Цена сделки

      

Глава 8. Сбой

Калифорния       

      Резкий, почти физический толчок от её собственного приказа, отдачей ударивший прямо в солнечное сплетение, постепенно сменился всепроникающей дрожью. Не страха. Ярости. Белой, кристаллической ярости, которая замораживала всё внутри, превращая её в идеальный, бездушный механизм.              Она стояла, улыбаясь, кивая, её губы шевелились, произнося что-то одобрительное про «инновации» и «будущее штата», а в ушах стоял оглушительный грохот – не от лопнувшей шины или падения конструкции, а от удара топора по многослойному стеклу. Она видела эти кривые, алые буквы на глянце капота. Видела их так ясно, будто их выжгли раскалённым железом прямо на её сетчатке.              «НЕМЕДЛЕННО ЯВИСЬ КО МНЕ, МАТЬ ТВОЮ»              Каждое слово было пощёчиной. Не просто оскорблением – отрицанием всей её сущности. Её власти, её статуса, её тотального, выстраданного контроля. Эта… эта официантка не просто высказала недовольство. Она объявила партизанскую войну. На примитивном, уличном языке, который Реджина презирала, но который, чёрт возьми, понимала на уровне инстинкта.              Весь остаток церемонии «открытия» прошёл в режиме автопилота. Её тело выполняло ритуалы: разрезала ленту (ножницы оказались на удивление тяжёлыми, и она мысленно примерила их вес к топору), произнесла заученную речь (голос звучал, как ей казалось, идеально, лишь чуть более металлически, чем обычно), пожала десятки рук (ладонь запомнила только одно – холодное, мокрое от волнения прикосновение мэра городка, и ей тут же представилось, как эта же ладонь вытирает красную краску с баллончика). Мысли же, отсечённые от внешних проявлений, метались в герметичной камере её черепа, сталкиваясь и порождая новые вихри бешенства.              – Как она СМЕЕТ? КАК ОНА СМЕЕТ меня ВЫЗЫВАТЬ? Приказывать МНЕ? Я – губернатор Миллс! Я отдаю приказы целым департаментам! Я разрушаю карьеры одним телефонным звонком! А она… она берет ТОПОР! Как какой-то лесоруб! Дикарка! Неблагодарная, истеричная..              Но под этим слоем кипящей злобы, как твёрдое, холодное дно под пенящейся лавой, лежало другое чувство – ошеломлённое, негодующее, но неотвратимое признание. Признание эффективности удара. Эмма не звонила адвокату. Не писала гневных писем, которые Сидней положила бы в папку «На рассмотрение, низкий приоритет». Она не взывала к её совести или контракту. Нанесла удар по самому больному, по самому важному для Реджины – по её иллюзии полного, неоспоримого контроля. Она показала, что правила игры, установленные в кабинете губернатора, в её мире – не работают. Что есть другой закон. Закон улицы.              И этот вызов надо было принять. Не отменить, не подавить через десять посредников. Принять лично. Потому что иначе эта стена, эта иллюзия власти, даст трещину. И Эмма Свон это знала. Рассчитывала на это. Эта мысль жгла сильнее всего.              Сидней, тенью следовавшая за ней, дважды пыталась что-то сказать, получить указания. Миллс лишь отрезала взглядом, ледяным и острым, как скальпель: «Молчи. Позже». Всё должно было идти по плану. Никаких отмен, никаких признаков внутреннего шторма. Особенно сегодня вечером.              Звёздным, почти зловещим пунктом в календаре Реджины Миллс значилось не заседание комитета, а шоу. «Heart of the Home» на общенациональном канале «Family Prime». Это был не нишевый проект для элиты, а настоящий медиа-монстр. Каждую пятницу вечером миллионы обычных граждан по всему штату и стране, от фермеров до учителей, от домохозяек до рабочих на сборочных конвейерах, прилипали к экранам, чтобы заглянуть «в гости» к знаменитостям. Рейтинги зашкаливали за 25% в прайм-тайм, делая шоу абсолютным лидером и машиной по созданию (или разрушению) публичных образов. Для политика это была лотерея: беспрецедентная возможность показаться родной, человечной, «своей» – или продемонстрировать холодность и оторванность от реальной жизни, что было равносильно политическому самоубийству.              Предложение от продюсеров поступило почти полгода назад. Реджина, едва взглянув на концепцию – «откровенный разговор о семье, ценностях и жизни за закрытыми дверями» – отфыркалась и наложила резолюцию: «Абсолютно исключено. Не мой формат. Пустая трата времени. Мы с Малори – не цирковые пони». Но Сидней, изучив демографию аудитории и потенциал влияния, настояла. Не сразу, не в лоб. Она подождала пару недель, а затем на очередном совещании по стратегии, между слайдами об одобрении электората среди молодёжи и женщин 30-45 лет, вставила сухой слайд: «Программа «Heart of the Home». Пиковый охват – 8-10 миллионов зрителей. Ключевая аудитория – женщины, определяющие семейные ценности и косвенно влияющие на электоральные предпочтения мужей. Риск: показаться недоступной. Возможность: легитимизировать образ семьи.              Перерыв между «умными лампами» «Ворот Запада» и студийным светом Реджина провела в герметичной тишине своего автомобиля. Глаза закрыты, пальцы впивались в холодную кожу. Она дышала: не для успокоения, а для ковки. Вдох – вбирал в себя всю бешеную, дикую ярость от сообщения Сидней, от картины разбитого стекла и похабных букв. Выдох – выжимал её в алмазную грань холодной, целевой решимости. Сейчас ей предстояло самое сложное перевоплощение. Не из губернатора в ряженую курьера. Из разъярённого, униженного хищника – в любящую, терпеливую супругу, которая с нежностью и пониманием относится к своей жизнерадостной, юной жене. Игра должна была быть безупречной. Ни один луч софита не должен был выхватить тень раздражения, ни один микрофон – уловить фальшь в голосе.              «Малори. Только Малори. Она боится скуки больше, чем скандала. Она сейчас нервничает, хотя будет делать вид, что нет. Её смех, её жесты, то, как она поправляет волосы, когда волнуется. Сосредоточься на этом. На её молодости. Не как на проблеме, а как на части картины, которую мы должны продать этим миллионам. Картины идеальной, хоть и необычной, семьи. Сначала – выиграть этот эфир. Показать им наше единство. Нашу силу, которая не в похожести, а в принятии различий. А потом… потом я лично объясню одной наглой девице из Стоктона, что такое настоящие границы и последствия.»              Студия «Family Prime» располагалась в гигантском медиапарке. Её встречала не просто яркость софитов, а гул энергии массового производства зрелищ. В воздухе витали запахи грима, кофе из пластиковых стаканчиков и адреналина технического персонала, снующего со скоростью курьеров. Атмосфера была не салонной, а по-хорошему базарной, живой, точно соответствующей запросам своей многомиллионной аудитории.              Малори ждала в общей, но чистой гримёрке для гостей. Увидев Реджину, она подняла на неё глаза – и в её взгляде, обычно таком насмешливом, отстранённом или устало-скептическом, мелькнуло что-то живое, почти по-детски неуверенное. Она была в своей стихии – в мире образов и показухи – но масштаб этой конкретной показухи, её прицел на самое простое, «домашнее», очевидно, давил на неё. Миллс знала свою жену. Чувствовала то невидимое, но плотное напряжение, которое та несла в себе, как грозовой фронт.              – Всё в порядке? – спросила она тихо, пока визажист с кисточкой в руке замирал в нерешительности, не зная, продолжать ли.              Реджина заставила свои губы растянуться в улыбку, которая должна была выглядеть усталой, но тёплой, снисходительной к суете вокруг. – Бесконечные диалоги. Умные лампы, солнышко. Представляешь? Целый день об умных лампах. Готова с ними навсегда попрощаться, – сказала она, используя ласковое прозвище, которое в приватной жизни звучало редко, а на публике было их кодовым знаком «всё хорошо».              Она поймала в зеркале быструю тень на лице Малори – смесь облегчения, что та держится, и остаточного сомнения. Но Картер быстро взяла себя в руки, её маска «светской львицы» вернулась на место. – Ну, держись, героиня. Осталось только улыбаться и рассказывать, как мы идеальны. Хотя, – она оглядела свой наряд в зеркале, – в этом мы сегодня и правда почти идеальны.              Они были картиной, тщательно составленной стилистами шоу, одобренной Сидней. Брюнетка – в тёмно-синем шёлковом блейзере и укорочённых брюках-кюлотах того же оттенка, под которыми виднелись острые носы лодочек на шпильке. Её образ – элегантная, современная власть, но смягчённая за счёт мягкой укладки волос и минималистичных золотых серёг. Малори – её полная, осознанная противоположность и дополнение. На ней было платье-комбинация нежно-голубого цвета из струящегося крепа, с открытыми плечами и лёгкой оборкой по подолу. Её ноги были босыми в босоножках на плоской тонкой подошве, а волосы – искусно растрёпаны, создавая впечатление лёгкой, естественной небрежности. На ней было меньше украшений, но те, что были – тонкие, многослойные цепочки на шее и браслеты-фенечки на запястье – говорили о молодости, свободе. Вместе они создавали визуальную гармонию: солидность и лёгкость, опыт и свежесть, дисциплина и творчество.              И глядя на их отражение в зеркале, Миллс на секунду пронзила странная, острая нежность. Она здесь. Со мной. В этом сумасшедшем цирке. И она волнуется, хоть и прячет. Это была правда. Не вся правда их сложных, подчас мучительных отношений, но её часть. И эту часть – эту хрупкую солидарность двух таких разных людей в одном публичном пространстве – надо было не просто защитить, а преподнести как главный приз.              Декорации были мастерским образцом телевизионного обмана. На экране это выглядело как уютная, слегка богемная гостиная в лофте: кирпичная стена, уютный диван с пёстрыми подушками, книжные полки с затёртыми корешками, торшер с абажуром из рисовой бумаги, старая винтажная гитара в углу. В реальности это был остров, залитый ослепительным светом, окружённый чёрными, безликими стенами, за которыми копошились десятки людей, камер на кранах и рельсах, суфлёров и звукорежиссёров. Запах был не домашний, а студийный – пыль, горячий металл софитов и сладковатый аромат попкорна, которым перекусывали техники.              Их усадили на диван. Реджина выбрала позу, одновременно открытую и собранную: откинулась на спинку, положила ногу на ногу, одну руку положила на колено, другую – на спинку дивана за Малори, не касаясь её, но обозначая пространственную близость. Картер пристроилась с краю, поджав под себя босые ноги, что делало её позу молодёжной, неформальной. Её пальцы слегка теребили край подушки.              