Цена сделки

      

Глава 13. Созависимость

      Калифорния              Автомобиль даже не успел до конца замереть перед парадным входом губернаторской резиденции, а дверь с той стороны уже распахнулась, выпуская наружу сгусток ледяной ярости. Реджина Миллс вышла из машины – стремительная, собранная, с пугающей решимостью в каждом движении. Действия, ещё минуту назад скованные усталостью, обрели пугающую резкость и точность. Каблуки, которые она так и не надела обратно, остались валяться на полу лимузина; сейчас её босые ступни в тонких чулках ступали по холодному камню подъездной дорожки, не чувствуя холода. В одной руке она сжимала смятый платок, в другой – портфель, который, казалось, был готов разлететься на куски от силы её хватки.              Сидней выскользнула следом, бесшумной тенью, её лицо превратилось в непроницаемую маску. Она не отставала ни на шаг, когда губернатор, не тратя времени на то, чтобы открыть дверь самой, просто пронеслась сквозь неё, едва лакей успел отступить в сторону.              В холле особняка царил приглушённый, уютный свет, пахло дорогим воском и свежими цветами. Лакей, пожилой мужчина с идеально вышколенными манерами, уже склонился в полупоклоне, готовый принять пальто, но Реджина даже не взглянула на него. Замерла на секунду, и в этой остановке было больше угрозы, чем в любом стремительном движении.              – Где моя жена? – голос прозвучал неестественно ровно, но в этой ровности чувствовалось натяжение стального троса, готового лопнуть.              Лакей, повидавший на своём веку многое, но редко – губернатора в таком состоянии, инстинктивно вытянулся ещё больше.              – Миссис Картер у себя, в главной спальне, губернатор. Поднялась около часа назад.              Реджина коротко кивнула, и этот жест был подобен взмаху бича. Мужчина удалился. Женщина резко повернулась к Сидней, которая уже стояла с телефоном в руке, ожидая распоряжений.              – Сидней, – голос Миллс сочился ледяным спокойствием, за которым угадывалась буря. – Первое: свяжись с группой в Стоктоне. Мне нужно знать, что делает Свон прямо сейчас. Не через десять минут, не в ежечасной сводке. Сейчас. Где она, с кем, в каком состоянии. Я хочу видеть её на экране, если это возможно. И главное, – она сделала паузу, и в этой паузе повисла тяжесть всех её страхов, – чтобы она сгоряча не натворила чего-нибудь. Ты меня поняла?              Сидней, чьи пальцы уже летали над экраном, замерла на секунду, и в её глазах мелькнуло понимание, граничащее с тревогой.              – Вы опасаетесь повторения... инцидента?              – Я после того топора до сих пор не отошла, – отрезала Реджина, и в её голосе впервые за вечер прорвалось что-то живое, почти человеческое – усталая горечь пополам с иронией. – А если Малори ляпнула что-то такое, после чего Эмма решит взять в руки не баллончик, а что-то поосновательнее? Просто будь наготове. И держи меня в курсе.              Сидней коротко кивнула и, не тратя времени на лишние слова, отошла в сторону, к небольшому столику у входа, где тут же углубилась в телефон, набирая защищённые номера и отдавая распоряжения тихим, но властным голосом. Её пальцы двигались с хирургической точностью, а взгляд стал отсутствующим – она полностью ушла в решение оперативной задачи.              Брюнетка тем временем развернулась и, не чувствуя под собой ног, почти взлетела по широкой мраморной лестнице. Каждая ступенька приближала её к разговору, которого она не хотела, но который был неизбежен. Сердце колотилось где-то в горле, заглушая все остальные звуки.              Коридор второго этажа встретил её знакомым полумраком и тишиной, которую нарушало лишь едва слышное, приглушённое звучание музыки, доносящееся из-за закрытой двери спальни. Что-то ритмичное, с тяжёлой басовой линией – музыка, которую любила Малори и которую Реджина терпеть не могла.              Вошла внутрь,комната пуста, но в ванной горел свет. . Она не стала стучать вежливо. Кулак встретился с дверью три раза – резко, громко, требовательно.              – Малори! Открой!              Тишина. Музыка продолжала играть, басы вибрировали в стенах. Реджина прижалась ухом к прохладному дереву – изнутри доносился шум воды. Душ.              – Малори! – снова закричала она, на этот раз громче, и забарабанила по двери с такой силой, что костяшки отозвались болью.              И тогда, сквозь музыку и шум воды, донёсся голос. Приглушённый, искажённый. Девушка кричала что-то из душа, но слова тонули в шуме воды и басах, долетая до Миллс лишь обрывками.              – ...минут! Не слышу... подожди!       Ярость, которую она сдерживала весь вечер, всю эту бесконечную дорогу от Капитолия, вскипела с новой силой, обжигая изнутри. Стоять здесь, под дверью, как просительница, пока та, из-за кого всё это, принимает душ, наслаждается музыкой, чувствует себя в полной безопасности, было невыносимо. Это было выше её сил.              Она дёрнула ручку. Дверь, конечно же, была заперта.              Рычание, низкое и звериное, вырвалось из её груди. Она отступила на шаг, глядя на эту дверь, на эту преграду, за которой её жена спокойно намыливалась, пока весь её мир, выстроенный с таким трудом, рушился.              – Чёрт! – выдохнула она, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони.              Бесполезно. Кричать в закрытую дверь – только тратить силы. А они ей сейчас были нужны. Все до последней капли. Для разговора, который всё равно состоится, как только эта дверь откроется.              Миллс резко развернулась и, движимая нестерпимым желанием хоть что-то сделать, хоть как-то выплеснуть энергию, зашагала в сторону гардеробной, примыкавшей к спальне. Вход в неё был отдельным, через арку. Если она не могла ворваться в спальню, она могла хотя бы переодеться. Сбросить с себя эту пропахшую адреналином, помятую, чужую одежду, в которой она чувствовала себя уязвимой.              Она вошла в гардеробную, захлопнув за собой дверь с гулким стуком, от которого, казалось, дрогнули вешалки с безупречными рядами одежды. Пространство, залитое мягким, ровным светом, было её личным убежищем, местом силы и порядка. Но сейчас этот идеальный порядок лишь раздражал, бросая вызов её внутреннему хаосу.              Движения её были резкими, рваными, полными сдерживаемой ярости. Она рванула молнию на брюках с такой силой, что тонкая ткань жалобно затрещала. Ткань послушно соскользнула с бёдер, упав к ногам бесформенной тёмной лужей. Реджина перешагнула через неё, даже не взглянув, оставляя дорогую вещь валяться на полу – жест, немыслимый для неё в обычном состоянии.              Следом полетел жакет. Она сдёрнула его с плеч, не заботясь о пуговицах, и швырнула на пуфик. Пиджак глухо стукнулся о мягкую обивку и сполз на пол, присоединяясь к брюкам. Пальцы, дрожащие от напряжения, вцепились в заколки, всё ещё удерживающие остатки пучка. Она выдёргивала их одну за другой, не глядя, бросая на туалетный столик, где они со звоном разлетались по мраморной поверхности. Волосы, наконец освобождённые, упали на плечи тяжёлыми, спутанными прядями.              Она стояла посреди гардеробной в одной лишь мятой, влажной блузке и чулках, тяжело дыша, и смотрела на своё отражение в огромном, в полный рост, зеркале. На неё смотрела женщина с диким, горящим взглядом, растрёпанными волосами. Женщина, чей идеальный фасад рухнул, обнажив нервное, измотанное, разъярённое существо.              Она схватила первую попавшуюся вещь с вешалки – мягкое, тёмно-зелёное кашемировое платье , – и рванула его с такой силой, что вешалка с грохотом упала на пол. Накинув платье на голое тело поверх блузки, она даже не стала его поправлять. Сбросила чулки, оставшись босиком. Сейчас ей было всё равно.              Внезапно шум воды за стеной стих. Музыка тоже оборвалась на полуслове. Наступила тишина – звенящая, напряжённая, полная ожидания. Реджина замерла, прислушиваясь. Скрипнула дверь в спальне. Шаги босых ног по паркету. Щелчок замка.              Она открыта.              