Обитель Зла: Инцидент "Арклей"

Блок I: «Вакуум после взрыва»

Удар был такой силы, что, казалось, сам фундамент особняка содрогнулся, принимая в свои недра четверых беглецов. Тяжелые дубовые створки захлопнулись с утробным, окончательным звуком — так падает крышка саркофага, отсекая мир живых от мира теней. В ту же секунду Крис Редфилд, чьи легкие горели от ледяного ночного воздуха, навалился на дверь всем весом своего тела. Его пальцы, испачканные в липкой, быстро остывающей крови       Джозефа, судорожно нащупали массивный кованый засов. Железо было ледяным, покрытым слоем вековой пыли, которая мгновенно превратилась в серую грязь под его ладонями.       Скрежет металла о металл прозвучал в наступившей тишине подобно скрежету зубов гигантского зверя. Крис толкнул засов, чувствуя чудовищное сопротивление ржавчины и времени, пока штырь не вошел в паз с тяжелым, костяным стуком. Всё. Заперто.       Он прижался лбом к прохладному дереву, чувствуя, как ритм его сердца — безумный, рваный, панический — отдается в самой древесине. В ушах всё еще стоял визг Брэда, уводящего вертолет в небо, и хруст... тот самый влажный хруст, с которым челюсти тварей сомкнулись на горле Фроста. Крис зажмурился, но перед глазами всё равно вспыхнула красная бандана, втоптанная в грязь Арклейского леса.       Снаружи, всего в нескольких дюймах от его затылка, раздался первый удар. Глухой, тяжелый толчок в дверь, от которого задрожали массивные петли. Затем — скрежет. Когти, длинные и твердые, как стальные иглы, полоснули по дубу, оставляя глубокие борозды.       Крис почти физически чувствовал их ярость, их разочарование. Слышал их дыхание — свистящее, гнилостное, лишенное ритма живого существа. Еще один удар, слабее первого, и затяжной, тоскливый вой, переходящий в хрип. А затем наступила тишина. Она не пришла постепенно, она обрушилась, как лавина, закладывая уши и заставляя кожу на затылке шевелиться.       Пыль, поднятая их ворвавшимся вихрем, медленно кружилась в узких, дрожащих лучах тактических фонарей. В этом синем, мертвенном свете пылинки казались крошечными насекомыми, застывшими в янтаре времени.       — Дышите... — чей-то голос, кажется, это была Джилл, прозвучал как из-под толщи воды.       Крис медленно обернулся, не отрывая спины от двери, словно его вес был единственным, что удерживало этот дом от разрушения. Джилл Валентайн стояла в паре шагов, согнувшись пополам, уперев руки в колени. Её берет сбился набок, прядь каштановых волос прилипла к мокрому от пота лбу. Она жадно хватала ртом воздух, и каждый её вдох отзывался свистом в пересохшем горле. Её пальцы всё еще судорожно сжимали рукоять «Беретты», костяшки побелели, а ствол пистолета мелко дрожал, описывая в воздухе неровные круги.       Чуть поодаль, в тени огромной мраморной колонны, замер Барри Бёртон. Его массивная фигура казалась еще больше в этом пространстве, но сейчас он выглядел не как скала, а как надломленное дерево. Он прижимал свой «Кольт Питон» к груди, словно это было единственное, что связывало его с реальностью. Его рыжая борода была всклокочена, а взгляд — расфокусированный, блуждающий — метался по сводам потолка, уходящим в непроглядную черноту.       И Вескер.       Альберт Вескер стоял в самом центре холла, идеально прямой, неподвижный, словно он не только что бежал через ад, а просто вошел в комнату после легкой прогулки. Его черные очки, нелепые в этой ночной мгле, отражали синие лучи фонарей, превращая его глаза в два пустых, холодных зеркала. Он не тяжело дышал. Он не дрожал. Он просто стоял, поправляя перчатку на правой руке, и в этой его неподвижности было что-то пугающее, что-то более чуждое, чем монстры за дверью.       Крис перевел взгляд с капитана на пространство вокруг них. Холл особняка Спенсера раскрывался перед ними, как пасть древнего левиафана. Здесь не было запаха леса. Здесь пахло иначе — застоявшимся временем, воском, дорогой кожей и чем-то еще... едва уловимым, сладковатым ароматом старой пудры, скрывающей запах разложения.       Глубокий янтарь полированного дерева панелей поглощал свет фонарей, возвращая его тусклым, золотистым отблеском. Огромная двойная лестница, укрытая ковром цвета запекшейся крови, уходила вверх, на балкон второго этажа, где в нишах застыли статуи, похожие на безмолвных стражей. Под потолком, в недосягаемой вышине, висела люстра — гигантский скелет из хрусталя, покрытый серой паутиной, которая колыхалась от их дыхания.       Барри наконец сделал шаг вперед. Его ботинки глухо стукнули по мраморному полу, и это эхо, многократно усиленное акустикой зала, улетело куда-то вглубь дома, замирая в бесконечных коридорах. Он подошел к двери, протянул руку и коснулся засова, который только что задвинул Крис. Его пальцы, грубые и мозолистые, осторожно обвели контуры кованого железа.       — Этот засов... — голос Барри был низким, надтреснутым, он вибрировал в самой груди.       — Он старше моего деда, Крис. Настоящая работа. Старая школа.       Он замолчал на мгновение, прислушиваясь к абсолютной тишине, установившейся снаружи. Ни скрежета, ни воя. Только далекий рокот грома, предвещающий грозу, которая вот-вот должна была обрушиться на Арклейские горы.       — Но сейчас, — Барри поднял глаза на Криса, и в их глубине, за пеленой усталости, блеснул холодный, осознанный ужас, — сейчас это, пожалуй, самая надежная вещь в мире. Единственное, что отделяет нас от того, чтобы стать кормом.       Крис ничего не ответил. Он посмотрел на свои ладони. Кровь Джозефа уже высохла, стянув кожу темной коркой. Он чувствовал, как по спине пробегает ледяной озноб. Барри был прав — засов был надежен. Но Крис не мог избавиться от мысли, что этот кусок железа не только не пускает собак внутрь. Он запирает их здесь. В этом доме, который казался слишком огромным, слишком тихим и слишком... подготовленным к их визиту.       Джилл наконец выпрямилась. Она убрала пистолет в кобуру — щелчок фиксатора прозвучал как точка в конце предложения. Она обвела взглядом холл, и её аналитический ум, привыкший взламывать самые сложные замки, уже начал разбирать это пространство на составляющие.       — Мы не можем здесь оставаться, — сказала она, и её голос, окрепший, вернул Криса к реальности.       — Мы на открытом пространстве. Если Брэд не вернется...       — Брэд не вернется, — отрезал Вескер. Он наконец пришел в движение, его шаги по мрамору были бесшумными, хищными.       — По крайней мере, не сейчас. Мы должны исходить из того, что мы отрезаны.       Он подошел к Крису, и тот невольно напрягся. От Вескера пахло холодом и чем-то стерильным, лекарственным.       — Редфилд, проверь ту дверь, — Вескер указал на массивную створку справа от лестницы, ведущую, судя по всему, в столовую.        — Барри, прикрой его. Валентайн, останься со мной. Нам нужно понять, где мы оказались.       Крис кивнул. Действие было лучшим лекарством от подступающего безумия. Он снова вскинул фонарь, и его луч разрезал темноту, выхватывая из небытия золоченую ручку двери.       — Пошли, Барри, — бросил он через плечо.       Они двинулись вглубь холла, оставляя Вескера и Джилл у входа. Пыль продолжала оседать, ложась на их плечи, на перила лестницы, на застывшие лица статуй. Особняк Спенсера принял своих гостей. Он поглотил их шум, их страх, их надежду, растворив их в своей величественной, пыльной тишине. И где-то там, за пределами круга света их фонарей, в глубине коридоров, которые еще предстояло пройти, что-то медленно, со скрипом, пришло в движение, откликаясь на звук их шагов.       Крис подошел к двери в столовую. Его рука легла на ручку. Она была теплой. Неестественно теплой для дома, в котором, как утверждал Вескер, никого не должно было быть. Он обернулся на Барри, тот кивнул, взводя курок своего револьвера. Крис нажал на ручку, и дверь открылась с тихим, маслянистым вздохом, впуская их в комнату, где в камине еще тлели угли, а на столе стоял ужин, который кто-то так и не успел закончить.       Запах жареного мяса ударил в ноздри, и на секунду Крис почувствовал дикий, животный голод, но тут же этот запах изменился. К нему примешалась нотка чего-то знакомого. Того самого запаха, что он почувствовал у тела Кевина Дули.       Запах свежей, еще не остывшей человеческой плоти.       Крис шагнул за порог, и тьма столовой сомкнулась за его спиной, отрезая его от света холла. Эхо засова всё еще звенело в его ушах, но теперь оно казалось не звуком спасения, а звуком захлопнувшейся ловушки. И в этой ловушке они были не одни. Джилл Валентайн медленно подняла голову, и на мгновение её дыхание, и без того рваное и тяжелое, замерло в груди. Ощущение было такое, словно она стояла на дне глубокого, заброшенного колодца, стены которого были выложены не камнем, а застывшим временем и высокомерным безумием.       