Между до и после

— Эй, ребёнок, — хриплый голос прозвучал прямо над ухом, и чья-то рука, тёплая и шершавая, осторожно легла ему на плечо. — Ты не ложился? Хендерсон дёрнулся и с трудом оторвал голову от стола. Видимо, он так и уснул на стуле, уткнувшись в учебники. Повернув голову влево, затем вправо, он попытался размять затекшую шею. Неприятная скованность в мышцах пробудила его, и Дастин наконец смог полностью открыть глаза. Его заспанный взгляд уловил мелькнувшую в проёме фигуру Мансона. Устало потерев лицо от подбородка ко лбу, словно стряхивая остатки сна, он поднялся и прошёл на кухню. Вода, чайник, несколько ложек растворимого кофе, брошенных на автопилоте в единственные не треснувшие чашки. Эдди суетился с какой-то лихорадочной, неестественной энергией. Он швырял вещи в свой рюкзак, на ходу вытирая лицо углом полотенца, перекинутого через плечо. Со стола исчезла одна из чашек — он успел сделать глоток, почти не чувствуя, как обжигает. — Я сегодня прогуляю, надо по делам побегать. — Каким делам? — голос Дастина звучал еще сонно. — Работа, туда-сюда, — бегло отозвался Мансон, уже натягивая джинсовку. Он снова отхлебнул из своей чашки, но взгляд Дастина не смягчался, становясь лишь недоверчивее. — Не забивай себе голову, — добавил Эдди, налету коснувшись губами его макушки. От него пахло мятной зубной пастой и дезодорантом. — Лучше о тесте подумай, он у тебя сегодня, помнишь? Но не обольщайся, я пекусь о твоём красном дипломе, чтобы потом хорошенько его обмыть. Не оценив иронию, Хендерсон, нахмурившись, укоризненно напомнил: — Вообще-то, это у тебя выпускной класс. Эдди шумно выдохнул, поставив кружку на край раковины. Где-то в уголках глаз дрогнула усталость. Он шагнул вперёд, встал так близко, что Дастину пришлось запрокинуть голову. Наклонившись, Мансон крепко обхватил его за шею. — Я закончу эту грёбаную школу и заберу этот клятый диплом, — тон был лёгким, но в каждом слове чувствовалась спрессованная годами ненависть — не только к школе. Ко всему, что она олицетворяла. Хендерсон смотрел на него, пытаясь поймать метающиеся зрачки. Глаза Эдди были похожи на две вспышки в темноте — яркие, но невидящие, ускользающие от фокуса. Он надеялся увидеть в них хоть каплю уверенности, но находил только отражение собственной тревоги, помноженной на слепое упрямство. Руки Эдди, всё ещё сомкнутые на его шее, на мгновение ослабли. Хватка превратилась в почти неуверенное касание, пальцы вжались в кожу и тут же отпустили, как после удара током. Затем он развернулся так резко, что полы его джинсовки хлестнули Дастина по рукам. Ключи сорвались с крючка с звонким дребезжанием. Он не оглянулся, только голос, уже приглушённый натяжением, бросил в пространство: «До вечера». Дверь захлопнулась с сухим хлопком — громче, чем следовало. Плечи вздрогнули, а короткая волна мурашек пробежала по спине. Он повернул голову в пол-оборота. И тут, в этой возникшей тишине, его настигло. Досадно было признавать, но Хендерсон впервые за всю жизнь явственно ощутил всю тяжесть своей изменившейся до неузнаваемости реальности. А следом поднялась злость. Бессмысленная, полая и совершенно не заторможенная здравым смыслом. «Неопределённость — катализатор неуверенности, неуверенность рождает сомнение, сомнения приводят к бессилию». Вот такое нехитрое уравнение подводило к вынужденному отступлению. Эхом в голове прозвучал слишком знакомый, насмешливый голос: «Если музыка становится слишком громкой, просто сделай её потише». С остервенением Дастин схватил свой рюкзак. Он не смотрел, что берёт — его рука сгребла