Ведущая, Клара Блейк, была полной противоположностью жёстким политическим интервьюерам. Она излучала тепло, материнскую заботу, одета была в уютный кардиган и юбку в пол. Её улыбка была широкой, искренней, а глаза – проницательными. Она начала не с политики, а с простого.              – Спасибо, что пришли в наш «дом». Первый вопрос, наверное, самый простой и самый сложный одновременно. Для вас обеих – что такое «дом»? Не здание, не адрес. То чувство.              Вопрос висел в воздухе. Малори, к удивлению Реджины, ответила первой, её голос прозвучал тише, чем обычно, без привычной светской трели.              – Дом… это где можно снять туфли. В прямом и переносном смысле. Где тебя не оценивают по твоей последней успешной сделке или удачному образу. Где можно прийти с промокшими ногами, в растрёпанных волосах, и это будет нормально. – Она посмотрела на супругу не в камеру, а прямо на неё, и в её взгляде был лёгкий вызов. Вот я какая. Прими.              Миллс почувствовала, как внутри что-то сжимается. Этот ответ был чистосердечным и идеально попадал в формат. Она улыбнулась, и её улыбка на этот раз не требовала усилий.              – Для меня дом – это тишина, – сказала она мягко. – Но не пустая тишина. Та, в которой слышно, как кто-то перелистывает страницу в соседней комнате. Или ставит чашку на стол. Или… смеётся над какой-то глупостью в телефоне. Это тишина присутствия. Даже если мы в разных концах особняка, заняты каждый своим. Я знаю, что она там. И это снимает всё напряжение дня.              Она не планировала говорить этого. Эти слова вышли сами, рождённые той самой острой нежностью, которую она испытала в гримёрке. И они сработали. Клара Блейк слегка наклонила голову, её взгляд стал ещё теплее. Малори же просто смотрела на неё, и её глаза чуть расширились. В них было нечто большее, чем удивление. Почти признательность.              Разговор потёк легко, подталкиваемый искусными вопросами Клары. Она спрашивала о том, как они проводят утро, о первой встрече, о том, как решают споры.              – О, мы не спорим, – с лёгкой, игривой улыбкой сказала Малори. – Мы ведём дипломатические переговоры с элементами психологической войны. У Реджи есть целый арсенал: взгляд, молчание, убийственная логика. У меня… ну, у меня есть право на эмоциональный шантаж и уход в мастерскую с громкой музыкой. Потом обычно приносит мне извиненя.Хах              Зал за кадром тихо засмеялся. Миллс присоединилась к смеху, кивнув. – Это точное описание наших боевых действий. Хотя я бы назвала её музыку не громкой, а… архитектурно-разрушающей. Иногда и моя жена неправа – на этом моменте брюнетка подняла руку блондинки и поцеловала.              Это была игра, но игра, в которой сквозила правда их странного сосуществования. И публика, Реджина чувствовала это по энергии в студии, покупалась. Им нравилась эта картинка: могущественная, слегка уставшая от мира женщина и её живая, непокорная, остроумная юная жена. Это была современная сказка.              Затем Клара коснулась темы, которую все ждали. – Ваша разница в возрасте, ваши совершенно разные миры… это ведь не только про кофе и музыку. Это про темп жизни, ценности, возможно. Как вам удаётся находить общий язык? Не на публике, а там, за закрытой дверью?              Малори на секунду задумалась, её пальцы перестали теребить подушку. – Я думаю, мы учимся у друг друга. Реджина научила меня… структуре. Тому, что даже в творчестве и спонтанности нужны рамки, иначе это просто хаос. А я, надеюсь, напоминаю ей, что не всё в жизни – это график и KPI. Что можно иногда свернуть не туда и найти что-то прекрасное. Или просто смотреть на звёзды, забыв про время. – Она снова посмотрела на жену, и в её глазах была нежность, смешанная с лёгкой грустью. – Иногда это трудно. Очень. Мы говорим на разных языках. Но мы хотим понимать. И это, наверное, главное.              Миллс слушала, и её сердце, сжатое в ледяной ком ярости из-за событий дня, дрогнуло. В словах не было ни капли фальши. Это была та самая хрупкая, честная правда, которую они редко озвучивали даже наедине. Она взяла руку Малори, лежавшую между ними на диване, и сжала её. Не для камеры. Для себя. Чтобы удержаться в этом моменте, в этой иллюзии нормальности, пока буря клокочет внутри.              – Она права, – сказала Миллс, и её голос звучал тише, без привычного командного тембра. – Я всю жизнь строила крепости. Из правил, планов, достижений. Малори… она в эти крепости вносит жизнь. Иногда это неудобно. Иногда хочется, чтобы всё было по уставу. Но без этого жизнь была бы просто хорошо организованной пустыней.              Момент был магическим. Даже циничные техники за камерами замерли. Клара Блейк смотрела на них с неподдельным умилением. В студии воцарилась та самая, редкая телевизионная тишина, которая дороже любых аплодисментов.              А потом наступил финал. Клара поблагодарила их, сказала что-то тёплое о важности таких разных, но любящих союзов. И, как было заведено в шоу, предложила завершить эфир небольшим, тёплым жестом друг к другу – тем, что они обычно делают дома.              Малори первой двинулась. Она развернулась на диване, её голубое платье мягко колыхнулось. И прежде чем Реджина успела что-то сообразить, блондинка обняла её за шею и мягко, но уверенно поцеловала в губы. Это был не страстный поцелуй, но и не формальный в щёку. Это был нежный, сдержанный, но однозначно любовный поцелуй, длившийся ровно столько, сколько нужно для красивой картинки, но не больше. В нём была нежность, обещание и та самая публичная демонстрация единства.              Брюнетка ответила автоматически, её губы коснулись губ Малори. Она почувствовала вкус её помады, лёгкий запах её духов. И в этот миг аплодисменты, наконец, прорвались сквозь тишину. Сначала сдержанные, потом громкие, искренние. Аплодировали и зрители в студии, и часть команды за кадром. Это был успех. Полный, безоговорочный успех. Они продали сказку. И, что самое странное, на мгновение Реджина сама в неё поверила.              Студийный успех остался позади, эфирным миражом. Слова «сработало идеально» повисли в воздухе гримёрки тяжёлым, безрадостным констатацией факта. Атмосфера, ещё минуту назад наполненная остаточной энергией аплодисментов, схлопнулась, как выключенный экран. Теперь это было просто небольшое, захламлённое косметичками и вешалками помещение с ярким, безжалостным светом.              Малори отвернулась первой, чтобы переодеться. Её движения, на экране такие плавные и грациозные, стали усталыми, но всё ещё изящными. Она потянула за молнию на спине голубого платья, и шёлк с лёгким шорохом сполз с её плеч. Она скинула платье на спинку стула и быстро, без кокетства, надела припасённые заранее мягкие джинсы и просторный свитер. Её отражение в зеркале было сосредоточенным, лицо – чистым от любой эмоции, кроме глубокой усталости.              Миллс наблюдала за ней, стоя у двери. Её собственная ярость, временно усыплённая необходимостью игры, клокотала внутри, требуя выхода. Но она понимала, что и эта сцена ещё не кончена. Они вышли из гримёрки не порознь, а вместе, сохраняя образ единой пары для любых случайных глаз, для возможных папарацци у служебного выхода.              Их ждал лимузин. Тёмный, тихий, знакомый. Сидней, тенью следовавшая за ними, исчезла в другом автомобиле, предоставив им эту иллюзию уединения. В салоне пахло кожей и холодным ночным воздухом. Они сели на заднее сиденье. Малори почти сразу же сбросила балетки с ног, поджала их под себя и, без слов, опустила голову на плечо брюнетки. Она не обнимала её, не искала близости. Это было чисто физическое движение предельно уставшего человека, ищущего точку опоры.              – Мерзко устала, – прошептала она, голос её был приглушённым, лишённым всякой аффектации. – И хочу спать. Просто вырубиться.              Реджина сидела неподвижно, её тело было напряжённым, как струна. Голова Малори была тёплой тяжестью на её плече. Через тонкую шерсть пальто она чувствовала её дыхание, постепенно становившееся ровнее. Внутри неё бушевало противоречие: гнев, требовавший немедленно мчаться в Стоктон, и это странное, тихое перемирие в тёмном салоне автомобиля. Она посмотрела в окно на мелькающие огни города. Ей тоже хотелось спать. Но не физически. Ей хотелось забыться, выключить этот внутренний шторм хоть на час.              – Давай вместе и ляжем, – сказала она тихо, почти не думая. Слова вышли сами, рождённые усталостью и этой минутой обманчивого покоя. – Просто спать.              Блондинка ничего не ответила. Лишь слегка прижалась щекой к её плечу, что можно было принять за согласие. Они ехали в тишине, нарушаемой лишь мягким гулом двигателя. Это была не неловкая тишина, а усталая, общая. Для внешнего наблюдателя, если бы кто-то снимал их в этот момент, это была бы картина нежной супружеской близости после долгого дня.              Особняк встретил их тишиной и мягким светом ночных ламп. В прихожей пахло полированным деревом и свежесрезанными лилиями в высокой вазе. Малори, сонно зевнув, поставила свою сумку на консоль и уже собиралась подняться по лестнице, как в её собственной сумочке прозвучал настойчивый, мелодичный сигнал уведомления.              Она, слегка нахмурившись, достала его. Экран осветил её усталое лицо розоватым светом. Она быстро провела пальцем, её глаза пробежали по тексту. И выражение на её лице мгновенно изменилось. Усталость словно отступила на второй план, сменившись оживлением, лёгким азартом и досадой.              – О, чёрт, – выдохнула она, больше для себя, чем для Реджины. – Полностью вылетело из головы.              Миллс, уже снявшая каблуки, остановилась, глядя на неё. – Что случилось?              – У Жюля сегодня день рождения. Жюль Ланглуа, дизайнер. Совершенно забыла в этой всей суматохе. – Малори быстро пролистывала что-то в телефоне, видимо, чат. – Вся тусовка уже там, в галерее «Белое». Кричат, почему меня нет. – Она подняла глаза на жену, и в них была не просьба, а констатация факта.              – Мне нужно ехать. Не могу пропустить. Это важно.              Она говорила это уже на ходу. Быстро накинула на свитер короткую кожаную куртку, которую сняла в прихожей. Её движения снова обрели ту самую стремительную энергию, которая была ей свойственна, – энергию человека, спешащего на долгожданную вечеринку в свой мир.              – Я буду... не знаю, поздно, – бросила она через плечо, уже открывая дверь. Холодный ночной воздух ворвался в тёплую прихожую. – Не жди.              