Глубоко вдохнув, Миллс распахнула дверь гардеробной, соединявшуюся со спальней, и шагнула внутрь. Малори стояла посреди комнаты, завёрнутая в огромное махровое полотенце, с мокрыми волосами, стекающими на плечи. На её лице застыло выражение лёгкого неудовольствия и любопытства – как у человека, которого оторвали от приятного занятия по пустяковому, но досадному поводу.              Она перевела взгляд с босых ног Реджины на её растрёпанные волосы. Брови её поползли вверх, а на губах заиграла та самая, снисходительная улыбка, от которой у Реджины всегда холодело внутри.              – Ого, – протянула Малори, не меняя позы. – А я смотрю, день был тяжёлым? Выглядишь так, будто тебя вытащили из-под обломков собственной кампании. – Она усмехнулась, поправляя полотенце. – Что стряслось, дорогая? Кофе на себя пролила? Или проблемы поважнее?              Она говорила этим своим лёгким, беззаботным тоном, будто между ними ничего не произошло. Будто она не ездила сегодня в Стоктон.              И это спокойствие, эта наигранная невинность стали последней каплей. Брюнетка сделала шаг вперёд, и в этом шаге было столько угрозы, что Малори, наконец, перестала улыбаться. Но вместо того чтобы насторожиться, она лишь повела плечом и с видом полнейшей невинности направилась к туалетному столику. Села на пуфик, взяла в руки флакон с лосьоном и начала медленно, с наслаждением, втирать его в кожу рук, будто Реджины в комнате вообще не существовало.              – Где ты была сегодня? – спросила Миллс.              Голос её звучал на удивление ровно.              Малори даже не обернулась. Продолжала втирать средство, разглядывая свои пальцы с видом глубочайшей сосредоточенности.              – Где я была? – переспросила она с лёгкой, почти сонной задумчивостью. – О, сегодня был просто сумасшедший день, дорогая. Ты не представляешь. С утра завтрак с этим ужасным куратором из Чикаго – он, кажется, вообще не понимает, что такое современное искусство, представляешь, спросил меня, почему мы не выставляем больше импрессионистов… – Она театрально закатила глаза, взяла с туалетного столика расчёску и начала медленно, с явным удовольствием, расчёсывать мокрые волосы. – Потом был ланч с девочками из фонда, они такие зануды, но деньги дают, так что пришлось улыбаться. А вечером, – сделала многозначительную паузу, – вечером я решила, что заслужила немного расслабления. Заказала спа-процедуры на дом. Этот новый массажист, француз, делает просто божественный лимфодренаж. Тебе бы тоже не помешало, кстати. А то вид у тебя…              – Мэл, – перебила Реджина. Голос её стал тише, но от этого только страшнее. – Хватит.              Картер замерла на секунду, расчёска застыла в волосах. Потом она медленно, с показным недоумением, обернулась. На лице её было написано такое искреннее, такое театральное удивление, что любой посторонний поверил бы.              – Что – хватит? Я тебе рассказываю о своём дне, а ты… – она повела плечом, – даже не слушаешь. Как всегда, кстати.              – Ты прекрасно знаешь, о чём речь, – Реджина шагнула ближе, и теперь их разделяло всего несколько шагов. Она чувствовала, как внутри закипает та самая ледяная ярость, которую так боялись в залах заседаний. – Не надо делать из себя идиотку. Я знаю, где ты была сегодня днём.              Малори отложила расчёску. Взяла с туалетного столика баночку с кремом, открыла её, понюхала – всё с той же показной, почти оскорбительной неторопливостью.              – Понятия не имею, о чём ты, – протянула она, набирая крем на пальцы. – Я же тебе говорю: ланч, массаж…              – СТОК-ТОН, – по слогам, чеканя каждый звук, произнесла брюнетка. Голос её сорвался, прорвавшись сквозь плотину сдержанности. – Закусочная «Динар Золотого Дракона». Эмма Свон. Двадцать минут разговора. Ты думала, я не узнаю?              Та замерла. Крем на пальцах застыл белой каплей. На секунду в её глазах мелькнуло что-то – не страх, нет, скорее досада. Досада от того, что её игру раскрыли. Но уже в следующее мгновение лицо её снова стало непроницаемым, а на губах заиграла та самая, снисходительная улыбка.              – А-а-а, – протянула она с ленивым, почти скучающим пониманием. – Так ты про это. Ну да, была. Заехала посмотреть на твою… как её… подопечную.              Она наконец повернулась на пуфике полностью, лицом к Реджине. Полотенце на груди слегка распахнулось, но она даже не подумала его поправить. Поза была расслабленной, почти вызывающей. Нога, закинутая на ногу, покачивалась в такт какой-то внутренней мелодии.              – Зачем? – брюнетка шагнула ещё ближе, и теперь между ними было не больше метра. – Зачем ты к ней ездила? Какое право ты имела влезать в мои дела?              – Твои дела? – Малори рассмеялась. Коротко, звонко, будто услышала отличную шутку. – Реджик, милая, мы, кажется, женаты. Помнишь? Клятвы, свидетельство, общий дом, общая постель… Или ты думала, что «пока смерть не разлучит нас» – это просто красивые слова?              Она откинулась назад, опираясь на руки, и посмотрела на Реджину снизу вверх с выражением превосходства, от которого у той свело скулы.              – Всё твоё – моё, дорогая. Твои проблемы – мои проблемы. Твои дела – мои дела. Ты же не думала, что я буду сидеть сложа руки и смотреть, как какая-то нищенка из Стоктона пытается тебя охмурить?              – Что ты несёшь? – Миллс почувствовала, как кровь приливает к лицу. – Какая нищенка? Кто кого охмуряет? Ты вообще понимаешь, о чём говоришь?              – О, я прекрасно понимаю, – блондинка поднялась с пуфика. Встала напротив, теперь они были почти одного роста – босая, в одном полотенце, но от неё исходила такая уверенность, будто на ней был вечерний туалет и полный набор бриллиантов. – Я видела эту девку, Редж. Сидела напротив неё, смотрела в глаза. И знаешь, что я там увидела?              Реджина молчала. Внутри всё клокотало, но она заставила себя слушать.              – Пустоту, – сказала девушка, смакуя слово. – Абсолютную, чёрную пустоту. У неё нет ничего, кроме твоих детей внутри и дыры в душе размером с Большой Каньон. И она, конечно, ухватилась за тебя. Ты для неё – лотерейный билет. Ты думаешь, ей есть дело до тебя, до Реджины? Ей есть дело до твоих денег, до твоих связей, до той жизни, которую ты можешь ей обеспечить.              – Ты ничего не знаешь, – выдохнула Миллс. Голос её дрогнул. – Ты понятия не имеешь, кто она и…              – А мне и не надо знать, – перебила Малори. – Я знаю таких, как она. Я не была среди них. Знаешь, чем отличаются наши миры? Тем, что я смотрю на неё и вижу всю её историю за пять секунд. А она смотрит на меня – и видит только то, чего у неё никогда не будет. И поверь, такая, как она, пойдёт на всё, чтобы это получить. Даже на то, чтобы притворяться, будто ты ей интересна.              Она сделала шаг вперёд, сокращая расстояние почти до нуля. От неё пахло дорогим кремом, свежестью душа и той самоуверенностью, которая не знает сомнений.              – Я знаю тебя, зай, – сказала она тише, почти интимно. – Я знаю, что у тебя сердце слишком большое и слишком открытое. Ты видишь проблему – и хочешь её решить. Видишь боль – и хочешь её унять. Это одна из тех вещей, за которые я тебя… – она сделала паузу, – ну, скажем так, ценю.              Она протянула руку и поправила спутанную прядь на плече Реджины. Жест был почти нежным, почти заботливым.              – Но пойми, дорогая. Там, – она мотнула головой куда-то в сторону окна, за которым остались Стоктон, закусочная, Эмма, – там не твоя подруга. Не твоя спасательная миссия. Там просто… инструмент. Инкубатор для детей. И всё. Не больше и не меньше.              Брюнетка смотрела на неё, и внутри неё боролись два чувства. Одно – желание ударить, стереть эту снисходительную улыбку с её холёного лица. Другое – странное, почти парализующее осознание того, что Малори говорит то, что думает. Искренне. В своей извращённой, собственнической, абсолютно бесчеловечной логике она была права. Для неё. Для её мира.              – Инструмент? – повторила Реджина. Голос её был пустым.              – Инструмент, – подтвердила та. – Который делает свою работу. И к которому не нужно привязываться. И тебе, Редж, – она ткнула пальцем в грудь, чуть касаясь, почти ласково, – тоже не нужно привязываться. Потому что когда эта работа закончится, она уйдёт. Заберёт свои миллионы и исчезнет. А мы останемся. Мы с тобой. Как всегда.              Она улыбнулась – широко, открыто, будто только что разрешила все проблемы мира.              – Так что не надо этих трагедий. Я просто присмотрела за твоими интересами. Как хорошая жена. Заодно объяснила этой девочке правила игры. Чтоб не рыпалась. Чтоб знала своё место.              – Своё место, – эхом отозвалась Реджина, не веря.              – Именно. И, судя по всему, она поняла. Сидела тихо, глазки в пол, – блондинка засмеялась, запрокинув голову, и мокрые волосы скользнули по голой спине. – Я даже оставила ей чаевые. Сто долларов. Думаю, ей хватит на новые кеды.              Миллс смотрела на неё. На эту прекрасную, ухоженную, абсолютно чужую женщину, которая стояла перед ней в одном полотенце и рассказывала о том, как унизила другого человека, с таким видом, будто речь шла о покупке новой сумочки.              И вдруг, сквозь пелену ярости, пробилась одна мысль. Холодная, ясная, неотвратимая. Она не об Эмме. Она о себе.              «Сколько раз она вот так же смотрела на меня? Сколько раз вот так же решала, что для меня хорошо, а что – плохо, не спрашивая, не интересуясь, не допуская даже мысли, что я могу иметь своё мнение?»              – Ты… – начала Реджина, и голос её сел. Она прокашлялась. – Ты даже не спросила меня.              Малори подняла бровь.              – О чём?              – Не спросила, хочу ли я этого. Не спросила, имеешь ли ты право вмешиваться. Просто взяла и поехала. Потому что ты… ты решила, что знаешь лучше.              – Я знаю лучше, – спокойно ответила Картер. – Потому что я не ослеплена этой дурацкой идеей материнства. Потому что я смотрю на вещи трезво.              Малори уже отвернулась, снова усаживаясь за туалетный столик, и начала наносить крем на лицо, глядя в зеркало.              – В общем, дорогая, можешь не благодарить. Я сделала это для нас. Для нашей семьи. И если у тебя есть ко мне претензии, – она встретила в зеркале взгляд, – то можешь оставить их при себе. Потому что я права. И ты это знаешь.              Она улыбнулась своему отражению. Безупречному. Спокойному. Уверенному.              Миллс смотрела на эту улыбку, и внутри неё что-то окончательно, бесповоротно оборвалось.              – А с каких это пор, – Реджина шагнула вперёд, и голос её, наконец, обрёл ту самую сталь, от которой трепетали министры, – тебя вообще интересуют мои дела?              Она стояла теперь прямо за спиной Малори, глядя на её отражение в зеркале. Картер замерла. В глазах Малори мелькнуло что-то быстрое, неуловимое. Досада? Раздражение? Или просто усталость от того, что её игру раскрыли?              – Ты сама мне сказала, – продолжила Миллс, и каждое слово падало в тишину тяжёлым, холодным камнем. – Помнишь тот разговор? На кухне, ночью, когда я вернулась после переноса? Ты сказала ясно и чётко: «Не жди от меня заботливой мамочки». Твои слова. «Я останусь собой. Со своей галереей, своими вечеринками и своим пространством. Это – твой путь».              Она сделала паузу, давая словам впитаться. Малори молчала, продолжая водить пальцем по щеке, но движения её стали медленнее, будто она действительно пыталась вспомнить.              – Ты сказала, что дети тебя не касаются. Что ты не будешь в восторге от пелёнок и бессонных ночей. Что ты просто… перестаёшь стоять у меня на дороге. Это были твои слова, Малори. Я их помню. Каждое.              Та медленно опустила руку с кремом. В зеркале её лицо на секунду стало растерянным – будто она пыталась найти нужные слова и не могла. Но растерянность длилась ровно секунду. Потом она пожала плечами – тем самым лёгким, небрежным движением, которое всегда выводило Реджину из себя.              – Ну, мало ли что я тогда наговорила, – протянула она, и в голосе её появилась та самая, привычная нотка снисходительности. – Была ночь, я устала, ты меня достала со своим проектом века. Любой бы на моём месте сказал что-нибудь, о чём потом пожалел. Ты что, никогда не говорила того, чего не думала?              – Ты сказала, что дети тебя не касаются, – Реджина не повелась. Голос её оставался ровным, холодным, почти безжизненным. – А теперь вдруг такой интерес? С чего бы это, Мэл? С чего бы тебе вдруг понадобилось ехать в Стоктон, сидеть в дешёвой забегаловке и разговаривать с женщиной, которая, по твоим же словам, тебя не касается?              Малори вздохнула – тяжело, театрально, будто разговаривала с капризным ребёнком, который никак не хочет понимать очевидных вещей. Она медленно поднялась с пуфика и повернулась к Реджине лицом. Полотенце на груди слегка распахнулось, но она даже не подумала его поправить.              – С того, – сказала она тихо, делая шаг вперёд, – что я твоя жена, Реджина. Имею я право беспокоиться о том, что происходит в твоей жизни? Или для тебя это уже ничего не значит?              Рука её потянулась к полотенцу, зажатому на груди. Медленно, почти лениво, она дёрнула за край, и махровая ткань соскользнула на пол, обнажив идеальное, ухоженное тело. Малори стояла перед женой абсолютно голая, и в этом жесте не было ни капли смущения – только уверенность. В том, что это тело всегда было и будет её главным аргументом. В том, что Миллс не сможет сопротивляться, не сможет не смотреть, не сможет не чувствовать того, что чувствовала всегда.              – Я твоя жена, – повторила она, делая ещё шаг. Теперь их разделяли сантиметры. Она подняла руку и провела пальцем по воротнику мятой блузки Реджины, по платью. – Ты вся извелась. Под глазами круги, на тебе лица нет. А эта… – она скривилась, – эта женщина, Свон… Ты думаешь, я не понимаю, чем это пахнет?              – Чем пахнет? – Брюнетка смотрела на неё в упор, не отводя взгляда. Внутри всё сжималось, но она заставляла себя стоять на месте.              – Тем, что ты потеряла голову, – прошептала Малори, почти касаясь губами её уха. – Ты думаешь, я не вижу? Ты думаешь, я слепая? Ты вся светишься, когда говоришь с Сидней о ней. Ты защищаешь её, как будто она тебе родная. А она… она просто наёмная мать, Реджина. Инструмент. И ничего больше.              Она отстранилась ровно настолько, чтобы заглянуть жене в глаза.              – Ты понимаешь, чем это может кончиться? Она носит твоих детей. У неё есть доступ к твоей личной жизни, к твоим секретам. А если она решит, что денег мало? Если решит, что хочет больше? Что тогда? Ты думала об этом?              Брюнетка смотрела на неё. На её губы, которые произносили эти слова. На её глаза, в которых не было ни капли беспокойства – только холодный, расчётливый интерес. И вдруг, сквозь пелену усталости, ярости и этого странного, почти гипнотического воздействия её близости, пробилась одна мысль. Чёткая, как лезвие.              – Ты сказала ей.              Это не было вопросом.              Малори замерла. Впервые за весь разговор в её глазах мелькнуло что-то, похожее на растерянность. Рука, всё ещё лежавшая на плече Реджины, слегка дрогнула.              – Что?              – Ты сказала ей, кто я, – повторила Миллс. Голос её был тихим, но в этой тишине чувствовалась такая мощь, что Мэл инстинктивно отступила на полшага. – Сказала, что я – губернатор. Сказала моё имя.              Картер моргнула. Потом на её лице появилось то самое выражение – смесь непонимания и лёгкой обиды, будто её обвинили в том, чего она не делала, и обвинили несправедливо.              – Ну… да, – сказала она, пожав плечами. – Сказала. А что такого? Она должна знать, с кем имеет дело. Должна понимать, кто платит ей деньги. Это же элементарно, Редж. Ты бы сама ей рано или поздно сказала. Или думала всю беременность в кошки-мышки играть?              