со стола стопку учебников, бросая их внутрь. Страницы захлопали, переплёты хрустнули. Он дёрнул за стропу, молния заскрежетала, смыкаясь наспех, криво. Не сбавляя темпа, он накинул на себя плащ, тяжёлая ткань взметнулась и грузно опустилась. Сегодня он пойдёт в школу как и всегда. Сольётся с толпой, затерявшись среди безликих силуэтов, дополняющих нелепый, пустой поток повседневной рутины. Чего не сделаешь ради вынужденного места на фотографии выпускного альбома. Следовало отдать должное «бесславной троице». Уж чему-чему, а они хорошо научили тому, как создавать видимость участия. Но Хендерсон сумел усовершенствовать навык, научившись проходить сквозь дни, как через прозрачную стену, оставляя на ней лишь отпечаток своего присутствия. Высший пилотаж отчуждения, и за это он был несказанно благодарен себе. Коридор гудел. Дастин стоял у своего шкафчика, механически перекладывая учебники, заменяя на другие. Его движения были бесцельны. Белый шум школьной жизни обтекал его, стекая вниз обрывками, сумевшими донестись до него. Нырнув глубоко в себя, он не заметил, как чей-то силуэт резко отделился от потока учеников и быстрыми, целенаправленными шагами направлялся к нему. — Хендерсон! Голос Стива пробил мысленный туман, и Дастин вздрогнул, поворачиваясь. Харрингтон уже стоял перед ним, дыша чуть учащённо. — Я тебя искал. Нужны руки для оформления... — окончание фразы затерялось. Глумливый окрик сотряс воздух с другой стороны: — Эй, Чудик! Где твой дружок? Дастин неохотно обратил внимание. Капитан «Tigers» стоял, прислонившись к соседнему шкафчику. По бокам от него двое прихвостней с застывшими на лицах одинаковыми ухмылками. В наступившей на секунду относительной тишине было слышно, как кто-то фыркнул. — Знаешь, Стив, — начал Дастин, не сводя взгляда с Энди, — а почему бы не обратиться к нашей «гордости школы»? У них богатый опыт в имитации бурной деятельности с видом абсолютной значимости. Думаю, распутать пару гирлянд для них — раз плюнуть. Тишина стала абсолютной. Усмешки прихвостней съехали, сменившись недоумением. Щёки предводителя «Tigers» залило румянцем. Челюсть свело судорогой, желваки заиграли под кожей, а на лице застыла немыслимая гримаса — смесь звериной злости и оскорблённого самолюбия. Он дёрнулся вперёд — и застыл на полушаге, наткнувшись на Стива, застывшего с остолбеневшим видом. — Оглядывайся, Чудик, — выдавил наконец Энди, его голос скрипел усилием сдерживаться. Дастин и бровью не повёл. Уголки губ потянулись вверх, расплываясь в кривую, равнодушную ухмылку. Он поднял руку — неторопливо, почти лениво. Два пальца коснулись виска, а затем взметнулись вверх в коротком, небрежном жесте. Парень молча смерил его взглядом — долгим, впитывающим. Потом энергично закивал головой, а затем, кивнув в сторону своих, он развернулся, и они ушли. Остались двое: Стив, всё ещё с немым вопросом во взгляде, и Дастин, с деловым хладнокровием продолживший перекладывать книги из рюкзака в шкафчик и обратно. — Зачем? — выдохнул Стив, но это было похоже скорее на утверждение, чем на вопрос. Хендерсон не обращал внимания на сверлящий, ждущий ответа взгляд Харингтона. Не торопясь, с тихим металлическим стуком, он захлопнул дверцу своего шкафа. Затем он натянул рюкзак на плечи, поправил ремень и, развернувшись, размеренно зашагал дальше по коридору. Стив стоял, не шевелившись, глядя вслед удаляющейся фигуре. Месяц тому назад. «Задний двор старшей помойки Хоукинса. Стив в очередной раз прогуливает оставшиеся занятия, так как уже знает: дорога в колледж ему заказана. Правда, по чистой