И, не дожидаясь ответа, который, как она знала, мог и не последовать, или последует в виде холодного кивка, она вышла. Дверь мягко захлопнулась за ней, оставив Реджину в тишине особняка.              Миллс осталась стоять одна посреди просторной, слабо освещённой прихожей. Тишина после её ухода казалась вдруг громкой, давящей. Предложение «лечь вместе спать» повисло в воздухе несбывшимся, почти нелепым. Малори унесла с собой этот мимолётный шанс на простое, тихое перемирие, растворив его в музыке, шампанском и своём собственном, молодом и стремительном мире.              ***              В приватной гардеробной, на пуфике уже ждал набор: простые, немаркие тёмные джинсы, чёрный свитер, потрёпанная кожаная куртка без опознавательных знаков, простые кроссовки. И парик – на этот раз короткий, мелированный, в стиле, далёком от её обычной элегантности. Грим – чтобы сгладить черты, добавить усталости под глазами, сделать лицо менее узнаваемым.              Она переодевалась быстро, автоматически. Каждый предмет одежды был отречением от Реджины Миллс, губернатора. Кожа куртки пахла чужим потом и бензином. Джинсы сидели не по фигуре. Но в этом был свой, извращённый смысл. Она снимала доспехи власти, чтобы вступить в бой на той территории, где эти доспехи ничего не значили. На территории Эммы Свон.              Сидней молча помогала с париком, накладывала грим. В зеркале на Реджину смотрела чужая женщина. Жёсткая, немного обозлённая жизнью, с холодными глазами. Идеально.              – Настроение объекта? – спросила, не глядя на помощницу.              – По данным последнего обзора – спокойное. Сидит на кухне. Пьёт чай. Читает. Ожидает, – отчеканила Сидней. – Никаких признаков истерики или подготовки к… дальнейшим активным действиям.              «Ожидает». Слово снова ударило по нервам. Она действительно сидит и ждёт. Уверенная, что её вызов будет принят. Эта уверенность бесила больше всего.              – Хорошо, – прошептала Реджина. – Значит, не разочаруем.              Минивэн, на этот раз другой, более старый и неприметный, ждал в дальнем гараже. За рулём был один из агентов «Дельты», человек с каменным лицом. Села на заднее сиденье. Сидней заняла место рядом с водителем.              Дорога в Стоктон в ночной тишине казалась бесконечной. Городские огни сменились потёмками окраин, затем улочками спального района. Миллс сидела, не шевелясь, глядя в окно, но не видя ничего. Внутри неё бушевала репетиция предстоящего разговора.              «Ты сошла с ума. Ты понимаешь, что ты наделала? Ты уничтожила моё имущество. Ты могла поранить кого-то. Это уголовное преступление. И всё потому, что тебе не понравилось, что о тебе позаботились? Что тебя уберегли от непосильной нагрузки?»              Нет. Слишком официально. Слишком «от губернатора». Здесь это не прокатит.              «Ты думаешь, твой топор меня напугал? Ты думаешь, эти детские каракули на капоте что-то значат? Ты ничего не значишь. Ты – сосуд. Инкубатор. И твоя задача – выполнять условия, а не устраивать истерики. Ещё одна такая выходка – и контракт будет пересмотрен со всеми вытекающими. А Генри останется без матери, которая сидит в тюрьме за вандализм и угрозы.»              Ближе. Уже страшнее. Удар по самому больному. Но… снова мимо. Это был бы её стиль, стиль кабинета. Но Эмма уже показала, что на такие угрозы отвечает не слезами, а топором.              Нужно было что-то другое. Что-то прямое. Жёсткое. Без посредников. На её же языке, но с неоспоримой силой.              «Ты вызвала меня. Ну что ж, я здесь. Теперь говори. Но смотри: каждое твоё слово, каждый твой жест я буду оценивать с одной точки зрения – насколько он угрожает моим детям. И если я решу, что угрожает – тебе не поможет ни один адвокат, ни один топор, ни одна похабная надпись. Я сотру тебя. Аккуратно, без шума, но навсегда. Ты хотела поговорить? Говори»              Да. Вот это. Угроза, но не бумажная. Персональная. Жестокая в своей простоте. И главное – признание. Признание того, что вызов принят. Что она, Реджина, приехала. Не послала кого-то. Приехала сама, ночью, переодетая. Это уже было поражением её протокола, её безопасности. Но это была и демонстрация силы. «Ты стоишь того, чтобы я рискнула. Но это всё, чего ты стоишь. Один разговор. После которого всё вернётся на круги своя, но уже на МОИХ условиях.»              Минивэн замедлил ход, выключил фары и замер в знакомой тени полуразобранного гаража. Тот же двор. Те же тени. Тот же жёлтый свет в окне на нужном этаже.              Сердце заколотилось. Но не от страха. От адреналина. От предвкушения схватки. Ярость, которую она копила весь день, сжималась в кулак, готовый разбить всё на своём пути. Никаких слабостей. Никаких сантиментов. Только жёсткий, беспощадный расчёт и демонстрация того, кто здесь главный.              Она толкнула дверь. Холодный воздух снова ударил в лицо. Без сумок. Без подарков. С пустыми руками, но с полным, яростным решимости сердцем.              Пересекла двор твёрдым, быстрым шагом. Не озираясь на припаркованные машины, где сидели её же люди. Она шла, как идёт на дуэль – прямо, не скрываясь, но и не афишируя себя.              Лестница. Скрип ступеней. Дверь подъезда, которая снова не была заперта. Тёмный, пропахший жизнью и бедностью коридор.              Она поднималась на нужный этаж, и с каждым шагом маска «простой женщины» спадала с неё, как шелуха. Сквозь грим, сквозь дешёвый парик проступала истинная суть – стальная, неумолимая, опасная. Она была не курьером, не помощницей. Она была силой, которую спровоцировали. И эта сила пришла за ответами.              И вот она стоит перед дверью. Та самая дверь с облупившейся краской. За ней – тишина. Но Реджина знала – за ней не спят. Там ждут. Там сидит та, которая посмела бросить ей вызов. Которая посмела думать, что имеет право диктовать условия.              Не стала стучать вежливо. Она сжала руку в кулак и ударила в дверь. Три раза. Твёрдо, громко, без всякой просьбы, с требованием. Звук гулко разнёсся по тёмной лестничной клетке.              Потом отступила на шаг, расправила плечи под грубой тканью куртки, подняла подбородок. Всё её тело было напряжено, как пружина. Глаза, под слоем косметики, горели холодным, неумолимым огнём. Гнев кипел в жилах, но на поверхности царил лёд. Лёд ожидания.              Приготовилась к тому, что дверь откроется,увидеть лицо той, которая посмела. Приготовилась начать разговор, который должен был поставить всё на свои места. Раз и навсегда.              Ждала. Не двигаясь. Не дыша. Вся – воплощённая угроза, остановившаяся на пороге.              Дверь перед ней была всего лишь куском дерева и краски. За ней была война, которую она намерилась выиграть в первом же раунде.              ***       Дверь отворилась не полностью, лишь на ширину лица. И в этой щели возникла Эмма Свон.                     Свет из прихожей падал на её лицо, подчёркивая бледность и тёмные круги под глазами. Но взгляд её был не уставшим, а острым, изучающим. Она окинула переодетую, загримированную фигуру на пороге – короткий мелированный парик, потрёпанную куртку, чужое, напряжённое лицо. В её глазах не было узнавания. Было лишь холодное ожидание: «Ну, явился кто-то. Посмотрим, кто».              Она была одета в старые спортивные штаны и просторную, мягкую толстовку с капюшоном, из-под которой виднелся воротник простой футболки. На ногах – толстые, разношенные носки с помпонами на пятках, явно детские, подарок Генри. В руке – кухонное полотенце, будто её оторвали от какого-то дела. Она выглядела так, будто собиралась провести вечер в полном одиночестве, зарывшись в диван, и появление гостя было досадной помехой, не более.              Реджина, чья ярость уже перехлёстывала через край, не стала ждать. Она двинулась вперёд, и дверь, упираясь ей в плечо, подалась. Эмма отступила на шаг, пропуская её внутрь, её лицо оставалось каменной маской безразличия. Она даже не попыталась перекрыть путь или потребовать объяснений.              – Генри у друзей на ночёвке, – сухо, монотонно бросила она, словно зачитывая строку из инструкции, прежде чем гостья открыла рот. – Так что твои люди могут не шуметь в подъезде. Или могут. Мне уже всё равно.              Она сказала это, глядя куда-то в пространство за спиной Реджины, и, развернувшись на пятке, пошла обратно на кухню, явно считая разговор если не законченным, то как минимум исчерпанным. Её плечи были опущены, походка – медленной, уставшей, но в ней не было и тени страха или желания угодить.              Миллс это взбесило. Её не признали. Её ярость, её величие, её статус – всё это растворилось в глазах этой женщины в дешёвом гриме и парике. Она была для неё просто заказчицей, чьи крики и угрозы стоили не больше, чем жужжание мухи. И это презрение, это тотальное равнодушие взорвало её сильнее любой наглости.              – Эй! Я с тобой разговариваю! – её голос вырвался не криком, а низким, сдавленным рёвом, полным такой первобытной злобы, что, казалось, воздух на кухне задрожал. Она в два шага нагнала Эмму, встав между ней и раковиной, заполняя собой узкий проход.              Свон остановилась. Она медленно, с преувеличенной усталостью, подняла на неё глаза. Не испуганные. Не гневные. Скучающие. Она вздохнула так, как вздыхают, когда ребёнок в сотый раз просит одно и то же.              – Говори. Я слушаю. Только, ради всего святого, говори быстро. Я смертельно устала.              Она при этом откровенно отвернулась, поставила грязную чашку в раковину и начала намыливать губку. Шум воды, шипение пены – всё это было громче, важнее, чем переодетая фурия у неё за спиной.              Такое тотальное, демонстративное пренебрежение стало последней каплей. Вся ледяная собранность, вся «кованая ярость» испарились, уступив место слепому, первобытному гневу, который смыл все остатки самообладания.              – Ты СОВСЕМ ОБНАГЛЕЛА! – закричала Реджина, и её голос, лишённый привычного контроля, сорвался на визгливую, истеричную ноту, непривычную даже для её собственных ушей. Она забыла про дикцию, про осанку, про то, кем она должна была казаться. Она была просто взбешённой женщиной, которую довели до предела. – Кто ты такая, чтобы так со мной разговаривать? КТО, я тебя спрашиваю? Ты думаешь, твой дешёвый, уличный перформанс с топором что-то значит? Эти идиотские, малолетские каракули на капоте? Да ты НИКТО! НИКТО! Ты – наёмный сосуд! Инкубатор! Твоя единственная задача – сидеть смирно, делать что тебе говорят, и не высовывать свой упрямый нос! А не устраивать цирк для всего района!              