Цена сделки

      

Глава 14. Букет

             Калифорния              Тонированные стёкла губернаторского лимузина надёжно скрывали её от мира, оставшегося за пределами этого бронированного кокона. Вспышки камер, дежурные улыбки, лица благотворителей, с которыми она только что обменивалась любезностями на гала-ужине «Свет будущего Калифорнии», – всё это осталось там, снаружи, за тонкой гранью тонированного стекла. Реджина откинулась на прохладную кожу сиденья, позволяя себе редкую роскошь – не думать о следующем пункте повестки, не прокручивать в голове тезисы очередной речи. Она просто смотрела, как за окном проплывает вечерний город, равнодушный к её внутренней буре.              Костюм сидел безупречно – глубокий, насыщенный оттенок бордо, почти цвет запёкшейся крови. Ткань, тяжёлая итальянская шерсть с шёлком, ни единой складки, ни намёка на усталость после двух часов на ногах. Пиджак идеально подогнан по фигуре, с мягкими, но чёткими линиями плеч, сдержанно подчёркивающими талию. Белая шёлковая блуза с высоким воротом выглядывала из-под лацканов безупречным контрастом. На запястье – только часы, классический «Cartier» с крокодильим ремешком, без бриллиантов, без лишнего блеска. В ушах – скромные жемчужные гвоздики. Всё продумано, каждая деталь работала на образ: компетентность, надёжность, сдержанная элегантность. Образ, который не имел никакого отношения к тому, что происходило в теле.              Машина мягко покачивалась, петляя по загруженным улицам, и мысли Миллс сами собой возвращались к событиям последних семи дней.              Сидней сработала мгновенно. Юридическая проверка контракта на предмет уязвимостей после раскрытия личности принципала, оценка рисков оспаривания, мониторинг всех возможных каналов, по которым информация могла бы уйти в прессу, усиленное наблюдение за объектом – всё это запустилось в работу в первые же часы. Реджина получала сухие, лаконичные сводки каждое утро, которые Сидней клала ей на стол вместе с утренним кофе. Без эмоций, без оценок. Только факты. Только цифры. Только отчёты наблюдения.              Факты были странными.              Свон не предпринимала ровным счётом ничего. Она не звонила адвокату, не искала контактов в прессе, не пыталась шантажировать, не угрожала расторжением контракта. Она просто жила своей жизнью: работа в закусочной, сын, клиника, дом. Агенты докладывали, что она стала тише, замкнутее, перестала замечать их присутствие, перестала махать им рукой и отпускать шуточки в сторону машин наблюдения. Но в остальном её поведение не выходило за рамки обычного. Она водила Генри в школу, покупала продукты в том же дешёвом супермаркете, возвращалась вечерами домой. Просто теперь в её движениях появилась механистичность, отсутствовала та искра жизни, которую Реджина так остро чувствовала в ней раньше.              А потом она уволилась. Сама. Из закусочной, где работала, где у неё были хоть какие-то деньги, где её знали и ценили. Просто взяла и ушла. Без объяснений, без скандалов, без прощальных вечеринок. Подошла к владельцу, написала заявление по собственному желанию и покинула это место навсегда. И прислала копию этого заявления Сидней. Без единого слова сопровождения. Без требований, без угроз, без намёков. Просто скан документа, пришедший на защищённый адрес электронной почты.              Миллс тогда долго смотрела на этот скан, вчитываясь в сухие строчки казённого бланка, пытаясь понять. Это было неправильно. Это было не то, что сделал бы нормальный человек в её положении. Без работы, без дохода, с ребёнком на руках и чужой беременностью внутри – и она добровольно отказывается от единственного источника существования, который у неё был? Не требует денег, не угрожает разоблачением, не просит увеличить компенсацию, не торгуется?              Это было настолько нелогично, настолько выходило за рамки любого просчитанного сценария, что у Реджины внутри всё холодело от непонимания. Аналитический ум, привыкший раскладывать всё по полочкам, просчитывать мотивы и прогнозировать действия, натыкался на глухую стену. Так не бывает. Люди так не поступают. Особенно люди, у которых нет ничего, кроме этого контракта и этой беременности.              И в то же время где-то в самой глубине, там, где она прятала воспоминания о той ночи в ванной, о дрожащих плечах Эммы и своей ладони на её животе, о секундном объятии, когда та позволила себе слабость, зарождалось другое чувство. Страшная догадка, от которой перехватывало дыхание.              Что, если это не игра? Что, если она не пытается манипулировать, не выторговывает лучшие условия, не готовит удар в спину, не выжидает момента, чтобы нанести максимальный урон?              Что, если она просто уходит? Уходит из всего, что можно покинуть. Оставляет только неизбежное. Только то, от чего не может отказаться, даже если бы захотела. Детей. Тех троих, что росли внутри неё, высасывая силы, вызывая тошноту по ночам, но уже ставшие частью её существа.              