Над ними, в недосягаемой, тонущей в густом сумраке вышине, застыла люстра. В лучах их фонарей она не казалась предметом интерьера — это был застывший ледяной взрыв, мириады хрустальных игл, пронзающих саму пустоту. Огромная, тяжелая, она напоминала перевернутую корону падшего монарха, чьи бриллианты потускнели от вековой пыли, но сохранили свою режущую остроту. Казалось, стоит издать хоть один громкий звук, и этот хрустальный левиафан сорвется вниз, превращая всё живое в кровавое месиво.       Двойная лестница, укрытая ковром цвета запекшейся, старой крови, расходилась в стороны, словно гигантские костяные объятия. Она не приглашала подняться — она доминировала, подавляла, выставляя напоказ свою монументальность. Каждая балясина, выточенная из темного, почти черного дерева, казалась ребром в грудной клетке огромного зверя, в чрево которого они только что добровольно вошли. Архитектура здесь не служила человеку; она была создана для того, чтобы заставить его почувствовать себя ничтожным, случайным насекомым, запутавшимся в паутине из мрамора и позолоты.       — Фонари, — голос Вескера прозвучал не как приказ, а как сухой щелчок взводимого курка.       — Выключить. Живо.       Джилл вздрогнула. Резкий, почти болезненный синий свет её тактического фонаря, который до этого момента был её единственным якорем в реальности, погас. Следом за ним погасли лучи Криса и Барри. На несколько секунд мир перестал существовать. Тьма была такой плотной, что её можно было почувствовать на вкус — горький привкус пыли и металлическая нотка страха.       А затем особняк ответил.       Где-то в глубине стен, за обшивкой из дорогого дуба, что-то щелкнуло, зашипело, и по залу разлился тусклый, болезненно-желтый свет. Дежурное освещение. Настенные бра, выполненные в виде костлявых рук, сжимающих факелы, ожили. Свет был неровным, мерцающим, словно само электричество здесь было заражено какой-то немощью.       Холл мгновенно преобразился. Тени, до этого прятавшиеся в углах, вытянулись, обрели объем и плотность. Они заплясали по стенам, ломая пропорции зала, превращая лепнину на потолке в шевелящиеся щупальца. Статуи в нишах, которые в свете фонарей казались просто камнем, теперь обрели зловещую одушевленность. Их пустые глазницы, казалось, следили за каждым движением незваных гостей, а застывшие на губах гримасы стали более отчетливыми, насмешливыми.       Джилл почувствовала, как по её коже пробежал холод, не имеющий отношения к температуре воздуха. Особняк «дышал». Она слышала это в едва уловимом гуле проводки, в скрипе половиц где-то наверху, в том, как эхо их собственного дыхания возвращалось к ним, искаженное и чужое.       — Анатомия роскоши, — прошептал Барри, и его голос, обычно такой уверенный, сейчас звучал приглушенно, словно он боялся, что стены его подслушают.        — Посмотрите на это... Спенсер не просто строил дом. Он строил храм самому себе.       Крис стоял рядом с Джилл, и она чувствовала, как напряжено его тело. Его зрачки были расширены, пытаясь вобрать в себя этот скудный, дрожащий свет. Он не смотрел на роскошь. Он искал угрозу. Но угроза здесь была повсюду — она была в самой геометрии пространства, в том, как свет падал на пыль, создавая иллюзию движения там, где его не должно было быть.       Вескер оставался неподвижным. В этом тусклом освещении его фигура казалась вырезанной из черного дерева. Очки-зеркала теперь отражали лишь мерцание бра, делая его взгляд абсолютно нечитаемым. Он словно сливался с этим местом, становясь частью его зловещей эстетики.       — Это место... оно давит, — Крис наконец заговорил, и его слова были тяжелыми, как свинец.       — Словно оно ждет, когда мы совершим ошибку.       Джилл посмотрела на свои руки. В желтоватом свете кожа казалась серой, почти мертвенной. Она вспомнила, как её учили в «Дельте»: пространство — это тактическая переменная. Но здесь пространство было врагом. Особняк Спенсера не просто подавлял волю; он методично уничтожал саму идею человеческого достоинства, заменяя её благоговейным ужасом перед величием распада.       Она перевела взгляд на лестницу. Красный ковер казался рекой крови, стекающей со второго этажа прямо к их ногам. Куда бы они ни пошли, они будут идти по этой крови.       — Мы здесь не одни, — Джилл сама удивилась тому, насколько твердо прозвучал её голос.       — Я чувствую это. Дом... он не пустой. Он просто затаился.       Вескер медленно повернул голову в её сторону.       — Разумеется, Валентайн. В таком месте тишина — это лишь форма крика.       Он сделал шаг вперед, и звук его подошвы о мрамор отозвался в глубине коридоров, словно кто-то там, в темноте, повторил это движение. Особняк принял их вызов. Он распахнул свои объятия, и теперь, в этом призрачном свете, стало ясно: выйти из этих объятий живым будет почти невозможно. Каждая деталь, от золоченой ручки двери до трещины на плитке пола, была частью грандиозного замысла, в котором им отводилась роль не героев, а лишь очередного элемента в этой анатомии роскоши и смерти. Они стояли в самом центре этого безмолвного, сочащегося позолотой склепа, сбившись в неровный круг — четверо выживших, чьи тени в неверном свете настенных бра казались длиннее и реальнее их самих. Воздух в холле, застоявшийся и тяжелый, словно его не меняли со дня постройки особняка, теперь был отравлен их лихорадочным дыханием и едким, металлическим запахом страха.       Крис Редфилд чувствовал, как по его щеке медленно ползет капля пота, прокладывая борозду в слое копоти и дорожной пыли. Она смешивалась с чем-то еще — липким, густым, пугающе теплым. Кровь Джозефа. Она была повсюду: на его разгрузке, на руках, даже на губах он чувствовал этот солоноватый, медный привкус чужой смерти. Крис не вытирал лицо. Ему казалось, что если он сделает это, то окончательно признает: Фроста больше нет, и та красная бандана, мелькнувшая в пасти твари, не была галлюцинацией. Его зрачки, расширенные до предела, метались от одного лица к другому, пытаясь найти в них хоть какую-то опору, но видел лишь отражение собственного шока.       Джилл Валентайн стояла чуть левее, её грудная клетка всё еще ходила ходуном под кевларовыми пластинами бронежилета. Она смотрела на свои ладони — пальцы мелко дрожали, и этот тремор был похож на вибрацию натянутой струны, готовой вот-вот лопнуть.       Свет от ближайшего бра падал на её лицо под острым углом, превращая впадины глаз в глубокие черные провалы. Она видела, как на лбу Криса пульсирует вена, и этот ритм казался ей единственным живым звуком в этом мертвом доме. Джилл пыталась анализировать, пыталась включить холодный рассудок «мастера отпирания», но архитектура особняка, его давящее величие, методично взламывали её собственную психологическую защиту.       Справа раздался резкий, сухой звук. КЛАЦ-КЛАЦ.       Барри Бёртон, чей обычно добродушный вид сменился маской серого, землистого отчаяния, судорожно перезаряжал свой «Кольт Питон». Его огромные пальцы, привыкшие к тонкой настройке механизмов, сейчас действовали грубо, почти слепо. Он выщелкнул пустые гильзы — они со звоном упали на мрамор, и этот звук в тишине холла показался грохотом обвала.       Барри достал новый спидлоадер, его руки тряслись так сильно, что патроны .44 калибра бились о края камор барабана, выбивая дробную, нервную чечетку. Для него этот револьвер перестал быть просто оружием; он стал единственным осязаемым якорем, удерживающим его от падения в бездну безумия. Каждый щелчок механизма был для Барри молитвой, попыткой заглушить тишину, которая уже начала просачиваться в его разум.       — Хватит, Барри. Ты его уже зарядил, — голос Вескера прозвучал как удар хлыста.       Капитан стоял чуть впереди, спиной к лестнице, и его неподвижность была почти оскорбительной на фоне их общей агонии. Он не вытирал пот, не поправлял снаряжение. Он просто стоял, и свет, отражающийся в его очках, делал его похожим на слепое божество, взирающее на своих жертв. Вескер не просто смотрел на них — он препарировал их состояние, оценивая, сколько еще продержится этот человеческий материал, прежде чем окончательно сломаться.       Он медленно обвел взглядом холл, и в этом движении было что-то от рептилии, изучающей новую территорию. Его разум уже строил карту, анализировал углы обстрела, пути отхода и точки соприкосновения с тем, что скрывалось за дверями.       — Посмотрите на себя, — произнес он тихо, и его голос, лишенный эмоций, казался более чуждым этому месту, чем сам особняк.       — Вы ищете спасения в стенах, которые были построены, чтобы вас похоронить.       Крис резко вскинул голову, его глаза вспыхнули яростью, которая была лишь формой защиты от ужаса.       — Мы должны связаться с Брэдом! Он не мог улететь далеко, он...       — Брэд не вернется, Крис, — Вескер перебил его мягко, но в этой мягкости была окончательность могильной плиты.       — Примите это как тактическую данность. Джозеф мертв. Брэд дезертировал, поддавшись самому примитивному из инстинктов. Мы остались вчетвером в эпицентре зоны, которая не значится ни на одной карте.       Он сделал шаг в центр круга, и тени от его фигуры метнулись по полу, словно щупальца.       — Мы в зоне полного отрицания, — продолжал Вескер, и каждое его слово впивалось в сознание героев, как ледяная игла.        — Отрицания закона, логики и самой биологии. Внешнего мира больше нет. Есть только этот дом и мы.       Он замолчал, давая тяжести этих слов осесть в их душах. Барри наконец загнал патроны в барабан и с силой захлопнул его. Звук фиксации прозвучал как точка в конце их прежней жизни.       — Теперь мы — единственная власть в этом доме, — Вескер поправил очки, и в их отражении Крис увидел лишь собственное искаженное лицо.       — И если мы хотим дожить до рассвета, забудьте о том, кем вы были пять минут назад. Здесь нет офицеров полиции. Здесь есть только те, кто убивает, и те, кого едят.       Подтекст его слов был ясен: связь с миром разорвана окончательно. Ракун-Сити, департамент полиции, семьи, законы — всё это осталось по ту сторону дубовых дверей, ставших границей между реальностью и кошмаром. Они были предоставлены сами себе, запертые в анатомическом театре безумного архитектора, где их жизни стали лишь переменными в чьем-то грандиозном и кровавом эксперименте.       Джилл почувствовала, как холод особняка пробирается под бронежилет, касаясь самой кожи. Вескер не просто констатировал факты — он устанавливал новые правила игры. И в этой игре у них не было права на ошибку.       — Крис, Джилл, — Вескер снова заговорил, и в его тоне появилась деловитость мясника, приступающего к разделке.       — Нам нужно знать, что в соседних помещениях. Мы не можем позволить себе роскошь ждать, пока они придут за нами.       Крис сжал рукоять своего пистолета так, что костяшки побелели. Он чувствовал, как кровь Джозефа на его лице начинает подсыхать, стягивая кожу, превращаясь в посмертную маску. Перекличка теней была окончена. Настало время идти во тьму. Тишина, установившаяся в холле после слов Вескера, была не отсутствием звука, а его извращенной формой. Она давила на барабанные перепонки, как толща воды, заставляя слышать пульсацию собственной крови в висках — глухие, тяжелые удары, отсчитывающие секунды их новой, искаженной жизни. Крис чувствовал, как особняк впитывает их страх, как пористые деревянные панели и холодный мрамор жадно поглощают каждое их движение, превращая его в достояние вечности.       И в этот момент тишина лопнула.       Звук пришел из глубины правого крыла, просочившись сквозь анфилады темных комнат и закрытых дверей. Это был не просто хлопок — это был раскатистый, утробный удар, который, казалось, зародился в самом фундаменте дома. Он пронесся по коридорам, отражаясь от стен, и ворвался в холл, заставив хрустальные подвески люстры отозваться тонким, испуганным звоном.       Но это не был чистый звук выстрела. В нем не было сухой, металлической резкости порохового взрыва. Он был «влажным». Тяжелым. Словно кто-то с чудовищной силой обрушил огромный кусок сырого мяса на мраморный пол или выстрелил в перезрелый, сочащийся гнилью плод. Чавкающий, раздирающий подтон этого звука заставил Криса почувствовать мгновенный приступ тошноты, а во рту появился отчетливый привкус меди.       Сверху, с кессонного потолка, посыпалась пыль. Серая, невесомая пудра веков, потревоженная этой звуковой волной, медленно оседала в тусклом свете бра, похожая на пепел после погребального костра. Она ложилась на плечи, попадала в глаза, заставляя их слезиться, и Крис почувствовал, как на его коже, еще влажной от пота и крови Джозефа, образуется грязная корка.       Реакция была мгновенной, вбитой на уровне спинномозговых рефлексов.       Крис рванул пистолет вверх, его плечи напряглись, превращаясь в стальной каркас. Ствол «Samurai Edge» замер, нацеленный в темноту правого коридора, откуда пришло эхо. Его зрачки расширились до предела, пытаясь выхватить хоть какое-то движение в пляшущих тенях. Адреналин, этот жидкий огонь, ударил в кровь, заставляя время растянуться. Он видел каждую пылинку, зависшую в воздухе, слышал, как скрипит кожа на перчатке Барри, сжимающего рукоять «Магнума».       Джилл Валентайн ушла в низкую стойку, её тело превратилось в сжатую пружину. Она не просто вскинула оружие — она анализировала. Её слух, обостренный до предела, всё еще прокручивал этот звук, пытаясь классифицировать его. «Влажный». Это слово билось в её мозгу, как пойманная птица. Выстрел в закрытом пространстве звучит иначе. Это было что-то биологическое. Что-то, что имело массу и плотность.       Барри Бёртон издал короткий, рваный выдох, похожий на всхлип. Его револьвер смотрел в ту же сторону, что и оружие Криса, но дуло слегка водило из стороны в сторону. Для Барри этот звук стал окончательным подтверждением того, что особняк — это не просто здание, а ловушка, в которой уже начался процесс переваривания. Он чувствовал, как холодный пот стекает по позвоночнику, и каждая мышца его огромного тела требовала одного: нажать на спуск, разрядить барабан в эту пугающую темноту, просто чтобы разорвать эту невыносимую тишину.       Вескер не вскинул пистолет сразу. Он замер, слегка наклонив голову набок, словно прислушиваясь к затухающему эху. В тусклом свете его очки казались двумя черными провалами, лишенными всякого человеческого выражения. Он не выглядел испуганным. Он выглядел... заинтересованным. Словно этот звук был долгожданным сигналом, первой нотой в симфонии, которую он сам и дирижировал. Только спустя секунду его рука плавно, почти лениво, легла на рукоять оружия.       — Слышали? — голос Криса был хриплым, едва узнаваемым. Он не оборачивался, его взгляд был прикован к дверному проему, за которым начиналось правое крыло.       — Это был выстрел. Кто-то из «Браво» еще жив.       — Или кто-то из них только что перестал быть живым, — Барри сглотнул, и звук этого сглатывания показался ему самому оглушительным.       — Вы слышали этот... хлюпающий звук? Так не стреляют. Так умирают.       Пыль продолжала оседать, ложась на мраморный пол, на ковер, на их застывшие фигуры. Особняк словно выдохнул, и этот выдох принес с собой новую волну запаха — тяжелого, приторного, застоявшегося. Это был запах столовой, смешанный с чем-то более древним.       Крис чувствовал, как его сердце колотится о ребра, пытаясь проломить грудную клетку. Каждый нерв был натянут, как струна. Тон и подтекст момента изменились: если до этого они были просто беглецами, то теперь они стали участниками процесса, который уже шел полным ходом. Выстрел в пустоте был приглашением. Или предупреждением.       — Мы должны проверить, — Джилл сделала осторожный шаг вперед, её ботинок почти бесшумно коснулся пола, но эхо всё равно отозвалось где-то под потолком.       — Если там кто-то из наших...       — Мы проверим, — Вескер наконец пришел в движение. Его голос был сухим и деловым, полностью игнорирующим тот первобытный ужас, который сковал остальных.        — Но не все вместе. Мы не можем позволить себе роскошь подставить всю группу под один возможный удар.       Он медленно повернулся к Крису, и в этом движении было что-то настолько расчетливое, что Крис невольно почувствовал, как по спине пробежал холод. Вескер не смотрел на него — он смотрел сквозь него, в ту самую темноту, откуда пришел звук.       — Редфилд, ты идешь первым. Барри, прикрой его. Валентайн, останься здесь, обеспечь нам тыл.       Крис кивнул, чувствуя, как ярость и страх сплетаются в тугой узел в его животе. Он не заметил, как Вескер сделал едва уловимый шаг назад, в тень колонны. Всё его внимание было сосредоточено на дверном проеме правого крыла, который теперь казался входом в пасть левиафана.       Он сделал первый шаг. Затем второй. Пыль под его ногами больше не поднималась — она лежала мертвым слоем, поглощая звук шагов. Выстрел в пустоте затих, но его эхо продолжало вибрировать в их костях, обещая, что следующая встреча будет лишена всякой человечности. Крис не знал, что в ту секунду, когда он переступит порог холла, Вескер просто исчезнет, оставив их наедине с тем, что только что издало этот влажный, чавкающий звук. Он просто шел вперед, вглубь особняка, где первая кровь уже начала остывать на холодном мраморе. Джилл Валентайн резко обернулась, ведомая не столько страхом, сколько профессиональным инстинктом — в любой непонятной ситуации ищи глазами командира. Эхо того странного, «влажного» хлопка всё еще вибрировало в её костях, заставляя кожу на затылке стягиваться в ледяной узел. Она ожидала увидеть Вескера там же, где он стоял секунду назад: неподвижную, черную скалу в центре этого золоченого безумия, человека, чье ледяное спокойствие служило им единственным щитом.       