения учебного заведения так просто не отмахнуться. Ещё до первого звонка вечно пыхтящее царство уныния стояло на ушах. И на то повторяющаяся из года в год причина — приближающийся декабрьский бал. Массовая истерия умудрилась затронуть даже средние классы. Девчонки, заочно нарядившись в последний писк безвкусицы, томились в предвкушении очереди желающих станцевать с ними, а мужская половина, оставаясь верной себе, прикидывала, кого удастся уломать на заднее сиденье родительского авто. Оставшийся школьный планктон прикинется, что они выше этого. К счастью для здравомыслящих, расписание уроков пока ещё никто не отменял. Хендерсон, абстрагировавшись от коллективного помешательства, отбывал урок английского. За спиной не утихала болтовня двух, судя по содержательному диалогу, не очень сообразительных особ. Учитель, безуспешно пытающийся донести тему урока, в очередной раз повысил тон. Грифель карандаша продолжал плестись по строчке, внимая вещанию преподавателя. Рука, спускавшаяся на строчку ниже, дёрнулась. В кабинет бесцеремонно ворвались, чуть не вышибив дверь. На пороге, откинув плечи, с напускной важностью стоял Эдди Мансон. Игнорируя возмущённый взгляд учителя заодно с остальными присутствующими, его взгляд почти сразу отыскал Дастина. — Господин Хендерсон! — прогремел закалённый выступлениями голос, разносясь по всему кабинету. — Вчера вы не явились на обязательный просмотр культового фильма ужасов, именуемого «Пятница 13». Парень сделал паузу для пущего драматизма. — Возможно, сегодня вы соблаговолите оказать честь своим присутствием? Взгляд класса, как один, прилип к Дастину. Тот не моргнул, лишь чуть приподнял подбородок, встречая глаза Эдди. — Всенепременно, — сказал он ровно. Получив ответ, Мансон не стал задерживаться. Развернувшись на месте с акробатической лёгкостью, он отвесил низкий поклон. От резкости движения волосы взметнулись вверх. — Благодарю! Можете продолжать, — бросил он напоследок. И, не дожидаясь никакого ответа, скрылся в коридоре, оставив дверь настежь открытой. Преподаватель, закатив глаза, шлёпнул учебником по столу, пробормотал что-то себе под нос. Поправив очки, он вернулся к конспекту на доске. Половина класса, как по команде, опустила головы к тетрадям. Другая половина прилипла взглядами к Дастину, а перешёптывания поползли по рядам, как холодный сквозняк. Но Хендерсон не обращал внимания. Уголки его губ, строго контролируемые секунду назад, поползли вверх, выпуская наружу улыбку. Мансон врывался на его уроки далеко не в первый раз, но определённо впервые он почувствовал будоражащее волнение в самом центре груди. Равно как если кто-то бы лишил вас голоса разума. Спустя 15 терпеливо выжданных минут за дверью прозвенел звонок. Эдди нервозно топтался на месте, наблюдая, как из кабинета начали вываливаться ученики. Добрая половина из них кидала брезгливо-вопросительный взгляд в его сторону. Скрестив руки на груди, он усмехнулся, сначала про себя, затем вслух. Показалась макушка Хендерсона. Не сразу заметив Мансона, он уже собирался свернуть налево по коридору, но что-то заставило его обернуться. Их взгляды встретились, и время вновь споткнулось о них. Мимо проплывали безликие фигуры, Дастин застыл, пойманный пристальным, встревоженным взглядом. Он не успел осознать, как расстояние между ними сократилось до почти недопустимого для школьного коридора. Мансон подошёл так близко, что ему пришлось сделать шаг назад, огораживая их этой условностью. Эдди не отступал. Его взгляд поглощал Дастина, затягивая лазурь его глаз в бездонную, смоляную трясину всего, что происходит между ними. Мальчик опустил голову, скрываясь под козырьком. — Пойдём в актовый зал. Освобождение от занятий, — проговорил