случайности она пролегает через кафе-мороженое. Под ногами, куда устремлён его взгляд, скопилась небольшая кучка дорогих, выброшенных на половине, сигарет. Озираясь на это большое, затхлое здание, в душе сразу сеялась безнадёжность с прискорбным пониманием: «Какое бы событие ни потрясло этот маленький, мерзкий городишко, будь то конец света, апокалипсис, ни люди в нём, ни сам город никогда не изменится. Они проверяли...» Погружённый куда-то за кулисы своих размышлений, Харингтон не сразу обратил внимание на затевающуюся суету в самом тёмном углу двора. Фигура в плаще и бейсболке, которую он не мог не узнать, и один из тугодумов команды "The tigers". — Эй, урод! — грубый, внезапный толчок в спину, и Хендерсон, запнувшись, согнулся, кое-как удерживая равновесие. Он выпрямился. Спокойно, чуть опустив голову, будто разглядывая что-то на ботинках, и обернулся. Энди стоял, уперев руки в карманы, скалясь в ожидании лепета. Но Дастин заговорил первым: — Мне почти жаль. Тебе приходится тратить столько сил, чтобы все думали, что ты чего-то стоишь, — голос его был ровным, монотонным. Совсем как у врача, выносящего неутешительный диагноз безнадёжно больному. Энди замер, скалящаяся полуулыбка начала стремительно сменяться на туповато-озлобленное выражение лица. Последовал незамедлительный удар, короткий, влажный. Голова Дастина дёрнулась назад, свет померк, и он осел на колени. В ушах зазвенело, а в самом центре лица вспыхнуло жгучее онемение. Солёная кровь тут же хлынула из ноздрей, просачиваясь сквозь сведённые судорогой зубы. Энди тяжело задышал от переполняющего адреналина и не стал ждать. Начав движение, он не мог остановиться. Нога замахнулась для нового удара по полулежачему телу. Но Дастин не зажмурился. Рука почти сама собой вытянулась вперёд, пальцы впились в шнуровку кроссовка и со всей силы рванули на себя. Предводитель «Tigers» замахал руками, пытаясь устоять, но инерция уже несла его вперёд. Он тяжело рухнул на землю, ударившись локтем о бетон с противным, костяным хрустом. Дастин не дал ему опомниться. Вскинувшись, он вскарабкался на грудь Энди, пригвоздив своим весом к земле, коленом вдавившись в солнечное сплетение. Тот ахнул, издавая сиплый, беззвучный выдох. — Эй! — раздался голос вылетевшего словно из ниоткуда Стива. Он вклинился между ними, одной рукой стаскивая Дастина с поверженного капитана. — Всё, — произнёс он ровно. — Расходимся. Поднявшись на ноги, попутно отряхиваясь от собственного унижения, Энди смерил обоих убийственным взглядом. В нём клокотала ярость и неприкрытое уязвлённое самолюбие. Однако ему хватило ума ретироваться. Как только бейсболист скрылся из виду, Харингтон повернулся. Дастин, как по обыкновению, стоял, прижимая рукав к окровавленному носу. — Ты… — начал старший, но голос оборвался, застряв где-то между раздражением и сожалением. Он провёл рукой по лицу, устало выдыхая, пытаясь вытолкнуть из себя этот ком из слов. — Блять, Хендерсон... — Ты не должен был вмешиваться, — хрипло, через прижатый к лицу рукав, произнёс парень. Он не смотрел на Стива, его пальцы старательно терли кожу подбородка, размазывая кровь в грязно-розовые разводы. Харингтон вскинул руки в немом, беспомощном жесте, резко замотав головой. — Вот как! — не сдержался он, разрешая прорваться копившейся в нём обиде. — Так ты теперь в помощи не нуждаешься? Вопрос повис в воздухе, заведомо обречённый, Хендерсон медленно поднял на него глаза. Плечи его на мгновение приподнялись в лёгком, беззвучном пожатии. А затем он поджал губы, изобразив что-то на подобие улыбки. И за этой