Но Вескера там не было.       Место, где только что возвышался капитан, теперь зияло пустотой, пугающей и абсолютной. Пыль, поднятая их ворвавшимся бегством, продолжала свой ленивый танец в тусклом, желтушном свете настенных бра, но она больше не огибала его силуэт. Джилл моргнула, её зрачки лихорадочно расширились, пытаясь пробить густеющие тени. Камера её восприятия медленно панорамировала пространство: вот массивная колонна, вот край лестницы, вот пятно света на мраморе... и открытая дверь.       Узкая, почти незаметная створка в боковой коридор, ведущий куда-то вглубь западного крыла, была приоткрыта. Она не скрипнула, не хлопнула — она просто была распахнута, словно приглашая тьму внутрь. Вескер не ушел, он не убежал. Он словно растворился, интегрировался в саму архитектуру особняка, став частью его теней. Это исчезновение было лишено человеческой логики; так исчезают призраки или хищники, уверенные в своей безнаказанности.       — Где Вескер?! — голос Криса Редфилда разорвал тишину, как удар топора по сухому дереву. В нем не было страха, только яростное, граничащее с паникой недоумение.       Крис рванулся вперед, его ботинки тяжело ударили по мрамору, выбивая дробное, нервное эхо. Он замер на том самом месте, где стоял капитан, и завертелся на месте, вскидывая пистолет. Его движения были резкими, рваными, лишенными привычной грации марксмана.       Он выглядел как человек, у которого внезапно выбили почву из-под ног. Для Криса, привыкшего к четкой иерархии и приказам, исчезновение лидера в такой момент было равносильно потере зрения.       — Он не мог просто испариться! — Крис почти кричал, и его слова улетали под высокие своды потолка, возвращаясь к нему искаженным, насмешливым шепотом.       — Капитан! Вескер!       Джилл видела, как на шее Криса вздулись вены. Он был готов броситься в ту самую открытую дверь, в ту неизвестность, которая только что поглотила их командира. Его пальцы судорожно сжимали рукоять «Беретты», и она видела, как мелко дрожит ствол оружия. Это была дезинтеграция — не только отряда, но и самой реальности. Группа S.T.A.R.S., элита, стальной кулак полиции, на глазах превращалась в троих напуганных людей, брошенных в лабиринте.       — Стой, Крис! — Барри Бёртон шагнул вперед, его массивная рука легла на плечо Редфилда, как свинцовая плита.       Барри тяжело дышал, его лицо в неверном свете казалось высеченным из серого камня. Он не смотрел в сторону исчезновения Вескера. Его взгляд, тяжелый и затуманенный чем-то, что Джилл не могла разобрать, был прикован к другой двери — массивной, дубовой створке справа от лестницы.       — Не смей, — пророкотал Барри, и в его голосе Джилл услышала странную, пугающую покорность.       — Мы не можем бегать за тенями. Посмотри туда.       Он указал стволом своего «Магнума» на дверь в столовую. Из-под неё, едва заметно, тянулся тонкий, сизый дымок. Но это не был дым от лесного пожара. Воздух в холле внезапно изменился. К запаху пыли и старого дерева примешался новый аромат — тяжелый, приторный, вызывающий мгновенный спазм в желудке.       Запах гари. Но не просто горящего дерева. Это был запах пережаренного, обугленного жира. Запах кухни, которую забыли на вечность. И в этом запахе было что-то еще — тонкая, едва уловимая нотка формалина и старой крови. Особняк словно выдохнул, и этот выдох был теплым, влажным и абсолютно мертвым.       — Чувствуете? — Барри сглотнул, и Джилл увидела, как дернулся его кадык.       — Там что-то горит. И это «что-то»... оно не должно там быть.       Джилл почувствовала, как её собственные чувства начинают давать сбой. Исчезновение Вескера создало вакуум, который мгновенно заполнил этот дом. Особняк Спенсера перестал быть просто локацией; он стал активным участником, дирижером их страха. Он убрал их лидера, чтобы они остались один на один с его секретами.       Крис медленно опустил пистолет, его плечи поникли, но ярость в глазах сменилась холодным, расчетливым блеском выживания. Он посмотрел на Барри, затем на Джилл. В этом взгляде больше не было доверия к системе — только к тем, кто стоял рядом. Отряд перестал существовать как единица департамента. Теперь они были просто тремя организмами, пытающимися не быть переваренными.       — Ладно, — выдохнул Крис, и этот выдох был похож на свист выходящего пара.       — Вескер сам выбрал свой путь. Если он жив — он нас найдет. Если нет...       Он не договорил. Он повернулся к двери в столовую, и Джилл увидела, как он перехватил пистолет. Его движения стали медленными, текучими, как у хищника, который понимает, что он в чужих угодьях.       — Идем к огню, — сказал Крис.       — По крайней мере, там мы будем видеть, что нас убивает.       Джилл последовала за ними, чувствуя, как за её спиной Главный холл погружается в еще более глубокую, торжествующую тишину. Вескер исчез, оставив после себя лишь открытую дверь и ощущение, что за ними наблюдают тысячи невидимых глаз, спрятанных в лепнине и позолоте. Они шагнули к столовой, и запах гари стал почти осязаемым, обволакивая их, как саван. Клетка захлопнулась, и теперь особняк приступал к основной части своего кровавого спектакля.

Блок II: «Натюрморт с кровью»

Дверная ручка, массивная и золоченая, отозвалась под ладонью Криса неожиданным, почти живым теплом. Она не была ледяной, как засов на входе; она хранила в себе остаточное тепло человеческого прикосновения, и этот тактильный диссонанс заставил Редфилда на долю секунды замереть, прежде чем нажать на механизм. Металл щелкнул — мягко, маслянисто, без единого скрипа, словно петли этой двери смазывали только сегодня утром. Крис толкнул створку, и в лицо им ударил воздух, который был тяжелее и плотнее, чем в холле. Это был густой, многослойный коктейль из запахов, который мгновенно вызвал у       Джилл спазм в горле. Первым шел аромат жареного мяса — жирный, приторный, вызывающий дикий, животный голод, который тут же сменился тошнотой, когда в ноздри ударила резкая, химическая нота формалина. Это было сочетание кухни и анатомического театра, праздника и морга. И над всем этим парил тонкий, изысканный дух старого вина, терпкий и пыльный.       Они вошли в столовую, и лучи их фонарей, теперь казавшиеся лишними, скрестились на огромном камине в дальнем конце зала. В его чреве, среди седого пепла, еще тлели угли. Они пульсировали тусклым, багровым светом, похожим на затухающее сердцебиение, и этот свет окрашивал комнату в тона старой меди.       Длинный дубовый стол, способный принять два десятка гостей, тянулся через весь зал, как хребет доисторического ящера. На нем, в неверном мерцании углей, застыл натюрморт неоконченной жизни. Фарфоровые тарелки, серебряные приборы, бокалы из тончайшего хрусталя. В одном из них плескалась темная, почти черная жидкость — вино, которое еще не успело покрыться пленкой пыли. На тарелке лежал кусок мяса, от которого, казалось, всё еще исходил едва заметный пар.       Ощущение было таким острым, таким физически осязаемым, что Джилл невольно обернулась к двери. Казалось, хозяева этого дома просто вышли в соседнюю комнату за новой бутылкой или чтобы распорядиться о десерте. Салфетка, брошенная на стул, еще сохраняла форму колен того, кто на ней сидел. Здесь не было запустения. Здесь было прерванное мгновение.       — Они были здесь, — прошептал Крис, и его голос, приглушенный тяжелыми гобеленами на стенах, прозвучал как признание в преступлении.        — Совсем недавно. Минуты назад.       Барри не ответил. Он медленно двигался вдоль стены, его тяжелые ботинки тонули в ворсе ковра, не издавая ни звука. Он прошел мимо рыцарских доспехов, застывших в нишах, мимо натюрмортов, на которых фрукты казались слишком спелыми, почти гнилыми. Его внимание привлекло что-то в углу, рядом с камином.       Там, возвышаясь над пространством, стояли напольные часы. Массивный корпус из темного дерева, украшенный резьбой в виде переплетенных змей и черепов, казался инородным телом даже в этом роскошном интерьере.       Звук пришел не сразу. Сначала Барри почувствовал его подошвами — ритмичную, механическую вибрацию. А затем он услышал его.       Тик. Так. Тик. Так.       Тяжелый латунный маятник раскачивался за стеклом, разрезая воздух с методичностью гильотины. Этот звук был громче их дыхания, громче их пульса. Он заполнял комнату, подчиняя себе время, превращая каждую секунду в осязаемый удар.       Барри подошел вплотную. Его лицо, освещенное снизу багровым отблеском углей, казалось маской, высеченной из серого камня. Он поднял фонарь, и луч света упал на циферблат.       Стрелки показывали 22:26.       Барри почувствовал, как холодный пот, пропитавший его футболку под бронежилетом, превращается в лед. Это было страшнее, чем собаки в лесу. Это было страшнее, чем исчезновение Вескера. Собаки — это биология. Исчезновение — это тактика. Но идущие часы в мертвом доме — это воля.       — Крис... Джилл... — Барри не оборачивался. Его голос вибрировал в унисон с маятником.       — Посмотрите на это.       Он указал пальцем на циферблат.       — Они идут минута в минуту. Кто-то заводит эти часы, — он сглотнул, и звук этого сглатывания показался ему самому оглушительным.        — В доме, где всё должно было замереть еще в мае, когда начались эти убийства... кто-то продолжает следить за временем. Кто-то заводит пружину. Кто-то хочет, чтобы этот механизм не останавливался.       Он обернулся к напарникам, и в его глазах Джилл увидела первобытный, суеверный ужас. Барри, который мог разобрать и собрать «Магнум» с закрытыми глазами, сейчас выглядел как ребенок, столкнувшийся с призраком.       — Это не просто дом, — продолжал Барри, и его рука, сжимающая рукоять револьвера, мелко задрожала.       — Это часы Судного дня. И они тикают для нас. Каждое «тик» — это шаг к тому, что здесь произошло. Кто-то ждал нас. Кто-то накрыл стол и завел часы.       Тик. Так. Тик. Так.       Звук маятника стал доминирующим. Он словно вытеснял из комнаты кислород. Джилл почувствовала, как её собственное сердце пытается подстроиться под этот механический ритм. Особняк Спенсера перестал быть просто локацией. Он стал механизмом. Огромным, сложным, безжалостным хронометром, в котором они были лишь песчинками, попавшими между шестернями.       Крис сделал шаг к столу, его взгляд был прикован к куску мяса на тарелке. Он протянул руку, намереваясь коснуться края фарфора, но в этот момент из-за двери в дальнем конце столовой, ведущей в чайную комнату, донесся звук.       Это не был тик часов. Это был звук плоти, разрываемой с чавкающим, влажным хрустом. Крис замер. Барри мгновенно развернулся, вскидывая «Магнум». Джилл ушла в низкую стойку. Тиканье часов продолжалось, но теперь оно казалось лишь фоном для этого нового, органического звука. Кто-то там, за дверью, только что приступил к своему ужину. И это был не тот ужин, что стоял на столе. Крис Редфилд медленно опустился на одно колено, и этот жест в тишине столовой выглядел почти как начало траурной мессы. Его взгляд, острый и сфокусированный, был прикован к светлому ворсу ковра, который здесь, у самого подножия камина, был осквернен чем-то, что не имело права существовать в этом храме роскоши.       Пятно было огромным, бесформенным, похожим на карту неведомого материка, нарисованную самой смертью. В тусклом, пульсирующем свете догорающих углей кровь не казалась черной, как это обычно бывает в тени. Она горела. Ярко-алая, почти неоновая, она словно впитывала в себя багровые отблески камина, отвечая им собственным, внутренним сиянием. Она еще не успела подернуться пленкой, не успела загустеть; она была живой, висцеральной, вызывающе свежей.       Крис снял тактическую перчатку. Его пальцы, огрубевшие от металла и пороха, коснулись края пятна.       Мир на мгновение замер. Крис почувствовал, как тепло — настоящее, биологическое тепло — передается его коже. Это не был жар камина. Это было тепло тела, которое еще несколько минут назад качало эту жидкость по венам. Кровь была густой, маслянистой, она мгновенно заполнила линии его отпечатков пальцев, превращая его руку в клеймо.       — Она теплая, — прошептал Крис, и этот шепот прозвучал как приговор.       Джилл, стоявшая чуть позади, почувствовала, как по её позвоночнику пробежала ледяная волна. Теплая кровь в этом холодном, застывшем во времени склепе означала только одно: жертва всё еще здесь. Или то, что сделало её жертвой, не успело уйти далеко. Запах железа, резкий и сырой, теперь полностью вытеснил аромат вина и жареного мяса, забивая ноздри, вызывая металлический привкус на корне языка.       И в этот момент звук, который они слышали ранее, повторился.       Он доносился из-за приоткрытой двери в дальнем конце зала, ведущей в чайную комнату.       Это был ритмичный, методичный звук, лишенный всякой человеческой эстетики. Влажное чавканье, сменяющееся сухим, резким хрустом — так ломаются сухие ветки под ногами или... так лопаются хрящи и дробятся кости под давлением мощных челюстей. Звук был тяжелым, плотным, он имел массу. Кто-то там, в тени чайной комнаты, был полностью поглощен своим занятием, не обращая внимания на незваных гостей.       Крис медленно поднялся. Его лицо, испачканное сажей и теперь отмеченное кровавым следом на щеке, превратилось в маску из серого гранита. Он не произнес ни слова, но его тело транслировало приказ яснее любого крика. Он поднял левую руку, сжатую в кулак — «Замри», затем указал два пальца на свои глаза и на дверь — «Смотрю туда».       Он взял на себя роль лидера не потому, что Вескер исчез, а потому, что в этой биологической тишине особняка его инстинкты марксмана и выживальщика сработали быстрее, чем социальные условности. Он стал острием копья.       Крис начал движение. Каждый его шаг был выверен до миллиметра. Он не просто шел — он перетекал из одной точки в другую, гася звук шагов в глубоком ворсе ковра. Камера его восприятия сузилась до узкой щели приоткрытой двери. «Samurai Edge» в его руках казался продолжением его собственной костной структуры. Ствол пистолета не дрожал; он был нацелен в пустоту, готовую в любую секунду извергнуть кошмар.       Джилл наблюдала за его спиной, чувствуя, как время растягивается, превращая секунды в вязкую патоку. Она видела, как напряжены мышцы на шее Криса, как расширены его зрачки, ловящие каждый фотон света. Это был Deep POV — она видела мир его глазами: тактическая сетка, наложенная на гобелены и антиквариат, где каждая тень была потенциальной угрозой, а каждый скрип — сигналом к открытию огня.       Пока Крис приближался к источнику звука, Джилл, повинуясь внутреннему ритму их слаженной работы, начала сканировать остальное пространство столовой. Её взгляд скользнул по массивному камину, и там, над каминной полкой, она заметила нечто, что заставило её аналитический ум споткнуться.       В центре резного деревянного фриза была вмонтирована старая, потемневшая от времени эмблема. Щит, обвитый плющом, с изображением солнца и луны. Но это не было просто украшением. Джилл заметила тонкие, почти невидимые зазоры по краям металла. Эмблема была подвижной. Она была частью механизма.       Интеллектуальное напряжение вспыхнуло в её мозгу, как электрический разряд. Особняк не был просто домом. Это была гигантская, многоуровневая головоломка. Каждая деталь интерьера, от напольных часов до этой эмблемы, была шестерней в огромном, невидимом механизме. Спенсер не просто жил здесь — он играл в бога, создавая пространство, которое подчинялось только его правилам.       — Барри, — едва слышно позвала она.       Барри Бёртон не ответил. Он стоял у входа, прикрывая их тыл, но его состояние было далеко от боевого. Его руки, сжимающие «Магнум», мелко дрожали. Он не смотрел на Джилл, не смотрел на Криса. Его взгляд был прикован к огромному портрету, висящему на боковой стене.       На холсте был изображен мужчина в строгом сюртуке, чьи глаза, казалось, обладали пугающей глубиной. В тусклом свете углей казалось, что зрачки на портрете расширяются, следя за каждым движением Барри. Для Бёртона этот взгляд был судом. Он чувствовал себя голым под этим взором, словно особняк знал о его тайном соглашении с Вескером, о его страхе за семью, о его готовности предать.       Барри сглотнул, и этот звук в его ушах отозвался грохотом. Он чувствовал, как стены сжимаются, как архитектура роскоши превращается в архитектуру пытки. Портрет не просто висел на стене — он доминировал, он высасывал из Барри волю, превращая его из элитного бойца в напуганного ребенка, запертого в темном шкафу.       Крис тем временем достиг двери в чайную комнату.       Звук чавканья стал невыносимо громким. Теперь к нему добавилось тяжелое, хриплое дыхание — не человеческое, а какое-то механическое, лишенное ритма. Крис прижался спиной к стене рядом с косяком. Он чувствовал запах гнили, исходящий из-за двери — запах, который не мог принадлежать ничему живому.       Он посмотрел на Джилл. Один короткий кивок.       Крис занес ногу для рывка. Его палец лег на спусковой крючок, выбирая свободный ход. В эту секунду он не был человеком с историей или страхами. Он был функцией. Он был выстрелом, который еще не прозвучал.       Он толкнул дверь.       Она открылась беззвучно, обнажая полумрак чайной комнаты, где в углу, над растерзанным телом в форме S.T.A.R.S., сидело Нечто. Оно медленно начало поворачивать голову, и в этом движении была такая противоестественная грация, что Крис почувствовал, как его сердце на мгновение остановилось.       Первая кровь была лишь началом. Теперь особняк готовился показать им своего истинного хозяина.