он. На несколько секунд повисло молчание. — Ведите, господин Хендерсон, — выдохнул Мансон, нависнув над ним в попытке поймать спрятавшееся лицо. Наклонившись ещё чуть-чуть, он замер, резко сделав шаг назад. Почувствовав, как давление взгляда ослабло, Дастин смог сделать вдох. Затем, развернувшись, он неторопливо начал идти прямо по коридору. Мансон пошёл следом, не настигая, не отставая. — Знаешь, что общего между футбольной болельщицей и заштатным колледжем? — вдруг спросил Эдди невпопад. В ответ тишина. Тогда, догнав Хендерсона, он внимательно вгляделся в лицо мальчишки. Тот тщетно пытался подавить в себе лезущую наружу глупую улыбку. — Замолчи, — произнёс он, и из груди вырвался предательский смешок. Короткий, оборванный. — ...что этот идиот доказывает... Может, себе, не знаю, — Харрингтон едва успел договорить. В дверной проём актового зала, едва не сшибая друг друга, ввалились две фигуры. Бакли и Стив, обернувшись, застыли и уставились на них. У Дастина вырывалось сдавленное хихиканье. Несколько секунд все четверо сохраняли неподвижность. — Оооо, — протянул Мансон, делая вид крайне удивлённого, разведя руками в преувеличенно-невинной манере. Брови поползли вверх. Насмешливый взгляд скользнул с лица Стива на лицо Робин. — Не волнуйтесь, вы нас даже не заметите. Харрингтон кивнул, разворачиваясь к Робин, и тихо процедил сквозь зубы: «Да как же…» Несмотря на предусмотрительно сбавленный тон, Эдди расслышал слова. Решив не реагировать, он демонстративно громко обратился к Дастину: «Мы ведь импровизируем?» Робин врубила режим наблюдателя, её внимание, как маятник, перемещалось то на этих двоих, то на своего закадычного друга, на чьей физиономии читался весь спектр раздражения. Склонив голову набок, она упёрлась в него взглядом. Тот старательно разыгрывал видимость вовлечённости в работу. Однако быстро сдался. Неохотно разворачиваясь к Бакли, он не смог удержаться — его взгляд сорвался и метнулся к копошащейся у сцены парочке. Прошло пять секунд. Десять. — Вообще не пялишься, — наконец выпустила Бакли своим привычным саркастичным тоном, следя за ним исподтишка. Харрингтон вздрогнул и оступился, чудом удержавшись на шаткой ступеньке. — Я не пялюсь, — буркнул он, хватаясь за поручень. — Ты помогать собираешься? — уже второй спрашивает Дастин, начавший разбирать очередную коробку с украшениями. Не отвечая, Мансон вальяжно облокотился о край сцены, с нескрываемым удовольствием наблюдая за тем, как хмурится сосредоточенное личико Хендерсона, вынужденного орудовать затупленным канцелярским ножом. Его взгляд случайно наткнулся на гирлянду, лениво ниспадающую до пола. Вилка бессильно повисла в полуметре от розетки. Эта картина имела невероятное сходство с невысказанной мыслью, застрявшей между «надо» и «зачем». Не думая, повинуясь внезапному импульсу, он воткнул вилку в розетку. Раздалось тихое щёлканье, и гирлянда ожила. Сначала одна лампочка, потом другая, затем целая каскадная волна — красный, синий, жёлтый — пробежала по проводу. Эдди отвлёкся на это ожившее беспокойство, но уже через секунду вернул своё внимание обратно на Дастина. Приблизившись, он протянул ему светящуюся нить. — Чувствуешь напряжение? — спросил Мансон почти шёпотом. Хендерсон вскинул голову, и в тот же момент его аккуратно взяли за руку со странной бережностью, с какой касаются чего-то хрупкого. Ладонь опустилась на подсвеченную ладонь Мансона. Кончики пальцев вздрогнули, касаясь распалённой кожи. Дастин медленно поднял на него взгляд, где на самой поверхности, освещённой разноцветными вспышками, застыло движение, которое он не мог себе позволить. — Я о проводах, — проронил Эдди, стараясь приглушить собственный, рвущийся наружу