издёвкой, в мутной синеве его глаз, читался так и не произнесённый вслух, но отчеканенный в каждом мускуле лица ответ: «Я не нуждаюсь в ТВОЕЙ помощи». День прошёл в издевательски тягучем темпе, напоминая попытку хромого пересечь поле с перемотанным изолентой костылём. Ещё одно ненужное, но необходимое ему сейчас подтверждение тому, что лучше весь день отпахать разнорабочим, чем провести его в этом вонючем бедламе. Мистер Хиггинс может поцеловать его в задницу. Только вот и рабочий день подходил к концу, а значит, уже можно идти за расчётом, а там и до фургона с пиццей недалеко. Переступив порог закусочной, где Мансон вкалывал с восьми утра, он, как подорванный, начал хлопать себя по карманам, выискивая заветную, изрядно опустевшую пачку. Щелчок зажигалки, и лёгкие полностью раскрылись, вбирая в себя ядовитый дым низкосортного табака. И как-то сразу полегчало. Только в районе запястья неприятно тянуло — знаменуя начало процесса регенерации тканей. Свернув направо, Эдди зашагал вдоль улицы. Безлюдной, освещаемой неоновыми вывесками с кричащими названиями. В этой отдалённой части города, где на углах неустанно голосовали проститутки, а запах мочи и отчаяния въелся в кирпич, ему было находиться даже комфортнее. Неприглядная разруха и грехопадения, встречающиеся здесь на каждом шагу, были в разы честнее тех аккуратных домишек с ухоженными прериями. «И там и там люди одинаковые, — пронеслось у него в голове вместе с выдохом дыма. — Разница лишь в том, что здесь они не скрывают своё нутро». А это уже само по себе снижало внутреннее опасение удара из-под тишка. По ту сторону фальшивого покоя тебе могли мило улыбнуться, помахать рукой, а потом, не моргнув глазом, распять осуждениями. Он шёл, и тень от его фигуры, вытянутая неоновым светом, колыхалась на бог знает чем заляпанном асфальте, будто пытаясь от него убежать. Горечь от сигареты обожгла язык, голова непроизвольно метнулась в сторону, подталкиваемая невидимой силой. И вдруг, из самой глубины черепа, перед ним всплыло не лицо, а взгляд... Чистый, доверчивый и такой беззащитный в своей надежде. Эдди остановился, затяжка застряла в горле. «Больше акция под названием "ничего не вижу, ничего не слышу, ничего не скажу" точно не прокатит», — пронеслось где-то внутри с неумолимой ясностью. «И не потребуется. Сейчас я пойду и отрежу себя от этой ебучей изнанки. Наплевать чем и как, но я точно больше не вернусь туда». На противоположную сторону улицы, расплёскивая по лужам грязный отсвет фар, подкатил фургон. Из окна показалась густая копна чёрных волос, а над ними — лицо, не обременённое грузом действительности, с блаженной, чуть заторможенной улыбкой. Обведя взглядом разрисованные красными спиралями бока фургона, чуть погодя бросив окурок под ноги, Эдди пересёк улицу. — Эй, братан! — раздался голос Аргайла, бархатный, слегка растянутый. — Полёт или путёвку в края забвения? Эдди не улыбнулся, останавливаясь в полушаге от машины. Он чувствовал, как в кармане жжёт та самая смятая двадцатка, плата за опущенный занавес. — Мне только, чтобы приглушить, — прохрипел Эдди, и его голос прозвучал чужим даже для него самого. — Просто... Сделать тише, — добавил он, не до конца понимая, на какой эффект рассчитывает. Аргайл медленно моргнул. Обычно расслабленное, плывущее выражение лица застыло, позволяя пробиться отрезвляющему лучу. — Понял, — наконец сказал он, разворачиваясь, и потянулся к самому дальнему углу приборной панели. Эта ёбаная дорога к трейлерному парку стала для него настолько привычной, саморазумеющимся маршрутом, что он едва смог