Брюнетка почувствовала, как земля уходит из-под ног. В ушах зашумело, перед глазами поплыло. Она сглотнула, пытаясь справиться с голосом, но он всё равно сорвался, когда она заговорила:              – Ты… ты сказала ей. Ты не имела права. Это было не твоё…              – Моё, – перебила Малори, и голос её вдруг стал твёрдым. – Это моё право, Реджина. Потому что я твоя ЖЕНА.УСЛЫШЬ ЭТО. Потому что всё, что касается тебя, касается и меня. Или ты думала, что можешь жить своей жизнью, а я буду просто стоять в сторонке и хлопать глазами?              – Ты сама этого хотела! – Миллс повысила голос. – Ты сама сказала, что дети тебя не касаются! Ты сама отстранилась!              – От детей – да, – Малори шагнула ближе, и теперь в её глазах горел тот самый огонь, который Реджина видела в ней редко, но запоминала надолго. – От детей – отстранилась. Потому что я не хочу быть матерью, Редж. Я никогда этого не скрывала. Но ты – ты моя жена. И то, что происходит с тобой, происходит со мной. Ты думаешь, я не вижу, как ты меняешься? Ты думаешь, я не замечаю, что ты всё больше времени проводишь неизвестно где, с неизвестно кем?              – Я работаю! Да и не тебе говорить об отсутствии. – выкрикнула Миллс.              – Ты работаешь, – согласилась Малори. – Но не только. Я знаю, что ты куда-то ездила. Я знаю, что ты была с ней. И я имею право знать, что происходит в жизни моей жены. Имею право вмешаться, если считаю, что ей грозит опасность.              – Опасность? – Реджина рассмеялась – горько, надрывно. – Ты называешь это опасностью? Ты поехала к ней, чтобы унизить её. Чтобы поставить на место. Чтобы она знала, кто здесь главный. Это ты называешь заботой обо мне?              – Я назвала это защитой своих интересов, – отрезала Малори. – И да, своих. Потому что твои интересы – это мои интересы. Мы семья, зай. Или для тебя это уже пустой звук?              Реджина смотрела на неё и не верила своим ушам. Малори стояла перед ней голая, уверенная в своей правоте, и говорила такие вещи, будто они были самой очевидной истиной в мире.              – Ты не имела права, – повторила, но голос её уже не был таким твёрдым. – Ты не имела права вмешиваться.              – Имела, – спокойно ответила Малори. – Потому что я люблю. И потому что я вижу то, чего ты не замечаешь. Ты слишком близко к сердцу всё принимаешь. Ты видишь в ней человека, а она… она просто делает свою работу. И чем быстрее ты это поймёшь, тем легче тебе будет.              Губернатор молчала. Внутри неё всё кипело, но слова застревали в горле.              – И знаешь, что самое смешное? – Малори усмехнулась. – Она, видимо, правда не знала, кто ты. Представляешь? Сидела с таким лицом, будто я ей про инопланетян рассказываю. Я уж думала, она гениальная актриса. Честно. Я даже восхитилась – так натурально отыграть полное непонимание, это ж талант надо иметь.              Она рассмеялась – коротко, звонко, искренне.              – «Кто? Губер?» – она скопировала растерянное выражение, округлив глаза и приоткрыв рот, и в этой пародии было столько презрения, столько высокомерной насмешки, что перехватило дыхание. – Представляешь? Она даже имени твоего не знала. Джина, представляешь? Просто Джина. Без фамилии, без титула, без ничего. Сидит, хлопает глазами, и правда не понимает, о ком речь.              – Замолчи, – тихо сказала Реджина.              – А что такое? – Малори пожала плечами.              – Ты оставила ей сто долларов? Ты… ты дала ей деньги? Как чаевые? Как официантке?              – Ну да, – Мэл даже не смутилась. – А что? Она же официантка. Я подумала, ей пригодится.       Миллс замерла. Перед глазами встало лицо Эммы – усталое, бледное, с тёмными кругами под глазами. Свон, которая работала в этой забегаловке, потому что ей нужны были деньги. Эмма, которая отказывалась брать аванс по контракту, потому что не хотела чувствовать себя купленной. Эмма, которой эта холёная стерва сейчас сунула сто долларов – как подачку, как милостыню, как собаке.              – Ты… – голос сорвался. – Ты хоть понимаешь, что ты сделала? Ты унизила её. Ты пришла в её жизнь, в её работу, и унизила её перед всеми. Ты дала ей деньги, как будто она нищая, как будто она…              – А она кто? – перебила Малори. – Она кто, Реджина? Скажи мне. Кто она такая, чтобы я перед ней извинялась? Она – наёмная мать. Она носит твоих детей за деньги. Это работа. За которую ей платят. И я не вижу ничего плохого в том, чтобы напомнить ей об этом.              – Ты ничего не понимаешь, – выдохнула, хватаясь за голову. – Ты просто ничего не понимаешь.              – А ты понимаешь? – Малори шагнула к ней, и теперь они стояли лицом к лицу. – Ты понимаешь, что происходит? Ты защищаешь её. Ты стоишь здесь, в нашей спальне, и защищаешь какую-то чужую женщину от меня. От своей жены.              – Я защищаю не её, – брюнетка покачала головой. – Я защищаю право человека на достоинство. Которое ты, кажется, давно забыла, как выглядит.              Блондинка замерла. Секунду она просто смотрела на Реджину, и в глазах её было что-то странное – смесь обиды, неверия и чего-то ещё, чему трудно подобрать названия.              – Достоинство, – повторила тихо. – Ты говоришь мне о достоинстве? Ты, которая всю жизнь строила карьеру на том, чтобы быть лучше других? Ты, которая никогда не позволяла себе слабости? Ты, которая смотрела на всех свысока? И теперь ты учишь меня достоинству?              – Я не учу, – Миллс сжала кулаки. – Я просто прошу тебя понять, что она – человек. Такой же, как мы. С чувствами, с болью, с историей.              – С историей, – усмехнулась. – У всех есть история, Редж. У официантки в Стоктоне, у бездомного на улице, у уборщицы в Капитолии. И что? Ты что, теперь каждому будешь в жилетку плакать?              – Замолчи, – тихо сказала Реджина.              – Не замолчу, – Малори повысила голос. – Потому что я вижу, что с тобой происходит. Ты теряешь голову. Ты забываешь, кто ты и где твоё место. А эта женщина… она просто пользуется твоей слабостью.              – Слабостью? – Реджина шагнула к ней. – Ты называешь это слабостью? То, что я вижу в ней человека?              – Да, слабость! – выкрикнула Малори. – Потому что ты должна быть сильной! Ты — губернатор! Ты не имеешь права на такие… такие эмоции! Это опасно! Для тебя, для нас, для всего!               Реджина рассмеялась – горько, надрывно, почти истерично. – Для каких нас, Малори? Для нас, которые видят друг друга только мельком в коридорах этого огромного пустого дома? Для нас, которые…              – Замолчи! – блондинка вдруг закричала, и в голосе её было столько боли, что Реджина на секунду опешила. – Замолчи, слышишь! Ты не имеешь права! Ты не имеешь права так говорить!              Она стояла голая, посреди комнаты, и вдруг вся её уверенность, вся эта показная бравада – исчезли. Перед женой стояла просто женщина. Уязвимая. Беззащитная. С глазами, в которых блестели слёзы. Наигранно ли?              – Я всё делаю для тебя, – голос Реджины вдруг стал тихим, но в этой тишине было больше силы, чем в любом крике. – Ты слышишь меня, Мэл? Всё. Я обеспечиваю тебя. Я выполняю любые твои хотелки. Чтобы ты была счастлива рядом со мной. Чтобы ты ни в чём не нуждалась. Чтобы у тебя было всё, что ты захочешь.              Она шагнула ближе, и теперь в её глазах горел тот самый огонь, который Малори видела в ней на трибунах, на переговорах, в моменты, когда Реджина Миллс становилась той самой железной леди, перед которой трепетал целый штат.              – Я построила для тебя этот мир. Я дала тебе всё. Связи, деньги, положение, эту чёртову галерею, о которой ты мечтала. Я терпела твоих друзей, твои вечеринки, твоё вечное отсутствие. Я закрывала глаза на то, что ты живёшь своей жизнью, а я – своей. Потому что я думала… я наивно полагала, что ты счастлива. Что тебе хорошо со мной.              Та смотрела на неё, и слёзы всё ещё катились по её щекам, но в глазах появилось что-то новое. Защита. Оправдание. Желание переложить вину.              – А теперь ты стоишь здесь, – продолжала Реджина, – голая, уверенная в своей правоте, и говоришь мне, что я не имею права? Что я не имею права защищать человека, которого ты унизила?              – Она и есть никто! – выкрикнула Малори. – Она просто…              – Она просто человек! – перебила. – Который носит моих детей! Который просыпается по ночам от тошноты! Который плачет в ванной, потому что ему больно и страшно! А ты… ты видишь в ней только функцию. Только инструмент.              – А ты видишь в ней что-то большее? – девушка вновь подошла к ней, и теперь их разделяли сантиметры. – Ты видишь в ней… что? Скажи мне. Что ты в ней видишь такого, чего нет во мне?              Губернатор молчала. Она смотрела в глаза и видела в них то, чего не замечала раньше – не только страх, но и отчаянную попытку переложить вину. Найти хоть что-то, за что можно зацепиться, чтобы не чувствовать себя той, кто разрушил всё.              – Я вижу в ней человека, – наконец сказала она. – Просто человека. Который заслуживает уважения. Как и любой другой.              – Человека, – горько усмехнулась Малори. – А я, значит, не человек? Я, значит, не заслуживаю уважения? Я, которая всё это время была с тобой? Которая терпела твои вечные командировки, твои совещания, твоё вечное «потом, дорогая»?              – Я никогда не говорила…              – Ты не говорила, ты делала! – перебила Малори, и голос её снова начал набирать высоту. – Ты всегда делала! Ты строила свою карьеру, свой штат, свою чёртову империю! А я была просто… просто декорацией! Просто красивой женой на фотографиях! Которая должна улыбаться и молчать!              Реджина смотрела на неё и чувствовала, как внутри неё всё холодеет. Потому что в словах была своя правда. Искажённая, но правда.              – Я дала тебе всё, – тихо сказала она. – Всё, что ты хотела.              – Всё, что я хотела? – Малори рассмеялась сквозь слёзы. – А ты знаешь, что я слышу от отца каждый раз, когда мы у них бываем? Ты знаешь, что он мне говорит?              Реджина замерла.              – Он говорит, что я ошиблась, – продолжала, и голос её дрожал. – Что ты мне не пара. Что я должна была выбрать кого-то другого. Кого-то, кто будет ставить семью на первое место, а не карьеру. Кого-то, кто будет… нормальным.              Она сглотнула, смахивая слёзы, которые снова потекли по щекам.              – А я ему не верю. Я всегда ему не верила. Я выгораживаю тебя перед ним. Каждый раз. Каждую чёртову встречу. Я говорю ему, что ты замечательная. Что ты просто занята. Что у тебя важная работа. Что я счастлива.              – Мэл              – Дай договорить! – выкрикнула она. – Я хочу, чтобы ты знала. Я всегда тебя защищала. Всегда. Даже когда ты этого не заслуживала. Даже когда ты забывала напомнить мне про наши годовщины. Даже когда ты смотрела сквозь меня. Я всё равно была на твоей стороне. Потому что я верила. Верила в нас.              Она замолчала, переводя дух. Её грудь вздымалась, слёзы смешивались с остатками косметики, оставляя на лице тёмные дорожки.              – А теперь ты стоишь здесь и защищаешь её, – тихо сказала Малори, и в голосе её была такая боль, что у Реджины защемило сердце. – Ту, которая появилась в нашей жизни несколько месяцев назад. Которая носит твоих детей за деньги. И ты защищаешь её от меня. От меня, Реджи.              – Я защищаю не её, – устало сказала. – Я защищаю…              – Что? – перебила Малори. – Что ты защищаешь? Свою совесть? Своё право чувствовать себя хорошей? Потому что с ней ты можешь быть хорошей, да? С ней ты можешь быть не губернатором, не железной леди, а просто… просто человеком?              Миллс молчала. Потому что это было правдой. Самой страшной правдой.              – А со мной ты не можешь, – продолжала, и голос её дрожал. – Со мной ты всегда на посту. Всегда собранная. Всегда контролирующая. Потому что я – часть твоего мира. Часть той жизни, которую ты построила. И в этой жизни нет места слабости. Нет места настоящим чувствам.              – Это не так, – попыталась возразить.              – А как? – Малори шагнула к ней, и в её глазах горел тот самый огонь. – Скажи мне. Как? Объясни мне, чем она лучше меня? Чем она заслужила твою защиту? Твою нежность? Твой… твой этот взгляд?              – Ты не понимаешь, – покачала головой Реджина. – Она…              – Она что? – перебила. – Она тебя не знала? Не знала, кто ты? И поэтому ты к ней потянулась? Потому что с ней можно быть не губернатором? А со мной, значит, нельзя?              – Я не это имела в виду.              – А что ты имела в виду? – голос снова начал набирать высоту. – Что? Скажи мне прямо! Потому что я устала догадываться! Я устала оправдываться перед отцом! Я устала выгораживать тебя перед всеми! Я устала!              Реджина смотрела на неё и чувствовала, как терпение лопается. Как тот самый контроль, который она удерживала годами, начинает трещать по швам. Потому что Малори была права в одном – она действительно устала. Устала от этого бесконечного круга обвинений, оправданий, непонимания.              – Ты хочешь знать правду? – тихо спросила. – Хочешь?              Малори замерла, глядя на неё с вызовом.              – Давай. Скажи мне правду.              – Правда в том, – начала, и голос её дрогнул, – что я устала. Я устала чувствовать себя виноватой за то, что работаю. Я устала оправдываться за то, что пытаюсь что-то построить. Я устала от того, что всё, что я делаю для тебя, для нас, – всё это обесценивается одной фразой «ты меня не замечаешь».              – Я не…              – Дай мне закончить! – Миллс повысила голос, и та замолчала, удивлённая этой вспышкой. – Я строю карьеру не для себя. Я строю её для нас. Для того, чтобы у тебя было всё. Чтобы ты ни в чём не нуждалась. Чтобы ты могла заниматься своей галереей, своими друзьями, своими вечеринками и знать, что у тебя есть опора. Что я всегда рядом. Даже когда меня физически нет.              – Но…              – А она, – Реджина мотнула головой куда-то в сторону, – она ничего от меня не ждёт. Она не требует, чтобы я была рядом. Да она и не должна. Она не обижается, когда я занята. Она просто… принимает. Понимаешь? Принимает меня такой, какая я есть. Со всей этой хренью, которая происходит в моей жизни. Без претензий. Без обвинений.              Малори смотрела на неё, и в глазах её мелькнуло что-то – боль? Обида? Понимание?              – А я, значит, с претензиями? – тихо спросила она. – Я, значит, тебя не принимаю?              – Я не это сказала.              – Ты это сказала, – Малори покачала головой. – Ты сказала именно это. Она тебя принимает, а я – нет. Она для тебя хорошая, а я – плохая. Она заслуживает твоей защиты, а я…              – Я не называла тебя плохой, – устало выдохнула Реджина. – Я просто пытаюсь объяснить…              – Что? Что ты пытаешься мне объяснить? Что я тебе не подхожу? Что отец был прав? Что я ошиблась, когда выбрала тебя?              – Я этого не говорила!              – Ты сказала это своими словами! Она лучше, потому что она ничего не требует! А я требую! Я хочу, чтобы ты была рядом! Я хочу, чтобы ты меня замечала! Я хочу, чтобы ты любила меня! И это, оказывается, плохо?              – Я не хотела тебя обидеть, – тихо сказала она. – Я просто…              – Ты просто дура, – выдохнула Малори, и в голосе её не было злости — только усталость. – Самая настоящая дура, Реджина Миллс.              Губернатор замерла. Это слово – «дура» – прозвучало как-то по-особенному. Без привычной язвительности, без театральности. Просто констатация факта.              – Что? – переспросила она.              – Дура, – повторила Малори, и вдруг в её глазах мелькнуло что-то новое. Не боль, не обида. Абсурдная, почти истерическая решимость переложить вину. Зацепиться за это слово, чтобы вывернуть ситуацию. Чтобы не чувствовать себя той, кто разрушила всё. Чтобы уйти в позицию жертвы.              – Ты назвала меня идиоткой, – сказала она, и голос её задрожал – теперь уже по-другому, театрально, наигранно. – Ты… ты меня оскорбляешь? После всего, что я для тебя сделала? После всего, что я вытерпела?              – Я не…              – Ты назвала меня идиоткой! – выкрикнула Малори, и в этом крике было столько боли, столько обиды, столько отчаяния, что Реджина на мгновение растерялась. – Ты! Моя жена!Оскорбила! За то, что я беспокоюсь о тебе! За то, что я защищаю нашу семью!              – Малори, я не в том смысле…              – А в каком? – шагнула к ней, и теперь её лицо было в сантиметрах от лица Реджины. Глаза её горели, слёзы текли по щекам, но в этом взгляде не было боли – только отчаянная, безумная попытка удержать контроль над ситуацией. – В каком смысле ты меня назвала? Объясни мне! Я хочу понять!              – Я не хотела тебя оскорбить, я просто…              – Ты просто что? – перебила. – Ты просто решила, что имеешь право так со мной разговаривать? Ты просто решила, что я заслуживаю такого отношения? После всего, что я для тебя сделала?              – Малори, прекрати…              – Не прекращу! — закричала она. – Не прекращу! Ты назвала меня идиоткой!! Моя жена! Которую я защищала перед всеми! Перед отцом! Перед друзьями! Перед всем миром! А ты… ты…              Она не договорила.              Вместо слов – замах. Резкий, отчаянный, полный всей той боли, которая копилась месяцами. И пощёчина – звонкая, хлёсткая, обжигающая.              Реджина отшатнулась, прижав ладонь к щеке. Смотрела на жену широко раскрытыми глазами, и в них не было боли – только изумление. Чистое, детское, непонимающее изумление.              Та замерла, глядя на свою руку, будто сама не верила, что сделала это. В её глазах плескался ужас – не перед Реджиной, перед собой. Перед тем, на что она оказалась способна. Но ужас этот длился ровно секунду.              – Это ты виновата, – выдохнула она, и голос её задрожал – теперь уже по-настоящему, от страха перед содеянным. – Ты… ты меня довела. Ты оскорбила. Ты всегда меня доводишь. Ты…              Она не договорила. Слёзы снова хлынули из её глаз, и она резко развернулась, почти побежала в ванную. Дверь захлопнулась с грохотом, заставившим Миллс вздрогнуть. Щёлкнул замок. И наступила тишина.              Брюнетка стояла посреди спальни. Щека горела. Вокруг, на ковре, на мебели, на стенах, были разбросаны вещи – флаконы, подушки, шарф, разбитое стекло. Белый крем медленно стекал по обоям, оставляя липкие, жирные следы.              Она опустилась на край кровати.              Медленно. Тяжело. Будто тело вдруг налилось свинцом.              Смотрела на дверь ванной, за которой её жена – плачет? Злится? Ненавидит себя? Оправдывает свой поступок? – и не чувствовала ничего. Только пустоту.              Пустота была внутри. Холодная, звенящая, абсолютная.              И в этой пустоте, как эхо, звучали слова. Не Малори. Другие.              «С женатыми не связываюсь».              Она закрыла лицо руками.              ***              Реджина спускалась по лестнице, и каждая ступенька отдавалась в висках глухим, пульсирующим стуком. Она не чувствовала ног. Не чувствовала холода мрамора под босыми ступнями. Не чувствовала ничего, кроме этой всепоглощающей, звенящей пустоты внутри, которая с каждой секундой становилась всё громче, всё невыносимее.              Щека всё ещё горела после пощёчины. Но это было даже хорошо. Физическая боль отвлекала от той, другой, которая разъедала изнутри, как кислота.              В холле горел только один торшер – у столика, где обычно ждал дворецкий. Но дворецкого не было. Вместо него, в проёме двери кабинета, горел свет. Жёлтый, тёплый, приглашающий. Совершенно неуместный в этом холодном, огромном доме, который никогда не был домом по-настоящему.              Женщина подошла к двери. Толкнула её. Вошла.              В кабинете пахло кожей старых кресел, деревом книжных шкафов и – Сидней. Тем неуловимым запахом чистоты, собранности, абсолютной готовности, который всегда сопровождал её помощницу. Сидней сидела в кресле для посетителей – не за столом, не на своём обычном месте у стены, а именно в кресле, будто ждала. Рядом с ней на журнальном столике лежал открытый ноутбук и несколько телефонов. Её поза была напряжённой, собранной – струна, готовая лопнуть.              Брюнетка даже не взглянула на неё. Прошла к бару, встроенному в книжный шкаф. Рука сама потянулась к графину с виски – тёмному, тяжёлому, с хрустальной пробкой в виде орла. Налила в низкий стакан на три пальца. Даже не поморщилась, когда обжигающая жидкость прошла по горлу.              – Докладывай, – сказала она, не оборачиваясь.              Голос был чужим. Хриплым. Пустым.              Сидней молчала секунду – непривычно долгую для неё секунду. Реджина слышала, как она перевела дыхание, собираясь с мыслями.              – Ситуация… нестандартная, – наконец сказала Сидней. – В нашем случае – беспрецедентная.              Миллс налила ещё. Повернулась. Прошла к своему креслу – огромному, кожаному, стоящему за массивным столом из красного дерева. Опустилась в него, откинув голову на высокую спинку. Стакан замер в руке, лежащей на подлокотнике.              – Конкретнее, – приказала она, глядя в потолок.              Сидней заёрзала в кресле. Для неё – человека, который никогда не ёрзал, никогда не показывал ни малейших признаков волнения, – это было равносильно истерике.              – Наблюдение зафиксировало возвращение Свон с Генри домой примерно пять часов назад, – начала она, и голос её звучал ровно, профессионально, но Реджина знала её слишком хорошо, чтобы не услышать эту едва уловимую дрожь. – Но есть одна странность.              Миллс медленно повернула голову, встречаясь с ней взглядом.              – Какая?              Сидней на секунду замялась, что было для неё совершенно нехарактерно.              – Обычно, когда она возвращается с работы или откуда-то ещё, её походка… другая. Бодрая. Даже после тяжёлой смены. Она часто машет нашим агентам. Иногда смеётся с Генри прямо на улице, кружит его, они дурачатся. Живая такая. Настоящая.              Реджина слушала, и перед глазами вставала эта картина – Эмма, идущая по улице, размахивающая руками, смеющаяся, живая. Та Эмма, которую она знала.              – А сегодня, – продолжала Сидней, и в голосе её появилась та самая, профессиональная настороженность, – сегодня она шла странно. Совсем не так, как обычно.              – Как?              – Опустила голову. Руки глубоко в карманах куртки, сжалась вся. Почти плелась, еле переставляя ноги. Спотыкалась на ровном месте – дважды. Генри шёл рядом, что-то говорил, заглядывал ей в лицо, дёргал за рукав – она не реагировала. Совсем. Как будто… как будто её там не было. Пустая оболочка. Механизм, который просто переставляет ноги, потому что надо дойти до дома.              Реджина почувствовала, как внутри неё всё сжалось. Пустая оболочка. Она знала это состояние. Видела его однажды – в той самой ванной, ночью, когда Эмма корчилась от токсикоза и ненавидела себя за слабость.              – Зашли в подъезд, – продолжала Сидней. – Поднялись. Дверь закрылась. И с тех пор – тишина. Полная, абсолютная тишина.              – Тишина? – переспросила Реджина, хотя уже знала ответ.              – Ни движения, ни звуков, ни признаков жизнедеятельности. Окна не открывались, шторы не двигались, свет не включался и не выключался. Они там, внутри, но… ничего не происходит. Никакой активности. Никаких признаков того, что там кто-то есть, кроме того, что они вошли и не выходили.              Реджина смотрела на неё, и вдруг сквозь пелену усталости и выпитого виски пробилась тревога. Холодная, острая, как лезвие.              – Это точно? – переспросила она, садясь прямо. – Свон и тишина? После того, что она узнала? После того, что она узнала, кто я?              Сидней замерла. Её лицо, всегда бесстрастное, вдруг изменилось. Брови поползли вверх. Глаза расширились.              – В смысле – узнала? – переспросила она, и в голосе её впервые за всё время их знакомства прозвучало нечто, похожее на панику. – В смысле – она узнала, кто вы?              Реджина молча кивнула.              Сидней вскочила с кресла.              