порыв. — Так и будешь стоять? — пропыхтел Харрингтон, с трудом цепляя растяжку на крючок. — Я стремянку вообще-то держу, — ответила Робин с излюбленными нотками снисхождения. — Точно, я совсем забыл, — проворчал парень, ощущая, как шею сковала ломота от долгого запрокинутого положения. — Может, попросить их помочь? — Девушка махнула рукой в сторону ребят. — Нет уж, сам справлюсь, — отрезал Стив, торопливо слезая со стремянки. — И почему же? — прищурилась Бакли. Парень украдкой взглянул в сторону пары у сцены, Дастин что-то оживлённо объяснял, размахивая лентой. — Да потому что эта кудрявая бестолочь снова всё сделает по-своему, — выплюнул Харрингтон, и голос прозвучал резче, чем он планировал. Словно тень скользнула печаль по его губам, поджав их в тонкую линию, а взгляд упал вниз, вторя поникшим плечам. Стив отвернулся от девушки и, ссутулившись, побрёл в самый дальний угол зала. Робин, всё ещё стоя у стремянки, смотрела ему вслед. Мысленно она подбивала итог своих недолгих наблюдений. Слишком отчётливо для сомнений, но слишком чуждо для истины. Набросок из скудных деталей едва ли тянул на содержательность. Лишь мимолётные, задерживающие прикосновения, броские взгляды и наэлектризованная атмосфера. Но всё оставалось незримым и неслышным. И только для одного, кто был слишком глух и слеп, а к тому же ещё и нем. Бакли вздохнула, смирившись с этим тяжёлым, относительным молчанием. Или, точнее, с тем, что скрывалось под его покровом. Последующие полтора часа прошли в почти полном отсутствии контакта. За исключением нескольких фраз, которыми обменялись Дастин с Робин. Всё остальное время молодые люди продолжали разбирать свалку из украшений, довольствуясь уединением, копаясь в блестящих россыпях, каждый — в своем собственном коконе. На второй час они поочерёдно покинули здание школы, перед этим черкнув свои фамилии в журнале. Первыми переступили порог Мансон и Хендерсон. Чуть погодя — Робин со Стивом. Перед ними расстилалась обновлённая реальность — вымытая, затянутая белым. Снег, падавший с упрямой неспешностью, и воздух, проморозившийся до колючей чистоты. Блондинка вместе с приятелем заторопились в сторону парковки, скуксившись от неприятной им обоим погоды и не подходящей для того одевки. Дастин же, напротив, запрокинул голову, по-детски поморщившись. Каждая снежинка была неповторима, беззвучна в своём падении. Мансон, стоявший в одном шаге от него, вовсе не обращал внимания на холод. Оседающие на его чёлке крупицы снега незамедлительно обращались в капли воды, а те, что приземлялись на всю длину волос, замирали, создавая проседь средь древесных прядей. Мальчик выставил руки вперёд, ловя плывущие сверху хлопья, и уже через мгновение к нему на ладонь опустилась почти идеальная снежинка. — Смотри, — сказал он, улыбаясь, разглядывая уцелевшую звёздочку. «Даже в таком заурядном явлении он умел находить прекрасное». Молчание вязко тянулось, отмеривая удары сердца. Раз... Два... Три... На четвёртый пробился голос Эдди — раздавленный до неузнаваемости. — ...Почему ты не пришёл вчера? Дастин на мгновение замер. Он очень медленно сжал ладонь в кулак, раздавив хрупкую влагу. Взгляд оторвался от своей руки и поднялся на Эдди. — Мне нужно было отдохнуть, — прозвучал его незамедлительный, но лишённый убедительности ответ. И почти мгновенно он уловил в глазах Эдди предвкушение вопроса. Слишком порывистое движение ресниц. Слишком открытый, почти беззащитный зрачок, в котором уже надвигалась тень одного-единственного слова. «От...» Хендерсон чуть прищурился, надеясь, что это был лишь намёк на страх. Но ему не показалось. Он видел очертания этого слова, отлитые в дрожи нижнего века, в легчайшем подрагивании уголка губ, готовых