Блок III: «Биология распада»

Крис переступил порог, и столовая с её тлеющими углями и призрачным тиканьем часов мгновенно осталась позади, словно отрезанная гильотиной. Воздух в Г-образном коридоре был другим — он не просто застоялся, он казался физически тяжелым, пропитанным липкой, невидимой взвесью, которая осела на языке привкусом старой меди и прогорклого жира. Здесь царил полумрак, едва разгоняемый единственной лампой под потолком. Она умирала.       С каждым судорожным «вздохом» электричества — бзззт-клик — свет вспыхивал мертвенно-белым, выхватывая из небытия узкое, сдавленное пространство, а затем гас, оставляя Криса в вязкой, как смола, темноте. В эти секунды слепоты его воображение дорисовывало то, что не успел зафиксировать глаз: обои с витиеватым, тошнотворно-желтым узором казались не бумагой, а живой, пульсирующей кожей особняка. В неверном мерцании казалось, что переплетенные стебли растений на стенах начинают шевелиться, превращаясь в мириады бледных, извивающихся червей, которые жадно впитывают свет.       Коридор был узким, как пищевод левиафана. Стены давили на плечи, а потолок, казалось, опускался ниже с каждым шагом. Крис чувствовал, как его собственное дыхание возвращается к нему, отражаясь от стен, — влажное, горячее, чужое.       И тогда звук вернулся.       Хлюп. Хруст. Чавк.       Он был совсем рядом, за поворотом. Ритмичный, методичный, лишенный всякой спешки. Это не был звук борьбы. Это был звук трапезы. Крис чувствовал, как адреналин, этот жидкий свинец, разливается по венам, заставляя кончики пальцев неметь, а зрачки — расширяться до предела, пытаясь пробить завесу теней. Его «Samurai Edge» казался сейчас единственной твердой вещью в этом зыбком мире.       Он дошел до угла. Лампа над головой снова мигнула, издав предсмертный треск. В этой короткой вспышке Крис увидел фигуру.       В самом конце коридора, там, где тупик упирался в запертую дверь, кто-то сидел на корточках. Спина была широкой, обтянутой знакомой темно-синей тканью тактического комбинезона. На плече тускло блеснула эмблема S.T.A.R.S. — щит и звезды, символ, который сейчас казался издевкой. Фигура была склонена над чем-то, лежащим на полу, и её плечи мерно подергивались в такт тому самому чавкающему звуку.       Крис почувствовал, как холодная волна ужаса, начавшаяся где-то в районе солнечного сплетения, медленно поднимается к горлу. Это был один из них. Один из команды «Браво».       — Эй... — голос Криса сорвался, превратившись в сухой шелест.       Он сделал шаг вперед. Подошва ботинка коснулась чего-то липкого. Луч фонаря, закрепленного под стволом пистолета, дрогнул и упал на пол, выхватывая из тьмы то, что лежало под сидящей фигурой.       Это был Кеннет. Кеннет Салливан.       Великан, чья невозмутимость всегда служила им опорой, теперь напоминал сломанную, выброшенную на помойку куклу. Его ноги были вывернуты под неестественными, невозможными углами — кости были раздроблены так, словно по ним проехал многотонный пресс. Одна штанина была разорвана, обнажая бледную, обескровленную плоть, из которой торчали острые белые осколки берцовой кости.       Но страшнее всего была его рука. Правая рука Кеннета, всё еще затянутая в перчатку, была вытянута вперед, словно в последнем, отчаянном жесте мольбы. Пальцы судорожно сжимали корпус видеокамеры. Стеклянный глаз объектива смотрел прямо на Криса, отражая мигающий свет лампы, как мертвый, равнодушный свидетель. Кеннет снимал свою смерть до последней секунды. Или он пытался зафиксировать то, что его убивало.       Крис почувствовал, как мир вокруг него начинает рассыпаться. Логика, тактика, устав — всё это превратилось в пыль перед лицом этого висцерального кошмара. Кеннет был мертв. Но тот, кто сидел над ним... тот продолжал есть.       Хруст. Звук ломающегося ребра Кеннета под зубами существа отозвался в зубах самого Криса.       — Кеннет? — прошептал Крис, и в этом шепоте было столько боли и неверия, что стены особняка, казалось, на мгновение перестали шевелиться.       — О боже... Кеннет, нет...       Он сделал еще один шаг, сокращая дистанцию. Запах гнили здесь был невыносимым — он забивал ноздри, вызывая слезы. Это был запах старого морга, в котором вскрыли тела, пролежавшие на солнце неделю.       Фигура, сидевшая над телом, замерла.       Чавканье прекратилось. Наступила тишина, такая абсолютная, что Крис услышал, как капля крови падает с подбородка существа на кафельный пол. Кап.       Лампа под потолком вспыхнула в последний раз, ярче, чем когда-либо, прежде чем окончательно погаснуть. В этом предсмертном сиянии Крис увидел, как плечи существа медленно расправляются. Оно начало поворачивать голову. Медленно. С хрустом шейных позвонков, который звучал как треск ломающегося льда.       Крис замер, его палец на спусковом крючке застыл, выбирая свободный ход. Он видел профиль существа — бледную, пергаментную кожу, лишенную волос, и край обнаженных десен.       — Кеннет? — повторил он, уже зная, что ответа не будет.       Существо замерло вполоборота. Оно не дышало. Оно не издавало ни звука. Оно просто существовало в этой темноте, как воплощение самой энтропии. И в эту секунду Крис понял: то, что сидит перед ним, больше не имеет отношения к человечеству. Это была биологическая машина, чей единственный алгоритм — поглощение.       Тонкий луч фонаря Криса дрожал на затылке существа. Пыль в воздухе закружилась быстрее, словно предчувствуя скорую развязку. Крис почувствовал, как капля холодного пота скатывается по его позвоночнику.       Сейчас оно обернется. И мир никогда не будет прежним.       — Кеннет... — выдохнул Крис в последний раз, и в этот момент существо резко, с животной быстротой, завершило поворот головы.       Из темноты на Криса взглянули глаза, в которых не было ничего, кроме голодной пустоты. Белесое бельмо, затянувшее радужку, отразило свет фонаря, превращая монстра в призрака. На его подбородке, смешиваясь с серой слюной, висел лоскут кожи с плеча Кеннета.       Оно увидело новую цель. Оно увидело свежее мясо.       Крис почувствовал, как время растягивается, превращаясь в вязкий кисель. Он видел, как расширяются ноздри существа, улавливая запах его живой крови. Видел, как оно начинает подниматься, опираясь на окровавленные руки.       Первая кровь была пролита. Теперь настало время для первой пули. Время застыло, превратившись в густой, липкий кисель, в котором каждое движение стоило титанических усилий. Крис Редфилд перестал слышать собственное сердцебиение — оно утонуло в оглушительном, первобытном звоне, заполнившем черепную коробку. Весь мир, всё его прошлое, все годы тренировок в ВВС и полиции сжались до одной-единственной точки в пространстве: до затылка существа, сидевшего над телом Кеннета.       А затем существо начало поворачиваться.       Это не было плавным движением живого человека. Голова монстра пошла по дуге с сухим, отчетливым треском шейных позвонков — звук был похож на то, как ломается промерзшая насквозь ветка или как рвется старый холст. Медленно, невыносимо медленно, из тени выплыл профиль, который не должен был существовать в реальности.       Кожа существа была цвета мокрого пепла, пергаментная и полупрозрачная, лишенная даже намека на волосяной покров. Сквозь неё просвечивали вздувшиеся, черные вены, похожие на корни ядовитого растения. У него не было губ — плоть просто отвалилась или была съедена временем, обнажая желтые, длинные зубы и воспаленные, кровоточащие десны. На подбородке, смешиваясь с вязкой, серой слизью, висел лоскут свежей плоти, сорванный с плеча Кеннета. Он еще подергивался, сохраняя остаточное электричество жизни, и капли густой, почти черной крови методично падали на кафель: кап... кап...       Но страшнее всего были глаза.       Левый глаз был затянут плотной, молочно-белой катарактой, превращаясь в мертвую жемчужину, отражающую свет фонаря. Но правый... правый глаз горел лихорадочным, ярко-желтым огнем. В нем не было разума, не было души, только чистая, дистиллированная биологическая ярость. Это был взгляд существа, которое смотрит не на человека, а на калории. На ресурс. На мясо.       Крис почувствовал, как реальность под его ногами дает трещину. Это был не маньяк в маске. Это не был зверь. Это был труп, который отказался оставаться мертвым. Слом логики был настолько болезненным, что Крис на мгновение забыл, как дышать. Воздух в коридоре стал ледяным, а запах гнили — почти осязаемым, он обволакивал горло, вызывая рвотный позыв. Существо начало подниматься.       Оно не встало — оно развернулось вверх, как сломанный механизм, который кто-то заставил работать вопреки законам физики. Кости хрустели, суставы щелкали, а из разверстой пасти вырвался звук. Это не был рык. Это был сухой, гортанный хрип, похожий на звук выходящего из пробитых легких воздуха. Хххх-аааа... Запах этого выдоха — смесь формалина, старой крови и переваренной плоти — ударил Крису в лицо, заставляя его зрачки сузиться до размеров игольного ушка.       Мир взорвался.       Палец Криса, действовавший автономно от парализованного ужасом мозга, выбрал свободный ход спускового крючка.       БАМ!       Вспышка выстрела на микросекунду превратила узкий коридор в негатив фотографии. Оранжевое пламя лизнуло темноту, и звук выстрела, усиленный замкнутым пространством, ударил по ушам, как кувалда. Пуля калибра 9мм, выпущенная из «Samurai Edge», вошла точно в центр груди существа.       Крис видел, как дернулась ткань его лохмотьев. Видел, как из выходного отверстия на спине вылетел фонтан густой, серой жижи, перемешанной с осколками ребер. Удар такой силы должен был отбросить любого человека назад, сломать ему позвоночник, остановить сердце.       Монстр даже не пошатнулся.       Он просто принял пулю, как губка принимает воду. На его серой груди расцвела темная воронка, но существо продолжало свое движение. Оно сделало шаг вперед, волоча за собой ногу, и его костлявые руки, с пальцами, загнутыми как когти, потянулись к горлу Криса.       — Да что ты такое?! — крик Криса сорвался на хрип.       Он начал отступать. Его ботинки скользили по липкому полу, по крови Кеннета, которая теперь казалась черным маслом. Клаустрофобия коридора сжала его в тиски. Стены с их шевелящимися узорами, казалось, смыкались, не давая пространства для маневра.       БАМ! БАМ!       Крис выстрелил еще дважды. Одна пуля раздробила существу плечо, заставив руку безвольно повиснуть, другая прошла сквозь живот, выбив еще одну порцию зловонной слизи. Монстр не издал ни звука боли. Он не замедлился. В его желтом глазу не отразилось ничего, кроме голодной пустоты.       Это было бессилие профессионала. Крис Редфилд, лучший стрелок отряда, человек, который мог попасть в монету с пятидесяти метров, сейчас чувствовал себя ребенком с игрушечным пистолетом. Его оружие, его символ власти и защиты, превратилось в бесполезный кусок металла. Биология этого существа отрицала саму смерть. Оно было мертвым, но оно шло. Оно было разрушенным, но оно функционировало.       Зомби был уже в двух шагах. Крис чувствовал жар, исходящий от его гнилого тела, видел каждую пору на его пепельной коже. Тварь снова издала этот хрип, и Крис понял, что если он не сделает что-то прямо сейчас, его горло станет следующим блюдом в этом бесконечном пиру.       Он прижался спиной к стене, чувствуя, как холодные «черви» на обоях впиваются в его лопатки. Существо протянуло к нему уцелевшую руку, и Крис увидел запекшуюся кровь под его ногтями.       — Назад! — прорычал он, вскидывая пистолет для четвертого выстрела, целясь в единственное место, которое еще могло иметь значение. В голову.       Но в этот момент лампа под потолком, издав последний, предсмертный треск, окончательно погасла, погружая коридор в абсолютную, непроницаемую тьму, в которой слышалось только приближающееся чавкающее дыхание монстра. Тьма не была пустой. Она была густой, осязаемой и вибрирующей от того самого гортанного хрипа, который теперь казался единственным звуком во всей вселенной. Крис чувствовал, как пространство коридора сжимается, превращаясь в узкий тактический капкан, где каждый вдох стоил литра адреналина. Его спина вжалась в обои, и он почти физически ощутил, как витиеватые узоры-черви впиваются в его лопатки, словно пытаясь утянуть внутрь стены, сделать частью этого проклятого дома.       А затем тьма пришла в движение.       Существо не просто шагнуло — оно бросилось. Это был ломаный, противоестественный рывок, лишенный человеческой грации, но обладающий пугающей, инерционной мощью сорвавшегося с цепи механизма. Крис едва успел вскинуть левую руку, выставляя предплечье как последний барьер между своей жизнью и этой оскаленной бездной.       Удар был тяжелым, как столкновение с бетонной плитой. Крис охнул, когда вес мертвеца обрушился на него, вжимая в стену. Кости предплечья отозвались тупой, ноющей болью под давлением ледяной, окоченевшей плоти. Это не была сила мышц — это была сила трупного окоченения, помноженная на безумный, неутолимый голод. Крис чувствовал, как его собственные мышцы дрожат, как протестуют связки, пытаясь сдержать этот мертвый напор.       И тогда он увидел его лицо вплотную.       В тусклом, умирающем отблеске фонаря, зажатого в правой руке, физиономия монстра оказалась в считанных миллиметрах от его собственной. У существа не было губ — только рваные, серые лоскуты кожи, обнажающие длинные, пожелтевшие зубы. Крис видел каждую пору на его пепельной коже, каждую запекшуюся каплю крови Кеннета в уголках его разверстой пасти.       КЛАЦ.       Зубы существа сомкнулись в волоске от его кожи. Звук был сухим и резким, как удар кости о кость. Крис почувствовал на лице влажное, холодное дыхание монстра — оно несло в себе концентрированный аромат формалина, старой крови и чего-то еще, глубоко запрятанного, тошнотворно-сладкого. Это был запах самой энтропии, запах плоти, которая забыла, как умирать. Гниль заполнила всё пространство, она проникала в поры, оседала на языке горьким налетом, заставляя легкие Криса спазматически сжиматься в попытке отторгнуть этот яд.       — Назад... тварь... — прохрипел Крис, и его голос утонул в гортанном рокоте существа.       Он чувствовал невероятную, мертвую силу этого тела. В нем не было тепла, не было пульса, только холодная, гидравлическая мощь. Зомби не пытался бороться — он просто давил, методично и неумолимо, пытаясь добраться до мягких тканей шеи Криса. Его пальцы, с обломанными, почерневшими ногтями, впились в плечо Редфилда, разрывая ткань формы, оставляя глубокие, жгучие борозды на коже.       Крис чувствовал, как его левая рука начинает слабеть. Фантомная боль в предплечье превратилась в настоящий пожар. Он видел, как расширяется желтый, лихорадочный глаз монстра, как в нем отражается его собственное искаженное лицо. Это был момент абсолютного физического отвращения — он боролся не с врагом, а с разлагающимся мусором, который обрел волю.       Клаустрофобия коридора достигла своего пика. Стены, казалось, вибрировали в унисон с хрипом мертвеца. Крис понимал: если он не разорвет эту дистанцию сейчас, особняк поглотит его так же, как поглотил Кеннета. Его правая рука, всё еще сжимающая «Samurai Edge», была прижата к его собственному животу телом монстра. Он не мог выстрелить, не рискуя прострелить себя.       Нужен был рывок. Нужен был взрыв ярости, способный перекрыть этот ледяной ужас. Крис уперся ногами в скользкий пол, чувствуя, как подошвы ботинок находят опору в крови товарища. Он собрал всю свою волю в один короткий, мощный толчок, вкладывая в него всю ненависть к этому месту и этой твари.       — ПОШЕЛ ВОН! — взревел он, и этот крик, казалось, на мгновение разогнал тьму.       Он рванул предплечье вверх и вперед, пытаясь сбросить с себя этот гнилой груз, чувствуя, как хрустят суставы монстра под его напором. В эту секунду время снова замедлилось, фиксируя каждое мгновение их биологического противостояния: капли серой слюны, летящие из пасти зомби, расширенные зрачки Криса и звук рвущейся ткани.       Дистанция была разорвана всего на дюйм, но этого было достаточно, чтобы Джилл, ворвавшаяся в коридор на звуки борьбы, увидела просвет для выстрела. Крис почувствовал, как холодный воздух особняка снова коснулся его лица, принося мимолетное облегчение перед следующим, еще более страшным актом этой симфонии распада.

Блок IV: «Осознание бездны»

Звук выстрелов в замкнутом пространстве коридора не просто оглушал — он ощущался как серия физических ударов по лицу, выбивающих воздух из легких. Джилл Валентайн ворвалась в этот узкий, сочащийся желтушным светом «пищевод» особняка именно в тот момент, когда реальность окончательно дала трещину. Впереди, в дрожащем мареве пороховых газов и поднятой пыли, она увидела Криса. Он казался неестественно маленьким, прижатым к стене живой, пульсирующей массой серой плоти.       Это не было похоже на драку двух людей. Это было столкновение биологических видов. Крис упирался предплечьем в горло существа, и Джилл видела, как его мышцы вздулись от запредельного напряжения, как дрожит его тело под напором этой мертвой, гидравлической мощи. Зомби — это слово еще не оформилось в её сознании, но мозг уже зафиксировал «чуждое» — клацал зубами в миллиметре от шеи Редфилда, и этот звук, сухой и костяной, перекрывал даже звон в ушах.       Джилл не раздумывала. Её «Беретта» взметнулась вверх, словно продолжение её собственной воли. Она не видела лица Криса, только его затылок и серую, пергаментную кожу монстра.       — Крис, пригнись! — её крик был резким, как удар хлыста.       Она нажала на спуск. БАМ!       Пуля вошла существу точно в правое плечо. Джилл ожидала вскрика, рывка назад, хоть какой-то человеческой реакции на разрыв тканей и дробление кости. Но монстр лишь дернулся, как марионетка, которой резко потянули за одну нитку. Из раны не брызнула алая кровь; вместо неё вылетело облако серой, зловонной взвеси и ошметки чего-то, что когда-то было дельтовидной мышцей.       Этого мгновения замешательства хватило Крису. Он почувствовал, как мертвая хватка на его плече на долю секунды ослабла. Собрав всю оставшуюся ярость в один короткий, поршневой толчок, он уперся подошвой тяжелого ботинка в грудь существа — прямо в то место, где уже зияли пулевые отверстия.       — ПОШЕЛ! — взревел Крис.       Удар был такой силы, что монстр отлетел назад, ударившись спиной о противоположную стену. Звук столкновения был влажным и тяжелым, словно об стену бросили мешок с сырым мясом. Крис тяжело рухнул на одно колено, жадно хватая ртом воздух, который теперь казался ему самым ценным ресурсом на планете.       Джилл уже была рядом, её рука легла на его плечо, проверяя, цел ли он, но её взгляд не отрывался от упавшего существа.       — Крис, назад! — она почти силой потянула его за собой, отступая к дверям столовой.       — Назад, черт возьми! Это не человек! Ты видел его глаза?! Это... это не может быть живым!       Но особняк еще не закончил свой первый урок биологии.       Существо, которое должно было лежать неподвижно с раздробленной грудью и простреленным плечом, начало шевелиться. Оно не пыталось встать на ноги — кости таза или позвоночника, вероятно, были повреждены ударом Криса. Вместо этого оно перевернулось на живот.       Джилл замерла, чувствуя, как волосы на затылке встают дыбом. Зомби начал ползти. Его движения были ломаными, инсектоидными, лишенными всякой человеческой логики. Он перебирал пальцами по ковру, впиваясь почерневшими ногтями в ворс, подтягивая свое мертвое тело вперед. Его голова была вывернута под неестественным углом, желтый глаз всё еще горел лихорадочным огнем, зафиксированным на их ногах.       Хруст. Скрежет. Чавк.       Звук его движения по полу был страшнее, чем его хрип. Это было торжество бессмертной, гнилой материи над здравым смыслом. Обычные правила боя — выстрелил, нейтрализовал, победил — здесь не работали. Пули лишь делали в нем дыры, но не останавливали алгоритм голода.       — Оно не умирает... — прошептал Крис, и в его голосе Джилл услышала то, чего никогда не ожидала услышать от Редфилда: первобытный, суеверный ужас.        — Джилл, оно просто продолжает идти...       — Уходим! Живо! — она дернула его за рукав, и на этот раз он не сопротивлялся.       Они ворвались обратно в столовую. Джилл навалилась на тяжелую дубовую дверь, чувствуя, как её ладони скользят по полированному дереву. Крис помог ей, и они вместе захлопнули створку. Металлический щелчок замка прозвучал как финальный аккорд в симфонии их поражения.       Джилл прислонилась спиной к двери, чувствуя, как та вибрирует от глухого удара с той стороны. Монстр добрался до порога. Он скребся в дверь — тихо, методично, словно просил впустить его обратно к столу.       — Нам нужно... нам нужно найти остальных, — выдохнула Джилл, глядя на Криса. Тот стоял, опустив голову, его руки всё еще мелко дрожали.       — Барри! Вескер!       Они пересекли столовую, не глядя на тлеющий камин и тикающие часы, которые теперь казались им деталями декорации в театре абсурда. Каждая секунда пребывания в этой комнате казалась им теперь опасной, словно сам воздух здесь был заражен этим «бессмертием плоти».       Когда они выбежали в Главный холл, их встретила тишина, которая была еще более пугающей, чем скрежет за дверью.       Огромное пространство холла казалось еще более величественным и равнодушным. Тусклый свет бра рисовал на стенах причудливые узоры, превращая лепнину в застывшие гримасы. Барри Бёртон стоял у подножия лестницы, его массивная фигура была напряжена, как натянутый трос. Он держал свой «Магнум» двумя руками, целясь куда-то вверх, в непроглядную тьму второго этажа.       — Барри! — крикнул Крис, и его голос эхом разнесся под сводами, замирая где-то в вышине.       Бёртон резко обернулся, его лицо в неверном свете казалось высеченным из серого, пористого камня. Он был бледен, а в его глазах Джилл увидела отражение той же бездны, в которую они только что заглянули.       — Где Вескер? — быстро спросила Джилл, оглядывая пустой холл.       — Исчез, — Барри качнул головой, не опуская оружия.       — Словно сквозь землю провалился. Я слышал выстрелы... Что там было? Вы нашли Кеннета?       Крис подошел к нему, его шаги по мрамору звучали тяжело и глухо. Он посмотрел Барри прямо в глаза, и в этом взгляде была вся тяжесть того, что они увидели в коридоре.       — Кеннет мертв, Барри, — сказал Крис, и его голос сорвался.       — Его... его ели. Живьем. Или уже мертвым, я не знаю. Там было существо. Оно выглядело как человек, но это не человек. Я всадил в него три пули, а оно продолжало ползти за нами.       Барри медленно опустил револьвер. Его лицо, и без того бледное, стало землистым. Он перевел взгляд на Джилл, ища в её глазах опровержения слов Криса, но нашел лишь подтверждение.       — Кеннет... — прошептал Барри, и Джилл увидела, как его огромные плечи поникли.       — Кеннет был лучшим из нас. Самым крепким. Самым спокойным. Если ЭТО достало его... если он не смог отбиться...       Он замолчал, и тишина холла снова начала давить на них. Барри посмотрел на свои руки, на свой «Магнум», который всегда казался ему абсолютным аргументом в любом споре. Теперь этот кусок стали выглядел как бесполезная игрушка.       — Мы в дерьме, — закончил Барри, и эта простая, грубая фраза прозвучала как самая точная эпитафия их отряду.        — Мы в глубоком, непроглядном дерьме. Вескер пропал, связи нет, а по дому бродят мертвецы, которые не хотят умирать.       Джилл посмотрела на лестницу, уходящую во тьму. Где-то там, в глубине особняка, Вескер делал свои ходы, а Кеннет Салливан лежал в луже собственной крови, становясь частью этого дома. Она почувствовала, как особняк Спенсера медленно, но верно начинает переваривать их, слой за слоем снимая с них цивилизацию, оставляя только голый, пульсирующий страх.       — Нам нужно держаться вместе, — сказала она, и её голос был единственным, что еще связывало их с реальностью.       — Это единственное правило, которое еще работает.       Но в глубине души она знала: в этом доме правила пишет не она. И даже не Вескер. Их пишет сама смерть, и она только что закончила вступление. Крис Редфилд стоял, прислонившись спиной к холодному мрамору колонны, и его дыхание вырывалось из груди рваными, свистящими толчками. Каждый вдох казался попыткой проглотить битое стекло — легкие горели, а в горле застыл горький ком из адреналина и рвоты. Он чувствовал, как по его лицу, смешиваясь с копотью, стекает что-то липкое. Он не вытирал это. Он вообще боялся шевелиться, словно любое движение могло окончательно разрушить те остатки реальности, за которые он всё еще цеплялся.       Только сейчас, когда звон в ушах от выстрелов начал сменяться давящей тишиной холла, Крис почувствовал в правой руке лишнюю тяжесть. Его пальцы, сведенные судорогой, намертво вцепились в холодный пластиковый корпус. Видеокамера Кеннета. Он не помнил, как подхватил её там, в коридоре, когда отступал от того... существа. Это было инстинктивное движение мародера или верного друга, пытающегося спасти хоть что-то, принадлежавшее товарищу.       Камера была испачкана. На сером корпусе запеклись бурые капли, а объектив был затуманен тонким слоем пыли и чего-то влажного. Крис посмотрел на неё так, словно держал в руках активированную гранату.       — Крис... что это? — голос Джилл прозвучал совсем рядом, но он казался бесконечно далеким.       Он не ответил. Его большой палец, испачканный в крови Кеннета, нажал на кнопку воспроизведения. Маленький жидкокристаллический экран ожил, выбросив в полумрак холла призрачное, ядовито-синее свечение. Этот свет выхватил из темноты лицо Криса — осунувшееся, с расширенными зрачками, превратив его в посмертную маску еще живого человека.       Экран заполнили помехи. Белый шум, похожий на шипение разъяренной змеи, заполнил пространство между ними. А затем пришло изображение.       Запись была дерганой, хаотичной. Документальный кошмар, снятый человеком, который бежал за своей жизнью. На экране мелькали стволы сосен, освещенные лишь фонарем камеры, и черное небо Арклея. Слышалось тяжелое, захлебывающееся дыхание Кеннета и топот множества лап позади. Рычание — низкое, вибрирующее — казалось, доносилось прямо из динамика камеры.       — Он бежал от собак... — прошептал Барри, подаваясь вперед. Его лицо в синем свете экрана казалось мертвенно-бледным.       Кадр резко качнулся. Кеннет ворвался в особняк. Зрители увидели те же дубовые двери, тот же мраморный пол. Кеннет захлопнул створки, и на секунду в записи наступила тишина. Он всхлипывал, пытаясь набрать воздуха. Камера скользнула по холлу — тогда он еще казался безопасным.       Затем Кеннет двинулся вглубь. Коридор за столовой. Тот самый «пищевод». Камера зафиксировала мигающую лампу под потолком — ту самую, что погасла на глазах у Криса. Кеннет остановился. Он что-то услышал. Чавканье.       — Нет, Кеннет, уходи... — выдохнула Джилл, закрывая рот рукой.       На экране камера начала медленно поворачиваться. Кеннет подошел к углу. И тут изображение сорвалось. Резкий удар, вскрик, звук ломающегося пластика. Камера упала на пол, но не выключилась. Она замерла под углом, фиксируя нижнюю часть коридора.       В кадр вошли ноги. Босые. Кожа на них висела серыми лоскутами, обнажая почерневшие сухожилия. Ногти были сорваны, а ступни оставляли на полу влажные, темные следы.       Существо медленно опустилось на колени перед объективом. Мы увидели край его серого лица и зубы, вонзающиеся в плечо Кеннета. Звук рвущейся ткани и плоти был невыносимо четким. Кеннет еще пытался что-то сказать, его рука мелькнула в кадре, пытаясь дотянуться до камеры, но затем его пальцы разжались.       Экран заполнился «снегом». Запись закончилась.       Крис медленно закрыл крышку экрана. Синее свечение погасло, вернув их в удушливый, желтушный полумрак Главного холла. Тишина, наступившая после криков в записи, была почти физически болезненной. Она просачивалась в поры, оседала на языке привкусом пепла.       Барри стоял, опустив голову. Его плечи, всегда казавшиеся Крису незыблемыми, теперь мелко дрожали. Он смотрел на свои руки, на свой «Магнум», и в этом взгляде было осознание полной, абсолютной беспомощности. Весь их опыт, все их звания и награды — всё это было обесценено за пять минут просмотра этой пленки.       Джилл медленно обвела взглядом холл. Особняк Спенсера больше не казался ей просто домом. Это был гигантский желудок, который уже начал процесс переваривания. Каждая статуя, каждая картина теперь казались ей свидетелями, ждущими финала. Вескер исчез.       Кеннет мертв. Команда «Браво» уничтожена. А они... они были просто следующими в очереди.       — Это не спасательная операция, — голос Криса был едва слышным шепотом, но он прорезал тишину холла, как бритва.       Он поднял голову, глядя на лестницу, уходящую во тьму второго этажа. Там, в глубине дома, что-то зашевелилось.       — Это бойня, — закончил он.       И в этот момент особняк ответил им.       Из вентиляционных решеток, расположенных под самым потолком, донесся звук. Это не был ветер. Это был далекий, многоголосый стон. Сотни глоток, лишенных связок, издавали единый, вибрирующий звук — хор проклятых, запертых в этих стенах. Он нарастал, отражаясь от мрамора, резонируя в хрустале люстры. Особняк дышал смертью, и этот вздох был направлен прямо на них.       Камера повествования начала медленно отплывать назад и вверх, к расписному плафону потолка. Трое маленьких людей в синей форме S.T.A.R.S. казались крошечными фигурками на шахматной доске, затерянными в безбрежном величии этого золоченого склепа. Они стояли плечом к плечу, окруженные тенями, которые становились всё длиннее.       Клетка была закрыта. И ключи от неё были у тех, кто больше не умел чувствовать жалости.       Вентиляция продолжала выть, и в этом вое Джилл почудилось чье-то имя. Или, возможно, это был просто звук рвущейся реальности, которая окончательно покинула это место, оставив их наедине с Обителью Зла.