Она задыхалась, её лицо под слоем грима пылало. Она металась по крошечной кухне, жестикулируя так, что чуть не смахнула со стола банку с чаем. Её пальцы сжимались в кулаки, ногти впивались в ладони.              Эмма, наконец, обернулась. Но не для того, чтобы ответить. Она сполоснула чашку, поставила её на сушилку, вытерла руки о полотенце, которое всё ещё было у неё в руках. Потом прислонилась к столешнице, скрестила руки на груди и подняла одну бровь. Выражение её лица было красноречивее любых слов: «О, господи, ну вот, началось. Ну давай, выкричись, истеричка. У меня ещё полчаса до сериала».              Она не перебивала. Не пыталась успокоить. Просто слушала. Но это было самое унизительное, самое обесценивающее слушание из всех возможных. Она смотрела на кричащую на неё женщину не со страхом, не с гневом, а с плохо скрываемым раздражением и скукой, как смотрят на душевнобольного, которого нельзя прогнать, но можно переждать.              – Я тебе ВСЁ могу обеспечить! – выкрикивала Реджина. Её монолог был потоком сознания, вывернутым наизнанку. – Крышу над головой! Заботу! Лучших, самых дорогих врачей! А ты что? Ты, как последняя дура, полезла в свою вонючую забегаловку! Ты рисковала МОИМИ детьми! МОИМИ! И когда я проявила элементарную, божескую заботу, когда я оградила тебя от этой грязи и тяжести, ты что сделала? Ты взяла ТОПОР! Ты испортила машину! Ты написала мне… ты написала… – она не могла даже повторить эту матерную фразу, её перехватывало от бешенства и почти физического отвращения. – У тебя вообще есть мозг? Или там только упрямство и истерика?              Внезапно Эмма вздохнула. Глубоко, театрально устало. Она отодвинулась от столешницы, прошла мимо Реджины, задев её плечом, и подошла к электрочайнику. Подняла его, встряхнула, убедилась, что там есть вода, и поставила на базу, нажав кнопку. Монотонный, нарастающий гул нагревающегося элемента заполнил кухню, стал назойливым, механическим аккомпанементом к её эмоциональному взрыву.              – Ты закончила? – спросила Эмма совершенно спокойно, когда Реджина, наконец, сделала паузу, чтобы перевести дух. Её голос был плоским, как доска. – Или ещё есть что-то, что ты очень-очень хочешь сказать, пока вода закипает? Можешь продолжить. У меня есть три минуты.              Это спокойствие, эта бытовая, обыденная постановка вопроса о чае, пока женщина извергала потоки ярости, было как удар обухом по голове. Реджина замерла, её грудь вздымалась. Она чувствовала себя полнейшим, абсолютным идиотом. Она кричала, рыдала, изливала свою накопленную за день ярость, а её оппонент… планировал заварить чай. И отмеривал для её истерики ровно три минуты.              – Ты… ты меня не слушаешь! – выдавила она хрипло, уже почти без сил, чувствуя, как слёзы бессилия и ярости подступают к глазам.              – Я слушаю, – парировала Свон, не отрывая взгляда от чайника, на котором загорелся зелёный индикатор. Она взяла с полки стеклянную банку с засушенной мятой и ромашкой. – Я слушаю, как какая-то переодетая, загримированная истеричка орёт на меня в моей же кухне. Очень познавательно. Интересный психологический портрет. Продолжай, если хочешь. Только, пожалуйста, потише. У соседей снизу ребёнок маленький, только заснул, наверное.              В её тоне не было даже намёка на сарказм или язвительность. Была простая, бытовая констатация факта, как если бы она комментировала погоду. И этот тон, это абсолютное, тотальное игнорирование её как угрозы, как личности, как чего-то значимого, уничтожило Реджину больше, чем любое оскорбление. Её не считали достойным противником. Её не боялись. Её даже не ненавидели. Её не замечали.              Ярость сменилась беспомощным, почти животным бешенством. Она подошла вплотную к Эмме, которая как раз насыпала щепотку трав в кружку, и встала так, что перекрыла ей свет.              – Слушай меня ВНИМАТЕЛЬНО, – её голос снова стал низким, хриплым, но теперь в нём дрожала неконтролируемая, унизительная дрожь. – Твои уличные выходки ЗАКОНЧИЛИСЬ. С сегодняшнего дня и до самого конца ты делаешь ТОЛЬКО то, что тебе говорят. Никаких работ. Никаких «самоволок». Никаких походов «куда глаза глядят». Твой режим будет расписан по минутам. Диета, прогулки,отдых, приёмы у врача – ВСЁ. ПОНЯЛА ТЫ МЕНЯ?              Выпалила это, тыча указательным пальцем в воздух в сантиметрах от лица Эммы. Это был не стратегический ход, не тонкий расчёт. Это был чистый, неконтролируемый срыв. Откровенное, грубое, примитивное указание, приказ сумасшедшей, произнесённый трясущимся от бессильной злобы голосом.              Свон налила кипяток в кружку. Пар поднялся облачком, окутал её лицо. Она поставила чайник назад на базу. Потом взяла ложку и начала медленно помешивать настой, не глядя на женщину. Её движения были плавными, неторопливыми, полными презрительного спокойствия.              И когда она, наконец, подняла глаза, в них не было ничего. Ни страха перед угрозами, ни гнева от оскорблений. Была только глубокая, всепоглощающая усталость и… что-то вроде жалости. Жалости к этой кричащей, переодетой женщине, которая так отчаянно пыталась казаться страшной.              – Всё? – наконец спросила она одним слогом. Её губы едва шевельнулись.              Это было последней каплей. Полное уничтожение. Её тираду, её угрозы, её ярость свели к одному слову. «Всё?»              Миллс не выдержала. Рациональное мышление отключилось. Сознание захлестнула волна слепой агрессии. Она резко шагнула вперёд, её рука, будто сама по себе, вылетела вперёд и вцепилась в рукав толстовки Эммы, чуть ниже плеча. Хватка была железной, болезненной.              – Ты меня СЛУШАЕШЬ, когда я с тобой говорю?! – проревела она, уже не крича, а именно рыча, срываясь на хрип. Её лицо исказила гримаса чистой, неконтролируемой ярости. Она с силой дёрнула Свон на себя, заставив ту пошатнуться и наконец-то оторвать взгляд от кружки. – Я сказала, ПОНЯЛА?! Отвечай!              Она трясла её за рукав, её собственное тело дрожало от напряжения. В этот миг она не была губернатором.              Рычащая хрипотца замерла в воздухе. Её железная хватка на рукаве толстовки была единственным звуком в наступившей тишине, если не считать яростного стука её собственного сердца в ушах.              Эмма не вырвалась. Не отшатнулась. Она просто стояла, позволяя той держать себя, и её взгляд из устало-скучающего превратился в острый, как бритва. Она медленно опустила глаза на сжатую на её руке ладонь в дешёвой кожаной перчатке, потом снова подняла их на искажённое яростью лицо Реджины.              – Пусти, – сказала она тихо. Но в этом шёпоте была сталь.              Миллс, всё ещё охваченная приступом слепой агрессии, лишь сильнее сжала пальцы. – Отвечай! Ты поняла, что я тебе сказала?              Вместо ответа Эмма свободной рукой потянулась к столу. Её пальцы нащупали стоявшую там кружку с только что заваренным травяным чаем. Она не стала её поднимать. Она просто опрокинула её. Тёплая, почти горячая жидкость с ромашкой и мятой хлынула не на пол, а прямо на руку брюнетки, вцепившуюся в неё.                     Реджина ахнула от неожиданности и лёгкого жжения, её хватка на мгновение ослабла. Но это был лишь диверсионный манёвр. В тот же миг блондинка рванулась к раковине, схватила стоявший там стакан с чистой водой, который она, видимо, налила себе ранее, и, развернувшись, с размаху выплеснула его женщине прямо в лицо.              Вода была холодной. Она хлынула ей на лоб, залила глаза, стекая под воротник куртки и парик. Губернатор отпрянула как ошпаренная, издав второй, уже совершенно глухой звук – не крик, а скорее захлёбывающийся всхлип удивления. Она стояла, моргая, с водой, капающей с ресниц и кончика носа, абсолютно ошеломлённая. Вся её ярость, всё её напускное величие были смыты этим одним, примитивным, но невероятно эффективным жестом. Она выглядела жалко: переодетая, мокрая, с подтекающим гримом.              – Теперь, – сказала Эмма, ставя стакан на стол с таким звонким стуком, что Реджина вздрогнула, – ты успокоилась? Или нужно ещё?              Её голос был низким, ровным, без тени истерики. В нём была холодная, безжалостная ясность. Она вытерла мокрую руку о штаны и скрестила руки на груди, снова подняв ту самую, красноречивую бровь. Но теперь в её взгляде была не скука, а вызов. Готовность к эскалации, если потребуется.              Женщина стояла, пытаясь стереть воду с лица тыльной стороной ладони, что только размазало грим. Она была в шоке. Физический, простой шок от холодной воды и моральный – от того, что с ней так поступили. Никто. Никогда.              – Ты… – начала она, но голос её срывался.              – Я, – перебила её Свон. – Я сделала то, что должна была сделать, когда в мой дом вломилась истеричка и начала орать и хватать меня за руки. Следующий раз будет не водой. Поняла?              Она говорила с ней как с непослушным, агрессивным ребёнком. И, к своему собственному ужасу, брюнетка почувствовала, что это работает. Её запал был потушен. Буквально.              И тогда Эмма, видя её растерянность, перешла в наступление. Она не повышала голос. Начала говорить спокойно, почти методично, как будто разбирала по косточкам неудачный проект.              – «Ты получила моё сообщение», – заявила она. Это не был вопрос. Это был факт, выложенный на стол между ними.              Миллс, всё ещё приходя в себя, машинально окинула взглядом комнату. Её взгляд скользнул по следам нервного срыва, который, видимо, случился здесь ранее: скомканная на диване простыня, сдвинутая со стола ваза, даже какой-то небольшой камень, лежащий в углу, вероятно, принесённый Генри. Но её взгляд не выражал ни страха, ни сочувствия – лишь холодное, аналитическое любопытство хищника, изучающего территорию.              – Ты сошла с ума? – наконец выдавила она, её голос всё ещё был хриплым, но уже без прежней мощи. – Ты могла поранить себя. Ты могла…              – МЕНЯ УВОЛИЛИ! – крик Эммы прозвучал не как продолжение истерики, а как щёлкнувший хлыст. Резкий, чистый, полный такой сконцентрированной ярости, что брюнетка снова отступила на шаг. Свон пылала. Её глаза сверкали в полумраке кухни. – Без предупреждения! Без внятных объяснений! Мой босс сказал мне, чтобы я не смела больше появляться! И посмотрел на меня так, будто я прокажённая! Это была ты? Признавайся. Я ненавижу ложь.              Реджина вытерла окончательно лицо, снимая парик, который от воды съехал ещё сильнее. Она не стала отрицать. Денатурат был бесполезен. Она медленно, с преувеличенным, ледяным спокойствием, сняла мокрую куртку и бросила её на спинку стула, демонстрируя, что шок прошёл и она снова в контроле. Хотя это была ложь.              – Эта работа была прямой угрозой для беременности, – начала она своим «губернаторским», отстранённым тоном, от которого её сейчас тошнило, но это был единственный знакомый щит. – Смены, постоянный стресс, физические нагрузки…              – ВРАНЬЁ! – Эмма шагнула к ней так стремительно, что Реджина инстинктивно отпрыгнула на пол шага назад, упёршись спиной в холодильник. – Ты сделала это, потому что я вышла из-под твоего контроля! Потому что я осмелилась сделать один-единственный шаг без твоего высочайшего разрешения! Потому что тебе, в твоём позолоченном замке, показалось, что я, тут, в своей «забегаловке», веду себя неподобающе для твоего драгоценного инкубатора!              Она стояла так близко, что политик чувствовала её прерывистое, горячее дыхание на своей коже. И впервые за долгие годы, возможно, впервые в жизни, с Реджиной Миллс разговаривали таким тоном. Не робко, не заискивающе, не с подобострастным страхом. С ней говорили с абсолютной, оголённой, не скрывающейся яростью равного. Или того, кто себя таковым считает. Это застало её врасплох, опрокинуло все внутренние схемы. Она опешила. Её безупречная маска, уже повреждённая водой и гримом, на мгновение дрогнула и упала, открыв чистое, ничем не прикрытое изумление. Никто. Никто не смел.              Эмма, не отводя горящего взгляда, продолжила, тыча указательным пальцем себе в грудь, точно в сердце:              – Ты думаешь, я могу сидеть тут, сложа руки, и просто ЖДАТЬ? Смотреть в потолок и считать трещины? Жрать твои витамины и бояться чихнуть не так? Я не могу! Я не такая! Я РАБОТАЮ. Всю свою сознательную жизнь. Это даёт мне деньги, которые я сама заработала. Это даёт мне уважение. Даже в этом дерьме. Это – Я. Или ты думаешь, что, заплатив в будущем, ты купила не только моё тело, но и мою личность? Мою душу? Мой мозг? Ты думаешь, у тебя есть право стереть меня и оставить только живот?                     Реджина молчала. Все её заранее заготовленные аргументы о медицинских рисках и «заботе» рассыпались в прах перед этой лавой искреннего, первобытного гнева. Она видела не истеричку, не «объект». Она видела человека. Отчаявшегося, загнанного в угол, но отчаянно отстаивающего своё право быть собой. Не сосудом. Не инкубатором. Человеком.              – Или верни мне мою работу, – Свон выдохнула, её голос внезапно стал тихим, сдавленным, но от этого не менее, а даже более твёрдым. – Сними с них все эти свои проверки и штрафы. Или… или забери своих детей и проваливай к чёрту. Я не инкубатор. Я не буду девять месяцев сидеть в этой клетке из твоего «заботливого» контроля. Решай. Сейчас.              Она отступила назад, скрестила руки на груди, и уставилась на неё, бросая ей прямой, немыслимый вызов. В её позе, в её сведённых бровях, в твёрдой линии губ не было ни капли просьбы, мольбы или надежды на компромисс. Это был ультиматум. «Всё или ничего».              И брюнетка, всё ещё опешившая от этой неслыханной дерзости, смотрела на неё. Она видела не просто суррогатную мать. Она видела бойца. Того самого, который не боится топора, не боится выплеснуть воду в лицо, не боится кричать в лицо той, кто держит все козыри. И в глубине её холодного, расчётливого ума, привыкшего к покорности и подобострастию, что-то глухо, неохотно шевельнулось. Не страх. Не гнев. Уважение. Смешанное с бешенством, досадой и полным непониманием, как такое вообще возможно, но – уважение.              Прошла долгая, тяжёлая минута. Тишину нарушало только тиканье старых часов на стене и их прерывистое дыхание.              – Хорошо, – наконец проговорила Миллс, и её голос прозвучал непривычно приглушённо, без металла и бархата. Просто устало. – Ты получишь свою работу обратно. Завтра же. Я… я дам распоряжение. Всё будет как было.              Эмма не расслабилась. Не кивнула с благодарностью. Она изучающе смотрела на неё, как бы проверяя на вшивость.              – И чтобы они больше не боялись. И чтобы я получала свою ставку. И чтобы никто мне не указывал, сколько часов мне работать. Я сама знаю свои лимиты. Поняла?              – Поняла, – кивнула. И в этот момент она вдруг почувствовала невероятную, всепоглощающую усталость. Усталость от дня, от ярости, от этой битвы, от необходимости быть железной. Её плечи опустились.              И тогда произошло нечто странное. Напряжение, висевшее в воздухе густым электрическим туманом, вдруг лопнуло. Не со взрывом, а с тихим, почти неслышным щелчком. Эмма наблюдала, как с этой жёсткой, переодетой женщины, которая только что орала и угрожала, словно шелуха, спадает напускная мощь, обнажая просто очень уставшего человека с размазанным гримом и мокрыми волосами. И уголок её рта дрогнул.              – Боже, да ты вся мокрая, – сказала она, и в её голосе впервые за весь вечер прозвучало что-то, отдалённо напоминающее человечность. Не теплота, нет. Скорее… констатация абсурдности ситуации.              Реджина посмотрела на свои мокрые руки, на прилипшую к телу футболку, и вдруг фыркнула. Звук был неожиданным, коротким, сдавленным. Абсурдность всего этого накрыла её с головой: губернатор штата, ночью, в парике, мокрая как мышь после стычки с беременной официанткой, которую она же сама и довела до ручки.              Брюнетка увидела эту гримасу и тоже фыркнула в ответ. Потом тихо хихикнула. – Прости за воду. Хотя… нет, не прости. Сама напросилась.              – Да, пожалуй, – неожиданно для себя согласилась Реджина, и её губы сами собой растянулись в слабую, кривую улыбку.              И вот так, с этой дурацкой, взаимной улыбки, всё перевернулось. Девушка вдруг махнула рукой. – Ладно, стой тут мокрая. Дай я… не знаю, принесу тебе полотенце. И сними этот жуткий парик, на тебя страшно смотреть.              Она вышла в ванную и вернулась с большим, поношенным, но чистым банным полотенцем. Миллс, всё ещё в ступоре, приняла его и начала вытирать лицо и волосы, снимая заодно и парик. Её собственные, тёмные волосы, уложенные в тугой пучок, распустились и беспорядочно упали на плечи.              – Ужас, – прокомментировала Эмма, наблюдая за этим. – Ты похожа на растрёпанную ворону, которую кошки помыли.              – Спасибо за комплимент, – огрызнулась, но уже без злобы. Она вытерлась и неловко потрясла головой. – Боже, какой день.              – Рассказывай, – сказала, уже возвращаясь к своему чаю. Она подняла кружку, посмотрела на неё, потом на Реджину, и вдруг её лицо озарила новая, озорная идея. – Эй, а хочешь… реванш?              – Что? – не поняла женщина.              Блондинка, не отвечая, подошла к дивану, схватила одну из больших, пёстрых подушек и, развернувшись, швырнула её в гостью со всей силы.              Подушка мягко шлёпнула её в грудь. Миллс смотрела то на подушку, упавшую к её ногам, то на девушку, которая стояла в боевой стойке, с другой подушкой наготове, и на её лице играла дерзкая, почти детская ухмылка.              – Давай, «крутая»! – дразнила Эмма. – Или боишься?              И что-то в Реджине щёлкнуло. Всё её взрослое, серьёзное, ответственное «я» наконец-то сдалось. Она наклонилась, подняла подушку.                     – Ты пожалеешь об этом.              – Посмотрим! – засмеялась Эмма.              ...И началось. Не драка, а именно потасовка, дурацкая, нелепая битва подушками в тесной гостиной. Они носились между диваном и столом, шлёпая друг друга, смеясь сдавленно, чтобы не разбудить соседей. Подушки вздымались облаками пыли, перья (оказалось, они были перьевыми) летали в воздухе. Миллс, которая не позволяла себе такого с детства, обнаружила, что смеётся по-настоящему – громко, хрипло, почти истерично, сбрасывая напряжение каждого ужасного дня. Свон смеялась звонко, по-девичьи, уворачиваясь от ударов и отвечая тем же. Она была удивительно проворной для своего положения, используя мебель как укрытие.              В азарте, забыв обо всём, Реджина сделала неловкий выпад, пытаясь дотянуться до Эммы, зазевавшейся у книжной полки. Её нога зацепилась за край ковра, и она, потеряв равновесие, с громким «Уф!» повалилась на спину на мягкий, застеленный пледом пол. Подушка вылетела у неё из рук и укатилась под диван.              Свон замерла на мгновение, увидев её лежащей. Затем на её лице расцвела торжествующая, озорная ухмылка. – Ага! Попалась!              Не дав той опомниться или подняться, блондинка быстрым, почти грациозным движением набросилась на неё. Не со всей силой, конечно, а скорее как котёнок, играющий с добычей. Она уселась верхом аккуратно, учитывая свой живот, но достаточно твёрдо, чтобы та не могла легко сбросить её. Коленями она зажала её бёдра, а своей подушкой, теперь уже победным трофеем, прижала к её груди.              – Ну что, Джина? – задыхаясь от смеха, провозгласила Эмма, сияя от удовольствия. Она слегка надавила подушкой, заставляя ту хмыкнуть. – Сдаёшься? Признаёшь моё полное и безоговорочное превосходство в дуэли на подушках?              Миллс лежала, запыхавшись, смотря снизу вверх на эту сияющую, растрёпанную, невероятно живую женщину, которая сидела на ней, как на троне. Всё её естество сначала возмутилось: «Она СИДИТ на мне! На ГОСУДАРСТВОРОЖДЁННОЙ!» Но это возмущение было немедленно сметено новой, накатывающей волной смеха. Абсурдность достигла апогея. Она, Реджина Миллс, побеждённая и прижатая к полу беременной официанткой с помощью дешёвой перьевой подушки.              – Я… я не могу дышать… – фыркнула она, хотя это была неправда.              – Лжёшь! – весело парировала Эмма, но слегка ослабила давление. Её глаза светились победным блеском. – Так что? Слово?              Реджина закатила глаза, всё ещё трясясь от смеха. – Ладно, ладно! Ты победила. Королева подушек. Восходящая звезда уличного мордобоя. Довольна?              – Очень, – с достоинством кивнула та. Она ещё секунду посидела так, явно наслаждаясь моментом, а потом скатилась с неё на пол рядом. Они лежали плечом к плечу на полу, глядя в потолок, покрытый трещинами, и отчаянно пытались перевести дух. Смех постепенно стихал, переходя в довольное, усталое сопение.              – О… о боже, – выдохнула Реджина, вытирая слёзы (от смеха! она плакала от смеха!). – Мы всё разнесли. И я, кажется, сломала себе всё, что можно.              – Ничего, – отмахнулась блондинка, всё ещё хихикая. – Приберу. Генри будет в восторге от перьев. Скажу, что фея лопнула. И что он теперь должен слушаться Королеву Подушек.              