сложиться в звук «меня». Вместо ответа он дотронулся до предплечья парня, точно зная, что чуть ниже от его пальцев покоится свежий шрам. Грудь Эдди застыла на выдохе, а взгляд утратил последний защитный слой, обнажаясь до неприкрытого отчаяния. Они глядели друг другу в глаза, пытаясь отыскать недостающий осколок того, что они не могли произнести вслух. Под ногами умиротворяюще шуршал снег, а расстояние до трейлерного парка сокращалось — шаг за шагом, метр за метром. Дастин шёл чуть впереди, пробивая белизну свежего наста, оставляя за собой чёткий след. Внутри жгло нестерпимое желание — сделать хоть что-нибудь, доказать, что он способен контролировать хоть толику происходящего. Пусть это будет всего лишь призрачная иллюзия. Хендерсон украдкой взглянул на Эдди. Тот брёл позади, понуро опустив голову, уперев взгляд себе под ноги. Он не оставлял следа — казалось, снег тут же затягивал его шаги, стирая само его присутствие. Мансон уже повернул ключ в замке, когда колени Дастина предательски задрожали. То ли от скрежета изношенного затвора, то ли от накатившего волнения. Оказавшись внутри, он прижался спиной к двери. Темнота прихожей не давала возможности пройти. Отряхиваясь от снега, Эдди уже тянулся к выключателю. — Стой. Пальцы замерли над пластиком. Дастин одёрнул лямку рюкзака — быстро, почти судорожно. Тот шлёпнулся на пол, и звук совпал с его сорвавшимся, коротким вздохом. Эдди застыл, вперив взгляд в сумрак с лёгким недоумением. Тишину прорезал скрип половиц, крадущихся нерешительных шагов. Несколько таких. Сброшенная на пол бейсболка — и мальчик уже стоял напротив. Он смотрел прямо в лицо, словно темнота никак не мешала ему видеть. А секундой позже он уже шагнул вперёд, вторгаясь в его личное пространство, в тень, что скрывала Эдди. И только тогда слегка запрокинул голову. В полумраке коридора, сквозь просветы окна, Мансон узнал знакомое до боли выражение лица, то самое, что так часто преследовало его в зеркалах. Оно выражало предельную, граничащую с одержимостью сосредоточенность. Ведомый чем-то далёким от светлого и прекрасного, он наклонился, стирая последние намёки на расстояние. Но вместо взаимного движения, Хендерсон отпрянул назад. — Не в этот раз, — произнёс он твёрдо, без толики прошлой робости. Мансон нехотя выпрямился, и в ту же секунду его схватили за предплечье. Пальцы сжали тяжёлую ткань кожаной куртки. — Что ты делаешь? — спросил он, не сводя взгляда с Дастина. Заместо ответа, пальцы поползли ниже по руке, останавливаясь на запястье. Обхват стал настойчивее, и парень почувствовал, как его кожа начинает сдавливаться под напором прикосновения. Мгновение, и последовала боль: пальцы грубо сжали повреждённое запястье, замыкая шрам по краям. Эдди сжал губы, подавляя шипение. Он отдёрнул руку не резким, но уверенным движением, и хватка Дастина разомкнулась сама собой. Затем картинно повертел запястьем, разглядывая его в полусвете, будто его взволновала закровившая рана. — Больно? — выдохнул Дастин вопрос, натянутый от глупости очевидного. — Нисколько, — лениво протянул Мансон. Он вцепился в него взглядом своих почерневших глаз, словно подталкивая к краю. — Немного щекотно, разве что. — Поговори со мной, — интонация Дастина повысилась с вопрошающей на требовательную. — О чём? — Об этом, — Хендерсон кивнул на ту самую руку. — Это ничего, — отрезал Мансон, и в его голосе не осталось ни шёпота, ни фальши. Только плоский, холодный тон. Прежде чем Дастин успел снова заговорить, Эдди сделал шаг — не вперёд, а только приблизившись. Руки тяжело опустились на плечи мальчика и притянули к себе всем весом своего тела. Тот напрягся в жалкой попытке выставить руки вперёд, но тщетно. Давление рук