перестроиться, сворачивая по прямой. Если бы не свалившаяся нежданно-негаданно усталость, быть может, он и поехал бы туда, в место, ставшее вторым домом. А может, и первым. Хотя, если честно, он и сам не знал. То, что почти списал на рядовую усталость, к несчастью, имело мало общего с этим знакомым, тяжёлым, но простым чувством. Это было чем-то иным. Напомнило пазл, части которого смешали из разных наборов. Что-то от костной усталости, капелька безнадёжности, приправленная разочарованием, и одна весомая, соединяющая все остальные части, деталь — потерянность. Душа жаждала выговориться, выпутать себя из клубка колючей проволоки, что обвила рёбра, — но тело выдало лишь вялые, нежеланные движения. Колени поднимались и опускались с до смешного заторможенно. Каждый толчок вперёд давался усилием воли, волоча всю ношу прожитого дня, а следом и прилипших к нему тех, что были забыты, но не стёрты. Добравшись до спального района, подъехав к своему дому, Дастин бросил велосипед у подножия крыльца. Железо звякнуло о гладко выложенную кирпичную дорожку, но звук тут же поглотила натянутая тишина безжизненного порядка. Он стоял посреди лужайки, как пятно на отглаженной скатерти. Спустя минуту парень оказался в прихожей, где его сразу встретил слегка обеспокоенный голос Клаудии, доносящийся с кухни: «Дорогой, ты разве не у Эдди собирался остаться?» Он мгновенно замотал головой в отрицание, прикрывая глаза. Пройдя мимо кухонного проёма, поймав краем глаза взгляд матери — тёплый, готовый к разговору, который никогда не состоится, — Хендерсон торопливо скрылся на лестнице. Задержав взгляд на ступенях, Клаудия тяжело вздохнула. После всего, что пережил город, её радовало уже просто то, что её сын жив, здоров. В конце концов, ей оставалось только тихо мириться с фактом, что её сын оставался ребёнком только для неё. Провернув ручку, Дастин приоткрыл дверь, чуть помедлив, и вошёл в комнату. Было странно... Всё вокруг, знакомая обстановка, не встретила его домашним, согревающим уютом. Только пыльная, застывшая пустота музейного зала. Он встал на пороге, окидывая взглядом экспонаты своей прежней жизни. Плакаты со «Звëздными войнами» и героями «Подземелий и драконов», чуть выцветшие, с потрёпанными углами. Беззвучные свидетели яростных, бессмысленных теперь споров до хрипоты с Лукасом и Майком. Стеллажи, заставленные энциклопедиями — некоторые из них он так и не вернул в библиотеку. А между толстых корешков втиснулась и застыла былая, ненасытная жажда любопытства. «Знать — было последним, чего бы он сейчас хотел». Он подошёл к кровати и опустился на край. Рука потянулась к прикроватной тумбочке. Ящик выдвинулся с ноющим скрипом. Из него, из-под стопки никому не нужных карандашей и старых комиксов, Дастин достал стопку неровно сложенных листков. Вырванные из школьных тетрадей страницы, клочок блокнота, даже обёртка от шоколадки, всё, что под руку попалось. Пальцы внезапно дрогнули, останавливаясь на полпути. Кончики указательного и среднего провели по краю верхнего листа, ощущая под собой размокшую от влаги бумагу. Он не стал разворачивать ни одно из писем, вместо этого руки лишь сильнее сжали внушающую стопку. Голова поверженно опустилась вниз, глаза закрылись, а в сознании одна за другой начали выводиться строчки, надломленные ожиданием. «...Прошло уже несколько дней, но врачи так ничего и не говорят. Или я, наверное, их просто не слушаю. Внушил себе, что ты не хочешь просыпаться. Поверь, я тоже не хочу... Если пока не можешь, знай, я жду тебя. Твой Хендерсон P.S. Просыпайся поскорее, пожалуйста...»