Они полежали так ещё минутку в комфортной, заслуженной тишине, а затем со стонами поднялись и стали прибираться. Молча, в комфортной тишине, прерываемой лишь остаточными смешками. Собрали перья, поправили диван, поставили на место вазу. Работали рядом, их плечи иногда касались. Реджина, к своему удивлению, не испытывала от этого дискомфорта. Наоборот, это простое совместное действие после дурацкой битвы казалось странно умиротворяющим.              Когда порядок был более-менее восстановлен, Эмма посмотрела на часы.              – Уже поздно. Тебе, наверное, пора. Твоя… Молчунья, наверное, места себе не находит.              Реджина кивнула. Она должна была вернуться в свою жизнь, в свою роль. Она подняла с пола свою мокрую куртку и съехавший парик.              – Да, – сказала она. – Мне правда пора.              Женщина направилась к выходу, чувствуя странную, лёгкую пустоту внутри. Не плохую. Просто… опустошение после бури. У двери она обернулась.              – Завтра всё будет улажено. С работой.              – Верю, – просто сказала девушка. Она стояла посреди прибранной комнаты, в своих потрепанных штанах, с пером в светлых волосах, и улыбалась. Не той уставшей или яростной улыбкой, а спокойной, почти мирной, но с остатками того озорного огонька, что был в её глазах, когда она сидела на ней.              Миллс кивнула и взялась за ручку. И в этот момент голос остановил её.              – Эй.              Та обернулась.              – Садись, – сказала Эмма неожиданно мягко, но в её тоне была непреклонность. Она указала на стул у кухонного стола. – Перед тем как уйти. Сядь. Хоть на пять минут.              Миллс уставилась на неё. Приказ? Опять? Но это был не приказ-угроза. Это было… что-то другое. Твёрдая, почти материнская настойчивость, смешанная с тем же вызовом, что был в её глазах во время битвы.              – Мне правда нужно…              – Сядь, – повторила Свон, и её взгляд стал твёрже, в нём промелькнул отблеск той самой «Королевы Подушек», которая только что диктовала условия, сидя на ней сверху. – Ты вся на нервах. Трясёшься. И выглядишь ужасно. Пять минут. Выпьешь воды. Потом поедешь. А то разобьёшься по дороге, и кому тогда будут нужны твои распоряжения? Мне?              И, к своему собственному изумлению, Миллс подчинилась. Медленно, будто на автопилоте, она вернулась и опустилась на указанный стул. Потому что, возможно, впервые за долгие годы, кто-то сказал ей сесть не потому, что она губернатор, а потому, что она человек. Уставший, мокрый, в размазанном гриме, только что побеждённый в честном (ну, почти) бою. И потому что тот, кто это сказал, несмотря на всю свою вздорность и «низкое» происхождение, в данный момент излучал такую непоколебимую, спокойную силу победительницы, что спорить с ней казалось не просто бессмысленным, а глупым. Опасным для хрупкого перемирия, которое только что установилось на руинах их битвы. И да, потому что беременная женщина, только что доказавшая своё физическое (и тактическое) превосходство в партере, – это действительно была сила, с которой стоило считаться. И слушаться.              Свон кивнула, удовлетворённая, и налила ей стакан воды из кувшина.              – Пей. Медленно.              Реджина послушно взяла стакан и сделала глоток. Холодная вода была невероятно вкусной. Она сидела, слушая тиканье часов и тихое дыхание той, и чувствовала, как дрожь в руках понемногу утихает. Она не понимала, что происходит. Не понимала, почему подчиняется. Но в этом подчинении, в этой тихой пятиминутной передышке в чужой, тёплой кухне, после дурацкой битвы, где она оказалась на полу под победительницей, было что-то настолько новое, настолько невероятно простое и человечное, что её железная воля, наконец, сложила оружие. И это было не поражением. Это было… передышкой. Возможно, самой необходимой за многие годы.              И тогда Свон, наблюдая, как та пьёт воду, словно озарённая новой мыслью, повернулась к холодильнику. Она открыла его, и холодный свет озарил её задумчивое лицо. Покопавшись на верхней полке, она извлекла оттуда прямоугольную картонную упаковку. «Пломбир. Классический». Поставила её на стол перед женщиной с таким видом, будто вручает награду или военный трофей.                     – А теперь, – сказала она, доставая из ящика две простые металлические ложки и кладя их рядом с коробкой со звонким стуком, – десерт для побеждённого. Но почётного противника. Ешь. И не спорь.              Реджина смотрела на коробку, потом на ложки, потом на Эмму. Её мозг, который только что анализировал угрозы и формулировал ультиматумы, снова дал сбой перед этой простой, бытовой загадкой.              – Мороженое? – пробормотала она, как будто впервые слышала это слово.              – Да, мороженое, – с лёгкой издёвкой подтвердила Свон, усаживаясь напротив. Она ловко вскрыла картонную крышку, обнажив идеально белый, слегка подтаявший по краям брусок. Холодный парок поднялся в тёплый воздух кухни. – Пломбир. Самый обычный. Никакого имбиря с куркумой и семенами чиа. Просто молоко, сахар и ваниль. Попробуй. Если не умрёшь от такой простоты.              Она протянула ей ложку. Миллс медленно взяла её. Металл был холодным и гладким. Она задумчиво постучала им о край стола, слушая тихий, чистый звук. Последний раз она держала такую простую ложку… не помнила когда. Вся её посуда была тонким фарфором или матовым серебром.              – Я… не уверена, – сказала она, но уже без прежнего сопротивления. Её протест был чисто механическим, привычкой отказываться от всего «неподобающего».              – Ой, да перестань, – фыркнула Эмма и сама зачерпнула большой кусок с края. Она отправила его в рот, закрыла глаза и издала звук чистого, почти животного удовольствия. – М-м-м… Боже, как же хорошо. Особенно после драки. – Она открыла глаза и снова подтолкнула коробку к Реджине. – Твоя очередь. Не заставляй меня чувствовать себя свиньёй, которая жрёт одна.              Что-то в этом грубоватом, но искреннем жесте сломало последний барьер. Та вздохнула, подчиняясь неизбежному, и зачерпнула. Небольшой, аккуратный кусочек. Поднесла ко рту.              Вкус взорвался на её языке. Сладкий, холодный, невероятно сливочный, с лёгким, едва уловимым оттенком ванили. Он был таким простым и таким мощным. Он мгновенно перенёс её на десятилетия назад, на пыльную улицу её детства, где старик с тележкой продавал такое же мороженое в вафельных стаканчиках, и отец иногда, очень редко, покупал ей один, и это было счастьем. Она замерла, ложка застыла у её губ, глаза широко раскрылись от изумления.              – Ну? – спросила Эмма, наблюдая за её реакцией с явным интересом.              – Оно… – Реджина проглотила. – Оно… напоминает мне детство.              – Вот видишь, – с удовлетворением сказала девушка. – А ты говоришь «не уверена». Ещё?              Миллс кивнула, уже не задумываясь. На этот раз она зачерпнула больше. И ещё. Они ели молча, погружённые в ритуал. Звук металла о картон, тихое чавканье, довольные вздохи. Брюнетка ела сначала медленно, церемонно, потом, по мере того как вкус и холод завладевали её чувствами, всё быстрее и жадно. Она забыла о калориях, о приличиях, о том, что она губернатор. Она просто ела мороженое. И это было невероятно, освобождающе.              Блондинка наблюдала за ней, и на её лице играла мягкая, почти нежная улыбка. Она видела, как с этой жёсткой женщины спадают слои – гнев, контроль, надменность. Оставался просто человек, который с удовольствием ест сладкое. Это было трогательно и смешно одновременно.              – Ты знаешь, – сказала девушка, прерывая тишину, ковыряя ложкой середину бруска, – я всегда так делаю, когда всё плохо. Даже когда денег нет. Куплю самый дешёвый пломбир, сяду на подоконник и ем. И мир сразу становится не таким уж страшным. Глупо, да?              – Не глупо, – тихо ответила Реджина, вылизывая ложку. – Это… эффективно.              Они доели почти до дна, оставив лишь тонкий слой на дне и стенках. Миллс откинулась на спинку стула, чувствуя приятную тяжесть в животе и странное, сладкое спокойствие. Она выглядела расслабленной, почти сонной. На её щеке, чуть выше уголка губ, осталось небольшое белое пятнышко мороженого.              Эмма заметила это. И её глаза снова заблестели озорным огоньком. Она медленно, как хищник, потянулась через стол.              – Эй, у тебя тут… – начала она, но вместо того чтобы сказать «осталось мороженое» или вытереть его салфеткой, она быстрым движением провела своим пальцем, на котором тоже было немного мороженого, по щеке. Движение было лёгким, почти ласковым, но оставляло явный, липкий белый след.              Женщина вздрогнула от неожиданности и прикосновения. – Что ты делаешь?              – Вытираю, – с невинным видом сказала, но её губы уже дрожали от сдерживаемого смеха. – Ну, в каком-то смысле.              Миллс потянулась рукой к щеке, нащупала липкое пятно и посмотрела на свои пальцы. А потом она посмотрела на ту. И в её глазах, которые минуту назад были уставшими и спокойными, вспыхнул тот же самый, давно забытый детский огонёк озорства. Не размышляя, почти рефлекторно, она обмакнула кончик своей ложки в остатки мороженого на дне коробки и быстрым, точным движением мазнула Эмму по кончику носа.              Свон ахнула, замирая с круглыми глазами. Холодная, липкая масса на носу была полной неожиданностью. А потом она рассмеялась. Громко, звонко, заливисто, так, что, казалось, дрогнули стены. Это был чистый, безудержный смех, в котором не было ни злобы, ни напряжения, только чистая, детская радость от глупой шалости.              Политик, видя её реакцию, тоже не выдержала. Её собственный смех, сначала сдержанный, потом всё более громкий, слился со смехом той. Они сидели за столом, две взрослые женщины, одна в размазанной косметике и мятой футболке, другая – в толстовке, с перьями в волосах и мороженым на носу, и хохотали до слёз, до боли в животах, до полного изнеможения.              – Ты… ты выглядишь… как клоун! – выдавила сквозь смех Реджина, указывая на нос Эммы.              – А ты… как котёнок, которого накормили сметаной! – парировала, давясь от хохота. – И щёки все в белом!              Они смеялись так, что не могли говорить, просто показывали друг на друга и заходились новыми приступами. Это был смех-очищение, смех-взрыв, смывающий остатки вражды, неловкости, социальных барьеров. В этом хохоте они были равны. Просто две женщины, которые устроили дурацкую драку, а теперь дурачатся за столом.              Когда смех наконец начал стихать, переходя в счастливые всхлипы и вздохи, Эмма, всё ещё улыбаясь, встала и подошла к раковине. Она намочила край кухонного полотенца и вернулась к столу.              – Давай-ка, – сказала она, уже без издёвки, с той же материнской серьёзностью, и начала аккуратно вытирать мороженое с лица. Движения её были мягкими, осторожными. – Извазюкалась вся.              Брюнетка сидела смирно, позволяя ей это делать. Она чувствовала прохладную влажность ткани на своей коже, слышала спокойное дыхание Эммы так близко. Это было странно. Интимно. Но не неловко. После всего, что произошло, это казалось… естественным.              Блондинка вытерла ей щёку, потом подбородок, потом, сменив угол полотенца, свой собственный нос. Потом она отступила, оглядела свою работу и кивнула. – Теперь более менее. Хотя грим твой, конечно, безнадёжен.              – Неважно, – отмахнулась Реджина. Она чувствовала себя невероятно лёгкой. Пустой от ярости и наполненной чем-то новым, тёплым и неопределённым.              Свон выбросила пустую коробку из-под мороженого, помыла ложки. Потом она задумчиво посмотрела в окно. За грязным стеклом была тёмная стена соседнего дома, но выше, в просвете между крышами, виднелся кусочек ночного неба, усеянный редкими, тусклыми из-за городской засветки звёздами.              – Пойдём, – неожиданно сказала она.              – Куда? – насторожилась Реджина.                     – Никуда. Просто на балкон. Там… воздух другой. И звёзды хоть чуть-чуть видны.              Она не стала ждать согласия, взяла со спинки стула свой растрёпанный кардиган и накинула его на плечи. Миллс, после секундного колебания, последовала за ней. У неё не было кардигана, но мокрая куртка уже почти высохла, и ночной воздух её не пугал.              Балкон был крошечным, узким, заставленным ящиком с увядшей геранью и стареньким складным стулом. Блондинка прислонилась к холодным железным перилам. Реджина встала рядом. Отсюда открывался вид на спящий двор, тёмные контуры деревьев, редкие окна с жёлтыми точками света. И правда, небо здесь было больше, звёзд – чуть виднее. Воздух был прохладным, свежим, пахнущим осенней листвой и далёким дымком.              Они стояли молча, просто глядя перед собой. Тишина ночного города была густой, бархатной, нарушаемой лишь редким гулом машины вдали и шелестом листьев где-то внизу.              – Красиво, – тихо сказала брюнетка, сама удивляясь своим словам. Она не замечала такой красоты… никогда. Её красота была в видах с холмов, в архитектурных ансамблях, в безупречных парках. А не в этом убогом дворике, ржавых балконах и трёх бледных звёздах.              – Да, – просто согласилась та. Она смотрела в темноту, и её лицо в свете, падающем из окна кухни, казалось спокойным, почти отрешённым. – Иногда, когда совсем тяжко, я выхожу сюда. Смотрю. И думаю: вот он, мир. Огромный. И мои проблемы в нём – как пылинки. Не знаю, помогает ли, но… дышать становится легче.              Миллс слушала её. Она смотрела на профиль этой женщины, на её взъерошенные светлые волосы, на линию плеч под грубым кардиганом. Она думала о том, как много сил, отваги и какой-то дикой, неукротимой жизненной энергии было в этом хрупком теле. Эмма Свон была похожа на сорняк, пробивающийся сквозь асфальт. Некрасивый, колючий, но невероятно живучий. И в этом была своя, грубая правда и своя красота.              – Спасибо, – снова сказала Реджина, на этот раз ещё тише.              – За что? За мороженое на лице? – пошутила Свон, обернувшись к ней. В её глазах отражался тусклый свет неба.              – За… всё, – не нашла точных слов. За то, что не испугалась. За то, что дала отпор. За то, что заставила её сесть и выпить воды. За этот дурацкий, целительный смех. За этот балкон и три звезды.              Эмма поняла. Она кивнула, не требуя объяснений.              – Да ладно. Сама не знаю, зачем всё это устроила. Наверное, гормоны. – Она усмехнулась. – Или просто надоело бояться.              Они постояли ещё несколько минут, кутаясь от ночной прохлады. Потом девушка вздохнула.              – Теперь уж точно пора. Ты продрогнешь.              Они вернулись в кухню. У двери они снова замерли. Но теперь между ними не было неловкости. Была тихая, усталая, но прочная тишина взаимопонимания.              – До свидания, Эмма, – сказала Губернатор.              – Спокойной ночи, – ответила та. И добавила: – И… постарайся выспаться. Хоть немного.              Реджина кивнула и вышла. Дверь закрылась за ней с тихим щелчком.              Спускаясь по тёмной лестнице, она чувствовала на губах сладкий привкус ванили, а на щеке – призрачное ощущение прохладного, влажного полотенца. В ушах ещё звенел их общий смех. В минивэне Сидней ждала её с немым вопросом во взгляде, но женщина лишь откинулась на сиденье и закрыла глаза, приказывая везти её домой. Всю дорогу она молчала, но внутри не бушевали ни ярость, ни страх. Было странное, непривычное спокойствие. И осознание того, что сегодняшняя ночь, начавшаяся с топора и матерной надписи, закончилась чем-то совершенно иным. Чем-то, что, возможно, было важнее всех её побед и поражений. Чем-то человеческим.              Тишина в салоне была не просто отсутствием звука. Она была плотной, резиновой средой, в которую были погружены три человека: водитель, застывший в своей профессиональной неподвижности, Сидней, чья внутренняя буря контрастировала с каменным профилем, и Реджина, откинувшаяся в кресле с закрытыми глазами. Ритмичное покачивание машины на неровностях асфальта, монотонный гул двигателя, редкие шуршания от планшета Сидней – всё это сливалось в единый, убаюкивающий фоновый шум. Но для Миллс этот шум был лишь обёрткой для другого, внутреннего гула – гула впечатлений, которые медленно оседали, кристаллизовались где-то в глубине её сознания, ещё не обретая чётких форм, но уже меняя его ландшафт.              Сидней закончила вносить предварительные заметки, и её пальцы замерли над экраном. Она не смотрела на политика, а уставилась в тёмное пространство между сиденьями, где призрачно отражался свет фар встречных машин. В её стройной, отточенной годами службы системе координат произошёл сбой. Протоколы, алгоритмы, уровни угроз – всё это было перечёркнуто одним вечером. И теперь её начальница, женщина, чью волю она считала непоколебимым законом, отдавала приказы, которые звучали как бред. Её долг – уточнить, переспросить, возможно, осторожно напомнить о рисках. Но был и другой, более глубокий инстинкт – инстинкт выживания в системе, где Реджина Миллс была не просто начальницей, а центром гравитации. Противоречить ей в таком состоянии – значило рисковать не просто должностью, а самим пониманием реальности, в которой они обе существовали.              Брюнетка медленно, с почти незаметным усилием, повернула голову. Её шея скрипнула от напряжения.              – Сидней, распоряжение номер один, приоритет «Альфа», выполнить к 7:30 утра. Эмма Свон должна быть восстановлена на работе в закусочной на прежних условиях. Более того, все барьеры, которые мы воздвигли, должны быть не просто сняты, а стёрты с лица земли. Проверки СЭС, налоговой, пожарных – отозвать с извинениями «за техническую ошибку в системе». Все штрафы – аннулировать, а уже уплаченные – вернуть с процентами, как компенсацию за «моральный ущерб и неудобства». С владельцем поговорить лично. Не через подставное лицо. Найди способ выйти на него напрямую. Передай, что произошла чудовищная административная накладка, что его бизнес и он лично вызвали… восхищение своей стойкостью, и что в качестве жеста доброй воли он получит грант на модернизацию кухни или что он там хочет. Сделай так, чтобы завтра утром, когда она придёт, дверь для неё была открыта настежь, а хозяин встречал её с улыбкой и бонусом к зарплате. Я хочу, чтобы этот день стал для неё не днём поражения, а маленькой личной победой. Чтобы у неё был повод улыбнуться, глядя в окно, а не искать глазами наши машины, чтобы плюнуть в их сторону.              Сидней кивнула, её пальцы уже летали над экраном, создавая сложный, многоходовой план, который должен был в считанные часы развернуть вспять работу целых отделов трёх разных ведомств. Её ум, привыкший к подобным задачам, уже рисовал схемы, цепочки звонков, нужные имена и рычаги давления в обратную сторону.              – Поняла. Будут задействованы контакты в надзорных органах. «Ошибка» будет приписана сбою в новом программном обеспечении для рандомных проверок. Владелец получит звонок от заместителя начальника департамента малого бизнеса с личными извинениями и предложением компенсации              – Распоряжение номер два, – продолжила Реджина, её взгляд стал более сосредоточенным. – Группа наружного наблюдения. Их миссия меняется с «контроля и сбора информации» на «защиту и обеспечение безопасной среды». Они становятся невидимым щитом. Если она идёт на работу – они прокладывают и очищают маршрут. Следят, чтобы не было сварливых соседей, агрессивных бродячих собак, подозрительных личностей. Если она в магазине – они контролируют периметр, но не следят за тем, что она кладёт в корзину. Их глаза должны быть обращены наружу, от неё, а не вовнутрь, на неё. Никаких отчётов о времени её прогулок, о разговорах с соседями, о том, какие журналы она листает в аптеке. Их единственная цель – перехватить реальную, физическую угрозу. И скажи им… пусть сменят весь автопарк. Эти машины скомпрометированы. И пусть в следующий раз, если она снова возьмёт в руки баллончик, они не стремительно уезжают, а… я не знаю, предлагают ей другой цвет. Или просто стоят и смотрят. Но не бегут. Поняла? Нет паники. Только профессионализм.                     Сидней слушала, и её внутренний протест постепенно сменялся холодным, аналитическим интересом. Это была новая, изощрённая тактика. Не подавление, а обволакивание. Не тюрьма, а невидимая, но непроницаемая защитная сфера. Это было… гениально в своём безумии.              – Поняла. Переведу команду на микроавтобусы. Переинструктирую о смене приоритетов. Угрозы извне – да. Мониторинг её частной жизни – нет. И… про баллончик передам.              – Распоряжение номер три, – Миллс замолчала, её взгляд стал задумчивым, она смотрела на свои пальцы, как будто впервые их видя. – Найди специалистов. Не наших штатных. Со стороны. Лучшего в штате диетолога, который специализируется именно на многоплодных беременностях с высоким риском. И психолога. Не того, что будет читать ей лекции о позитивном мышлении. Того, кто умеет работать с травмой, с тревогой, с яростью. Кто говорит на человеческом языке. Контакты, рекомендации, всё – передать Эмме. Через кого-то нейтрального. Сказать, что это… «анонимная благотворительная программа поддержки матерей в сложной ситуации». Пусть сама решит. Никакого давления. Все счета оплачиваются с моего личного, непрослеживаемого счёта. Хочу, чтобы у неё был выбор. И чтобы этот выбор был хорошим.              