Это было настолько неожиданно, настолько нехарактерно для неё – человека, который всегда контролировал каждое своё движение, каждую эмоцию, каждую мысль, – что Миллс на секунду забыла о своей собственной боли.              – То есть… – Сидней схватилась за голову. Обоими руками вцепилась в свои идеально уложенные волосы, сжимая их так, будто пыталась удержать череп от разлетания на куски. – То есть весь проект «Наследие», вся эта многоуровневая система анонимности, все эти офшоры, трасты, подставные лица, все эти месяцы конспирации – всё это было построено на том, что она не знает, кто вы! А теперь знает?              – Да, – тихо сказала Реджина.              – И она узнала это не от вас, – продолжала Сидней, и голос её начал срываться, что было совершенно немыслимо для неё. – Она узнала это от вашей жены. Которая сегодня поехала в Стоктон и, судя по всему, выложила ей всё. Всю правду. Со всем своим… своим тактом.              – Да.              Сидней застыла на месте. Её лицо побледнело так, что стало почти одного цвета с её идеальной белой блузкой.              – Это… – она сглотнула, пытаясь справиться с голосом. – Это вообще ужас. Это просто… это конец. Полный, абсолютный, бесповоротный конец.              Она заходила по кабинету. Взад-вперёд. Взад-вперёд. Её каблуки цокали по паркету с пулемётной скоростью. Телефон в одной руке, планшет в другой – она лихорадочно пыталась что-то найти, открыть, прочитать, но пальцы дрожали, экраны мелькали, ничего не получалось.              – Всё, что можно нарушить – было нарушено! – бормотала она, не обращаясь ни к кому конкретно. – Все протоколы! Все меры безопасности! Вся конспирация! Анонимность, ради которой мы выстроили эту многоуровневую систему, этот чёртов офшорный лабиринт, – всё рухнуло! Всё! За один день!              Она остановилась на секунду, уставившись в телефон, потом снова заметалась.              – Что делать? Что теперь делать? Она может пойти в прессу! Может подать в суд! Может… может вообще всё рассказать! У нас нет рычагов давления! У нас нет ничего! Контракт подписан, но если она заявит о нарушении конфиденциальности, о психологическом давлении, о том, что её ввели в заблуждение относительно личности заказчика… Это скандал! Крах! Импичмент! Тюрьма!              Реджина смотрела на неё.              На свою помощницу. На человека, который всегда был скалой, опорой, абсолютной уверенностью в любой, самой безнадёжной ситуации. Которая знала всё, предвидела всё, просчитывала всё на десять ходов вперёд.              Которая сейчас металась по кабинету, как загнанный зверь, и бормотала что-то о тюрьме и импичменте.              Миллс смотрела на неё и вдруг почувствовала странное, почти отстранённое спокойствие. Будто всё это происходило не с ней. Будто она смотрела фильм о какой-то другой женщине, у которой рушится жизнь.              Она подпёрла щеку рукой. Локтем упёрлась в подлокотник кресла. Щека всё ещё горела, но это было приятно – чувствовать хоть что-то, кроме пустоты.              Сидней продолжала метаться.              – Надо связаться с юристами! Немедленно! Хотя нет, нельзя – они будут задавать вопросы. Надо самой всё проанализировать. Надо понять, какие у неё могут быть доказательства. Надо… – она остановилась, уставившись в одну точку на стене. – Надо было сразу её изолировать. Сразу, как только узнали о беременности. Поселить в безопасном месте, под круглосуточным наблюдением, без доступа к информации, без…              – Сидней.              Голос Реджины был тихим. Почти спокойным.              Сидней замерла. Обернулась.              – Что? Что нам делать? Вы понимаете, что это значит? Вы понимаете…              – Сидней, – повторила. – Сядь.              – Но…              – Сядь.              Сидней села. В кресло, в котором сидела до этого. Руки её всё ещё дрожали, телефон выскользнул и упал на ковёр, но она даже не заметила.              Реджина смотрела на неё. На эту женщину, которая посвятила ей восемь лет жизни. Которая знала о ней больше, чем кто-либо другой. Которая сейчас сидела и смотрела на неё с таким отчаянием в глазах, будто мир рухнул.              Может, он и рухнул.              Брюнетка перевела взгляд на окно. За ним была ночь. Чёрная, глубокая, бесконечная. Где-то там, за многие километры отсюда, в маленькой квартире в Стоктоне, сидела женщина. Женщина, которая узнала сегодня, что всё, во что она верила последние недели, – ложь. Что Джина, с которой она ела мороженое, играла в шашки, сидела у костра, — не просто Джина. Что Джина – губернатор. Что Джина всё это время ей лгала.              И эта женщина молчала.              Не кричала. Не била посуду. Не писала гневных сообщений. Просто шла по улице, опустив голову, спрятав руки в карманы, почти волоча ноги. Потом зашла в квартиру – и замерла. Застыла в темноте, как статуя.              Что она чувствовала? Боль? Предательство? Пустоту? Ту самую пустоту, о которой говорила Реджине в ту ночь, когда они впервые стали близки по-настоящему?              Она закрыла глаза.              И вдруг, как вспышка, как озарение, как удар молнии – мысль. Чёткая, ясная, неоспоримая.              Что я здесь делаю?              Она открыла глаза и посмотрела вокруг. На этот кабинет. На эти книжные шкафы с отчётами и законопроектами. На этот стол, за которым она провела тысячи часов, решая судьбы тысяч людей. На эту роскошь, эту власть, эту тюрьму, которую она сама для себя построила.              Зачем я здесь?              Она посмотрела на свои руки. На кольцо на пальце – тяжёлое, красивое, чужое. На идеальный маникюр, который каждую неделю делала женщина, имени которой она не помнила.              Зачем мне всё это?              Перед глазами встало другое. Тесная кухня в Стоктоне. Запах дешёвого мыла и варёной капусты. Две кружки на столе – одна её, другая Эммы. Мороженое, которое они ели прямо из коробки, двумя ложками, и смеялись, как девчонки.              Узкий коридор. Светлые волосы, касающиеся её плеча. Рука, перехватившая её запястье. Тихий голос: «С женатыми не связываюсь».              Ванная. Холодный кафель. Согнутая спина Эммы, её дрожащие плечи, её сдавленные стоны. И её собственная ладонь, осторожно, почти молитвенно, лежащая на её животе. На животе, где росли её дети.              Я хочу быть там.              Мысль пришла и заполнила всё. Вытеснила страх, вину, сомнения. Оставила только одно – ясное, простое, очевидное.              Я хочу быть рядом с ними. С детьми, которые ещё не родились, но уже стали смыслом. С Эммой, которая… которая стала чем-то большим, чем просто исполнительницей контракта.              Я хочу сидеть на той тесной кухне, в её поношенной одежде, пить чай из её любимой кружки и смотреть, как она улыбается. Даже если эта улыбка будет не для меня. Даже если она будет злиться, кричать, ненавидеть меня за ложь. Я хочу быть там. Просто быть.              Она представила себе Стоктон. Маленькую квартиру. Генри, который спит в своей комнате, укрывшись одеялом со звёздами. Эмму, сидящую на кухне в темноте, с кружкой остывшего чая в руках.              Я хочу быть с ней.              Реджина выпрямилась в кресле. Посмотрела на Сидней, которая всё ещё сидела с побелевшим лицом и дрожащими руками.              – Сидней, – сказала она тихо, но твёрдо. – Я еду в Стоктон. Сейчас.              Сидней замерла. Секунду она просто смотрела на Реджину, будто не расслышала. Потом её лицо изменилось – паника сменилась чем-то другим. Чем-то, похожим на ужас.              – Что? – переспросила она. – Куда?              – В Стоктон. К ней.              – Сейчас? – Сидней вскочила с кресла, и теперь в её голосе не было паники – была холодная, расчётливая решимость. – Вы с ума сошли?              – Возможно, – Реджина пожала плечами. – Но я должна…              – Нет, – перебила. – Нет. Вы не поедете. Не сейчас. И я вам сейчас объясню почему.              Миллс смотрела на неё, готовая слушать, но уже зная, что никакие аргументы не смогут переубедить её.              