нарастало. — Перестань, — выдавил Дастин, но парень уже прижался лбом к его виску, клонился к уху, и его дыхание стало горячим и влажным на коже. Голос снова стал тягучим и густым: — Я ещё ничего не сделал. Губы коснулись мочки уха едва-едва. — Говори, — выдохнул Эдди в нагретую кожу, смещая одну руку с плеча, впиваясь пальцами в напряжённые мышцы лопатки. — Говори... Губы прилипли к коже, медленно, вымеряя расстояние, смещаясь к шее, остановившись на самом пульсе. Затем слегка сжал тонкую кожу, не кусая, а пробуя на вкус. И сразу, без перерыва, отпечатали долгий поцелуй, прямо над жилой. — Я... Я так не могу, — вырвалось у Дастина. Собственное тело предавало его: мурашки бежали по спине от прикосновения. С каждой новой секундой воля к сопротивлению угасала, погребëнная под натиском чужих рук. — Можешь, можешь... — вкрадчиво прошептал Эдди, и его губы снова прильнули к шее, уже не изучая. Его рука на лопатке расслабила хватку, сменив давление на тяжёлое, убаюкивающее поглаживание вдоль позвоночника. Звук его голоса звучал обволакивающе, подобно наваждению, просачивался в трещины самообладания. Дастин зажмурился, пытаясь найти внутри хоть что-то, за что можно удержаться. Но всё расплывалось, тонуло в пьянящем, неровном дыхании. В потёмках сознания замаячили несостоявшиеся фразы, обрывки слов, которые он намеревался сказать. Но разум не подчинялся ему, лишая последнего, что было в его силах. Хендерсон бессильно мотнул головой. — Почему ты... — Тихо… — оборвал его Мансон, быстрым движением заключив лицо мальчика в ладони. Цепкий взгляд, блуждавший от шеи, остановился на глазах. В своей мольбе они были убийственно прекрасны и столь же ужасны в немом укоре. Дольше смотреть он не мог. Не мог выдержать отражения собственной трусости. Чуть раскрыв рот, Эдди начал медленно накрывать губы Дастина своими. Захватил нижнюю губу между своих — нежно, но с такой окончательностью. Водил кончиком языка — короткими движениями, ощущая, как под ним губы начинают откликаться: не сразу, а волной, размякая и слегка приоткрываясь навстречу. И когда он в очередной раз провёл языком вдоль щели между ними, он почувствовал ответное движение. Кончик языка Эдди появился на границе, не проникая, а просто дотрагиваясь его языка снизу. Дастин замер на секунду, дыхание спёрло в горле. Он приоткрыл рот чуть шире, позволяя языку Эдди проскользнуть к нему, едва касаясь нёба. Губы Мансона пришли в полное движение. Он углубил поцелуй, и Дастин ответил — сначала неуверенно, потом всей тяжестью своего влечения, которое он носил в себе все эти месяцы. Вдруг что-то щёлкнуло. Руки Дастина, до того висевшие вдоль тела, резко вцепились в куртку Эдди. Пальцы впились в ткань, стягивая её с плеч грубыми, отчаянными рывками. Он залез руками под футболку, ладони скользнули по рёбрам, по спине, сжимая плоть так, что Эдди ахнул прямо в его рот от неожиданности. Парень отступал, не сопротивляясь, послушно, почти в трансе, пятками нащупывая пол в темноте. Его спина наткнулась на что-то твёрдое — низкую полку у стены. Инстинкт согнул ему ноги, и он грузно опустился на её край, оказавшись ниже Дастина. Это новое положение расставило всё на места. Взгляд на мгновение прояснился, увидев над собой распахнутое, потерянное лицо Хендерсона, его дрожащие губы, глаза, полные ярости. Это зрелище подстегивало похлеще любых психотропов. Руки метнулись вперёд, цепляясь за металлическую бляху ремня на брюках Дастина. Лязг застёжки прозвучал как выстрел в обсолютной тишине. Он дёрнул на себя, и мальчик, потеряв равновесие, рухнул на него, уперевшись коленями в полку между его бёдер. Оказавшись лицом к лицу, встретившись взглядами, они впились друг в друга, словно выжидая, кто сдастся первым.