Сидней кивнула, хотя мысль о том, чтобы тратить личные, неучтённые средства губернатора на психолога для женщины, устроившей погром, всё ещё казалась ей сюрреалистичной. Но она уже вошла в ритм, приняла новые правила.– Есть контакты частной клиники. Они дорогие, дискретные, и у них есть нужные специалисты. Могу организовать всё как пожертвование от благотворительного фонда.              – Хорошо, – Реджина кивнула, и затем на её лице, в уголках глаз и губ, появилось что-то новое. Не улыбка, а её предвестник – лёгкая, едва уловимая игра мышц, смесь смущения, самоиронии и чего-то ещё, очень живого. – И, Сидней… есть ещё один пункт. Не оперативный. Личный.              Та замерла, её пальцы снова зависли над экраном. «Личный» от Реджины Миллс мог означать что угодно – от покупки яда для политического соперника до заказа нового гардероба. Но тон был другим.              – В мой личный план развития и обучения на следующий квартал, – Миллс произнесла это медленно, с лёгкой, нарочитой серьёзностью, которая не могла скрыть искорки в её глазах, – внеси, пожалуйста, новый навык. Отдельной строкой. «Освоение базовых и продвинутых техник ближнего боя с использованием нетравматичного мягкого инвентаря. А именно – стратегия и тактика ведения дуэли на подушках. Акцент на оборонительные манёвры и контрнаступление в условиях ограниченного пространства.»              В салоне воцарилась такая тишина, что стал слышен тихий свист воздуха из дефлектора кондиционера. Сидней не моргнула. Она просто смотрела на Реджину, и её лицо было абсолютно пустым. Мозг отказывался обрабатывать информацию. Он несколько раз проиграл фразу заново, пытаясь найти скрытый смысл, код, шифр. «Дуэль на подушках». «Стратегия и тактика». «Контрнаступление». Эти слова не сочетались. Они принадлежали разным вселенным. Её взгляд упал на свои руки, держащие планшет, будто проверяя, не спит ли она.              – Простите, губернатор, – её голос прозвучал хрипло, она сглотнула. – Я… возможно, ослышалась. Вы сказали… «подушки»?              – Да, Сидней, подушки, – подтвердила Реджина, и теперь её улыбка расцвела во всей красе – не широко, а сдержанно, но в ней была такая искренняя, почти детская усмешка, что Сидней почувствовала, как у неё подкашиваются ноги, даже сидя. – Большие, перьевые, желательно с хорошей аэродинамикой. Оказывается, это весьма специфический вид единоборств. Требует хорошей реакции, понимания психологии противника и умения держать удар. Я сегодня, – она сделала паузу, кивая, – провела полевые испытания. И с треском провалилась. Была повержена на лопатки. Так что надо подтягивать мастерство. Внеси, пожалуйста, в план. И найди, где можно заказать партию качественного инвентаря. С перьями гусиными, не синтетикой. Для реалистичности.              Сидней сидела, парализованная. Её пальцы бессильно лежали на планшете. Внутренний монолог бушевал: «Она сошла с ума. У неё нервный срыв. Её гипнотизировали. Это тест на лояльность. Это новая форма издевательства. Она говорит на эзотерическом языке, понятном только ей…» Но, глядя на Реджину, на это странное, освещённое изнутри мягким светом лицо, она поняла, что нет. Это не бред. Это не тест. Это… это что-то настоящее. Что-то, что произошло там, в квартире, и что вывернуло наизнанку привычные шаблоны.              С невероятным усилием воли она опустила взгляд на экран. Её палец дрогнул. Она медленно, будто вырезая каждую букву на камне, набрала: «**Пункт 22 (приоритет личный, не подлежит делегированию): Изучение и практическое освоение техник ближнего боя с применением мягкого нетравматичного снаряжения. Цель: повышение личной устойчивости в нестандартных конфликтных ситуациях, развитие реакции и стратегического мышления. Ответственный: Р.М. Срок: бессрочно. Инвентарь: 4 (четыре) подушки перьевые, высокого наполнения, размер стандарт. Поставщик: к утру.»*              Подняв глаза, она увидела, как Миллс, отвернувшись к окну, подавила тихий смешок, отчего её плечи слегка вздрогнули. И в этот момент Сидней почувствовала не страх и не недоумение, а что-то вроде… щемящей, непонятной нежности. Её госпожа, эта железная леди, смеялась. Настоящим, тихим смехом. После ночи, которая должна была закончиться триумфом подавления, а закончилась… заказом перьевых подушек.              Машина вырулила на широкий, залитый светом фонарей проспект. Мир за окном снова обрёл чёткие, знакомые очертания: строгие линии неоклассических фасадов, идеально подстриженные кусты, сверкающие витрины бутиков. Это был её мир. Мир порядка, власти и предсказуемости. Но Реджина, казалось, смотрела сквозь него. Её взгляд был направлен внутрь, на калейдоскоп свежих воспоминаний: взмах подушки, белые перья в воздухе, как снег, искажённое смехом лицо Эммы над ней, холод сладкого крема на языке, три тусклые точки в потёмках над балконом.              И тогда, совершенно неосознанно, её рука потянулась к воротнику свитера, торчащему из-под куртки. Она сжала ткань между пальцами, поднесла её к носу и глубоко, почти жадно, вдохнула.              Запах ударил в сознание с новой силой. Это был не один аромат, а сложный букет. Основа – запах чистого, но дешёвого мыла, с лёгкой щелочной ноткой. Поверх – сладковатый, приторный шлейф ванильного мороженого, въевшийся в шерсть. Ещё один слой – пыльный, чуть затхлый запах старых перьевых подушек, поднятой в воздух пыли веков. И под всем этим – что-то неуловимое, тёплое, животное. Запах кожи, пота от недавней возни, запах жизни, протекающей в четырёх стенах маленькой квартиры. Запах Эммы Свон. Запах мира, в котором правят не законы, а инстинкты, не протоколы, а эмоции.              Реджина вдыхала его, и внутри неё что-то таяло. Та самая вечная мерзлота контроля, страха, необходимости всегда быть настороже. Этот запах был как ключ, отпирающий давно заколоченную дверь в её собственной душе. За той дверью была не слабость, нет. Была… простота. Возможность быть не губернатором, не стратегом, не покупателем, а просто человеком. Человеком, которого могут повалить на пол, обмазать мороженым и заставить хохотать до слёз. И в этом не было унижения. Была какая-то дикая, очищающая честность.              Она наслаждалась этим запахом с тихим, почти виноватым удивлением. Её рациональный ум пытался протестовать: «Это запах хаоса, угрозы, неподчинения. От него нужно избавиться. Немедленно выстирать всё, принять душ с сильным гелем, вернуть себе чувство чистоты и контроля.» Но более глубокое, древнее чувство, что-то на уровне спинного мозга, шептало обратное: «Это запах жизни. Настоящей. Непричёсанной. Ты соскучилась.»              Машина, наконец, замерла у чугунных ворот особняка. Сидней вышла, её туфли тихо щёлкнули по брусчатке. Она открыла дверь, и в салон ворвался ночной воздух – холодный, прозрачный, пахнущий дорогими удобрениями с газонов, полированным гранитом и далёким дымком камина из дома. Запах её мира.              – Всё будет исполнено в точности, губернатор, – сказала Сидней, глядя на неё. В её глазах уже не было шока. Было принятие. И та самая, острая проницательность, которая и сделала её незаменимой. Она видела не просто начальницу. Она видела женщину, вернувшуюся с другой планеты, с частичкой чужой почвы на ботинках и с чужим небом в глазах. – Отдохните. Вы это заслужили.              Реджина кивнула, ей вдруг стало неловко под этим понимающим взглядом. Она вышла из машины. Пройдя через парадную дверь, она оказалась в холле. Высокие потолки, паркет, отполированный до зеркального блеска, массивная хрустальная люстра, отражающаяся в нём бесчисленное количество раз. Тишина. Абсолютная, гулкая тишина, нарушаемая лишь тиканьем огромных напольных часов в углу. Всё это было знакомо до боли, до тошноты. И сейчас эта безупречная картина показалась ей музейной, безжизненной диорамой.              Она медленно поднялась по широкой мраморной лестнице, её пальцы скользили по холодной, отполированной поверхности балюстрады. В своей гардеробной она сняла куртку. Но вместо того, чтобы бросить её в корзину для грязного белья или повесить на вешалку для вещей «на выход», она замерла, держа её в руках. Потом снова поднесла к лицу. Да, запах всё ещё был силён. Он въелся в ткань, смешался с потом её собственного страха и ярости, превратившись в некий новый, гибридный аромат – аромат прожитого вечера.              Она повесила куртку не в гардеробе, а на резную спинку кресла у туалетного столика. Просто так. Чтобы видеть. Пока.              Приняв душ, она смыла с себя остатки грима, уличной грязи, пот. Горячая вода и дорогой гель с ароматом белых лилий должны были смыть всё. Но когда она вытерлась и надела мягкий шёлковый халат, ей снова показалось, что она чувствует тот, другой запах. Он был уже не на коже, а в памяти, впитавшись в неё глубже, чем в любую ткань. Он жил в нервных окончаниях, которые ещё помнили хватку Эммы за рукав, в рецепторах, хранящих вкус мороженого, в мышцах, ощущавших тяжесть тела, сидящего на ней сверху.              Она подошла к огромному панорамному окну, выходившему в ночной сад. Сад был подсвечен скрытыми светильниками, отчего деревья и кусты отбрасывали таинственные, длинные тени. Всё было продумано до мелочей, красиво, безжизненно. И внезапно её охватило острое, почти физическое чувство тоски. Тоски по чему-то настоящему. По скрипучей деревянной лестнице, по запаху варёной капусты в подъезде, по кривым трещинам на потолке чужой гостиной, по трём тусклым, но своим звёздам в просвете между крышами.              Реджина Миллс стояла у окна своего идеального особняка, и по её лицу, освещённому голубоватым светом лунного сада, медленно расползалась та самая, мягкая, недоуменная улыбка. Она чувствовала себя одновременно побеждённой и освобождённой, опустошённой и наполненной чем-то новым. Она проиграла сражение за контроль. Но, возможно, впервые за долгие годы, она выиграла что-то другое. Доступ к кусочку реальности, который не был частью её сценического реквизита. Кусочку дикой, непредсказуемой, пугающе живой жизни. И доказательством тому был запах, что всё ещё висел в воздухе её спальни, смешиваясь с ароматом лилий и дорогого воска для мебели. И она дышала им, как кислородом после долгого удушья, сама не понимая, почему это так важно, но точно зная, что это так.