Сидней сделала глубокий вдох, собираясь с мыслями. Когда она заговорила, в её голосе не было паники – только холодная, пугающая ясность профессионала, который видит катастрофу на всех экранах сразу.              – Хорошо. Слушайте меня внимательно. Сейчас не просто «опасно» в том смысле, что она может накричать на вас или даже ударить. Сейчас речь идёт о существовании всего, что вы строили. О вашей карьере. О вашей свободе. О будущем ваших детей.              Реджина замерла.              – Правда вышла наружу. Не от вас. От вашей жены.              Реджина сжала кулаки, но промолчала.              – Что она сейчас чувствует? – продолжала Сидней. – Предательство. Боль. Ярость. Унижение. И самое главное – у неё есть чем ответить. У неё есть знание. Знание того, что губернатор Калифорнии, одна из самых влиятельных женщин страны, построила тайную схему с суррогатным материнством, скрывая свою личность. Вы представляете, сколько это стоит? Для таблоидов? Для политических оппонентов? Для федералов?              – Она не пойдёт в прессу, – тихо сказала Реджина. – Она не такая.              – Вы не можете этого знать, – отрезала Сидней. – Вы знали её немного. Вы знали её в условиях, когда она была от вас зависима. Когда вы для неё были «Джиной» – просто женщиной, которая дала ей надежду. А теперь вы для неё – губернатор Миллс, которая ей лгала. Это разные люди. И вы не знаете, на что способна та, вторая.              Брюнетка молчала.              – Если вы поедете сейчас, – Сидней шагнула ближе, – вы дадите ей мишень. Вы приедете – и что скажете? «Прости»? Она не поверит. Она в ярости, в боли, в отчаянии. И вы станете тем, на кого эта ярость выплеснется. Она может наговорить вам такого, что вы не сможете забыть. Может записать разговор. Может вызвать полицию. Может – да, может – позвонить в прессу прямо при вас. И тогда всё. Конец.              – Она не…              – Вы не знаете! – Сидней повысила голос, что было для неё совершенно немыслимо. – Вы не знаете, на что способен человек, которому нечего терять! А ей сейчас кажется, что терять нечего. Потому что то немногое, что у неё было – доверие, надежда, чувство, что её видят и принимают, – всё это разрушено. За один день. Вашей женой.              Реджина чувствовала, как внутри неё всё сжимается. Каждое слово Сидней было правдой. Самой страшной, самой неудобной правдой.              – Но есть ещё кое-что, – продолжала Сидней, и голос её стал тише, но от этого не менее страшным. – Даже если она не пойдёт в прессу. Даже если она не станет мстить. Есть суды.              – Какие суды?              – Адвокаты по семейным делам, – Сидней посмотрела ей прямо в глаза. – Она может оспорить контракт. Может заявить, что он был подписан под влиянием обмана, поскольку вы скрывали свою личность. Может потребовать признания своих прав на детей. Может… может добиться опеки.              Реджина побелела.              – Вы понимаете? – тихо спросила Сидней. – Если она пойдёт к хорошему адвокату и докажет, что вы сознательно ввели её в заблуждение относительно фундаментальных условий сделки – кто вы, каков ваш статус, какие риски для неё существуют, – суд может признать контракт недействительным. А тогда… тогда она – мать. Биологическая технически мать. И у неё будут все права.              – Нет, – выдохнула Реджина. – Этого не может быть. У нас лучшие юристы, мы всё предусмотрели…              – Мы предусмотрели всё, кроме одного, – перебила Сидней. – Мы не предусмотрели, что ваша жена поедет к ней и расскажет правду. Что она превратит потенциального союзника во врага. Этого нельзя было предусмотреть. Но это случилось. И теперь у нас есть женщина, которой больно, которой страшно, которая чувствует себя преданной и униженной. И у которой есть законные основания для того, чтобы забрать у вас детей.              Миллс схватилась за подлокотники кресла. Пальцы побелели.              – Если вы поедете сейчас, – продолжала Сидней, – вы только усугубите ситуацию. Вы дадите ей ещё один повод для ненависти. Вы станете для ней олицетворением всего, что с ней случилось. И тогда она пойдёт к адвокату. Не из мести – из страха. Из страха, что вы можете сделать с ней что-то ещё. Что вы можете забрать её сына. Что вы можете уничтожить её жизнь окончательно.              – Я никогда…              – Я знаю, – мягче сказала Сидней. – Я знаю, что вы никогда бы не стали этого делать. Но она не знает. Она знает только то, что вы ей лгали. Этого достаточно.              Реджина молчала. Долго. Очень долго. Смотрела в одну точку на стене, не видя ничего.              – Что мне делать? – наконец спросила она. Голос был тихим, сломленным. – Что мне делать, Сидней?              – Ждать, – твёрдо сказала Сидней. – Сейчас единственное, что вы можете сделать – это дать ей время. Время пережить эту ночь. Время подумать. Время понять, что она чувствует и чего хочет. А завтра… завтра, возможно, она будет готова говорить. И тогда я поеду. Но не сейчас.              – А если она… если она что-то сделает? Если она позвонит в прессу? Если она…              – За ней наблюдают, – напомнила Сидней. – Круглосуточно. Агенты у подъезда, прослушка периметра, контроль всех средств связи, которые она использует. Если она попытается кому-то позвонить – мы узнаем через три секунды. Если она выйдет из дома – мы будем знать, куда и зачем. Если она попытается навредить себе или детям – мы вмешаемся. У нас есть протокол на этот случай. Но пока она просто сидит в темноте и молчит – это лучший вариант из всех возможных.              Реджина смотрела на неё. В глазах её стояли слёзы.              – Ты правда думаешь, что у нас есть шанс?              Сидней помолчала. Потом медленно кивнула.       – Хорошо, – прошептала она. – Хорошо. Я не поеду. Не сейчас.              Сидней выдохнула – с облегчением, с усталостью, с чем-то ещё, чему не было названия.              – Я позвоню наблюдателям, – сказала она. – Усилим контроль. Будем отслеживать каждый звук. Если что-то изменится – вы узнаете первой. А сейчас… сейчас вам нужно постараться отдохнуть. Завтра будет тяжёлый день.              Реджина кивнула. Не открывая глаз.              Сидней постояла ещё секунду, будто хотела что-то добавить, но передумала. Бесшумно вышла из кабинета, закрыв за собой дверь.              Миллс осталась одна.              Она подошла к окну. Встала у самого стекла, почти касаясь его лбом. За ним была ночь. Холодная, бескрайняя, равнодушная. Где-то там, за многими километрами, в маленькой квартире в Стоктоне, сидела женщина. Женщина, которую она предала. Женщина, которая носила её детей. Женщина, которая стала для неё чем-то большим, чем она могла себе представить.              – Прости меня, – мысленно сказала она. – Прости меня, Эмма. Я не хотела. Я никогда не хотела тебе сделать больно.              Слёзы пришли неожиданно. Тёплые, солёные, они потекли по щекам, смывая остатки макияжа, оставляя мокрые дорожки. Она не пыталась их вытереть. Просто стояла и плакала – тихо, беззвучно, как плачут, когда уже нет сил даже на рыдания.              – Пожалуйста, – прошептала она в темноту, прижимаясь лбом к холодному стеклу. – Пожалуйста, пусть всё наладится. Пусть она будет в порядке. Пусть дети будут в порядке. Пусть… пусть у нас будет шанс.              Она не знала, в кого или во что верит. В Бога? В судьбу? В случай? Но сейчас, в этой абсолютной пустоте, когда весь её выстроенный мир рухнул, когда карьера, репутация, брак – всё висело на волоске, когда единственное, что имело значение, находилось за сотни километров отсюда и, возможно, ненавидело её, – ей нужно было во что-то верить.              – Пожалуйста, – снова прошептала она. – Дай нам шанс. Я всё исправлю. Я всё сделаю. Только дай мне шанс.       Она не знала, что принесёт утро. Не знала, простит ли её Эмма. Не знала, сохранит ли она детей. Не знала, рухнет ли её карьера или устоит.              Но одно она знала точно.              Она будет бороться. За них. За себя. За ту хрупкую, почти невозможную надежду, что всё ещё теплилась в её груди.              Даже если для этого придётся разрушить всё, что она строила годами.