Пальцы Реджины, лежащие на колене, непроизвольно сжались. Ногти, покрытые безупречным французским маникюром, впились в ладонь сквозь тонкую ткань брюк. Острая боль на секунду отрезвила, вернула в реальность салона, где пахло кожей и её собственным парфюмом. Она разжала кулак, посмотрела на побелевшие костяшки, на красные полумесяцы, оставленные ногтями на нежной коже.              Зачем она это сделала? Зачем ушла с работы? Денег нет, Генри нужно кормить, платить за квартиру, покупать лекарства, если понадобятся, а она просто ждёт. Смотрит в окно, водит сына в школу, ездит на плановые УЗИ. И молчит. Молчит уже семь дней.              Это молчание было хуже любых угроз. Оно было пустотой, в которую можно было провалиться, чёрной дырой, засасывающей всё тепло и свет. И Реджина чувствовала, что уже проваливается, с каждым днём всё глубже, и не может зацепиться ни за что.              Она перевела взгляд на свои руки, на кольцо, всё ещё тяжело сидящее на пальце. Тонкий платиновый ободок с россыпью мелких бриллиантов, почти невесомый, но сейчас казавшийся неподъёмным грузом. Символ союза, который трещал по швам, расходился, как старая ткань, не выдерживающая нагрузки.              Малори извинилась на следующий день после того вечера. Пришла в кабинет с опухшими глазами, сбивчиво говорила о том, что не хотела, что сорвалась, что любит её, что эта пощёчина была ошибкой, что она просто испугалась потерять. Реджина кивала, принимала извинения, позволила обнять себя, даже прошептала что-то успокаивающее в ответ. И вроде бы всё наладилось. Они завтракали, ужинали вместе, обсуждали планы, спали в одной постели, занимались любовью – раз, другой, третий. Малори была нежна, предупредительна, старалась угодить.              Только наладилось ли? Или это был просто фасад, за которым по-прежнему зияла пропасть? Малори улыбалась, но Реджина ловила себя на том, что не верит этой улыбке. Малори касалась её руки за завтраком, но Реджина не чувствовала тепла. Они занимались любовью, но в самые интимные моменты перед глазами вставало другое лицо – бледное, с мокрыми от пота волосами, искажённое болью, но такое живое, такое настоящее.              Она не знала, сможет ли когда-нибудь забыть тот взгляд, которым Мэл смотрела на неё, рассказывая о своей поездке к Эмме. Не взгляд раскаяния – взгляд собственницы, уверенной в своей правоте. Не знала, сможет ли простить не пощёчину – себя, не физическую боль, а ту ледяную, спокойную уверенность, с которой её жена, любимая женщина, разрушила то немногое, что у неё было.              Лимузин свернул с оживлённой магистрали в лабиринт старых улиц старого Сакраменто, где небо сужалось до полоски между карнизами, а редкие прохожие кутались в пальто от ветра. Миллс поправила манжету пиджака, провела пальцем по гладкой поверхности часов. Сегодняшний день был особенным. Из-за встречи, которую она назначила сама, наперекор всем протоколам, наперекор советам Сидней, наперекор здравому смыслу.              Машина притормозила у тротуара за полквартала до места. Дальше нужно было идти пешком, растворяясь в потоке редких прохожих, становясь просто одной из многих, просто женщиной в дорогом пальто, накинутом поверх безупречного костюма. Сидней проверила маршрут, убедилась в отсутствии хвоста, одобрила точку встречи. Небольшое французское бистро «Le Petit Four» на тихой улице с односторонним движением было проверенным местом, включённым в закрытый список «безопасных локаций» ещё три года назад. Оно принадлежало дальней родственнице одного из доверенных людей, держалось в стороне от туристических троп, не имело вывески на английском и гарантировало абсолютную приватность. Здесь не задавали вопросов и не запоминали лиц. Официанты были обучены не смотреть в глаза гостям, если те этого не хотели.              Женщина толкнула тяжёлую дубовую дверь с латунной ручкой, и тёплый воздух, густой, пахнущий свежей выпечкой, молотым кофе и ещё чем-то неуловимо французским, обволок её, вытесняя уличный холод. В полупустом зале царил приглушённый золотистый свет от бра на стенах, обитых тёмно-бордовым бархатом. За дальним столиком у окна, откуда открывался вид на тихую улицу и редкие фонари, уже сидела Кора. Элегантная, как всегда, в тёмно-синем шерстяном платье с жемчужной брошью у горла, с идеальной седой укладкой и чашкой эспрессо в руках. Она смотрела, как дочь пробирается между столиками, и в её взгляде мелькнула быстрая, аналитическая вспышка, но лицо осталось приветливо-спокойным, лишь губы тронула лёгкая, едва заметная улыбка.              Реджина подошла, наклонилась, чтобы поцеловать мать в щёку, пахнущую лавандой и чем-то бесконечно родным, и опустилась на стул напротив. Деревянная спинка стула, обтянутая тиснёной кожей, приняла её усталую спину.              – Ты похудела, – был вердикт Коры без предисловий, без приветствий. Голос, низкий и спокойный, констатировал факт с той же бесстрастной точностью, с какой Сидней докладывала сводки. – И выглядишь так, будто не спала неделю.              – Здравствуй, мама, – тихо сказала Реджина. – Рада тебя видеть.              Официант появился бесшумно, как тень. Миллс заказала только чёрный кофе, даже не взглянув на него. Кора подняла бровь, но промолчала, дожидаясь, пока они снова останутся одни. Тишина за их столиком была густой, как сироп, наполненная недосказанностью и напряжением.              – Я тоже рада тебя видеть, – сказала Кора, когда официант исчез. – Ты просила о встрече. И судя по тому, как ты сжимаешь край стола и прячешь глаза, дело не в бюджетных проблемах штата. Рассказывай.       Реджина медленно разжала пальцы, с удивлением заметив, что действительно вцепилась в полированное дерево так, что костяшки побелели. Она перевела дыхание, собираясь с мыслями, и начала издалека.              – Как твоё здоровье, мама? – спросила она, поднимая взгляд на Кору. – Ты хорошо выглядишь. Как твои дела? Как подруга твоя, Маргарет? Я слышала, она переезжает?              Кора мягко улыбнулась, принимая эту неуклюжую попытку отсрочить неизбежное.              – Маргарет переезжает, да. В очень хорошее место, с видом на залив. Я навещала её на прошлой неделе. Она передаёт тебе привет. А у меня всё по-старому. Давление в норме, лекарства принимаю, гуляю каждый день.              Миллс кивнула, чувствуя, как тает время.              – Это хорошо. Я рада, что ты следишь за собой. Если нужна будет помощь с переездом или ещё что-то, ты только скажи.              – Реджина, – сказала Кора тихо, и в голосе её появилась та самая интонация, которая не терпела возражений. – Ты не за тем меня сюда позвала. Я твоя мать, а не избиратель. Говори прямо.              Миллс замерла. Под этим взглядом – мудрым, проницательным, любящим – все защитные механизмы рассыпались. Она глубоко вздохнула, собираясь с духом.              – Мама, я должна тебе кое-что рассказать. То, о чём не знает никто. Даже Сидней знает не всё. А Малори... особенно Малори.              Кора молчала, ожидая. Её руки спокойно лежали на столе.              – Помнишь, я говорила тебе про проект, которым занималась последние месяцы? – спросила Реджина. – Про сложную юридическую структуру, про конфиденциальность?              – Ты говорила, что занимаешься чем-то важным. Я не лезла. Решила, что если понадоблюсь – ты скажешь.              Та кивнула. Горло пересохло. Она сделала глоток остывшего кофе, просто чтобы выиграть несколько секунд.              – Я решила стать матерью, мама. Через суррогатную мать.              Кора не шелохнулась. Только в глубине её глаз что-то мелькнуло – удивление, напряжение. Но она молчала, давая дочери выговориться.              – Это началось давно. Я поняла, что больше не могу ждать. Что время уходит. Я хотела ребёнка. Своего ребёнка.              Она замолчала, собираясь с силами для самого важного.              – Мы выстроили целую систему анонимности. Офшоры, подставные лица, юристов в трёх юрисдикциях. Чтобы моё имя никогда не всплыло. Чтобы никто никогда не узнал.              – Мы? – тихо переспросила Кора.              – Сидней и я. И несколько человек, которым платят за молчание.              – И Малори? – спросила Кора. – Она знала? Участвовала?              Реджина покачала головой. В этом движении была горечь.              – Я говорила с ней в самом начале. Она была против. Категорически. Сказала, что дети – это хаос, что это разрушит нашу жизнь, что она не готова. Я пошла на это одна.              Кора молчала, переваривая информацию.              – Мы нашли женщину. Её зовут Эмма Свон. У неё непростая история, растит сына одна, работает официанткой. Она согласилась. Мы заключили контракт. Всё было по закону, всё было продумано до мелочей.              Она сделала паузу, чувствуя, как сердце начинает биться чаще.              – А потом случилось то, чего никто не ожидал. Эмбрионы прижились. Всего три.              Кора замерла.              – Врачи говорят, это редкость, – продолжила Реджина, и голос её дрогнул. – Но так вышло. У меня будет трое детей, мама. Тройня.              Тишина за их столиком стала абсолютной. Кора не двигалась, не дышала. Впервые за весь разговор на её лице появилось неподдельное, чистое изумление. Она медленно откинулась на спинку стула, не сводя с дочери широко раскрытых глаз.              – Трое? – переспросила она шёпотом, настолько тихо, что та едва расслышала. – У тебя будет трое детей?              Миллс кивнула, чувствуя, как к горлу подступает ком.              – Малыши. Эмбрионы прижились все. Она носит их уже почти четыре месяца. Все показатели в норме. Врачи говорят, что беременность протекает хорошо, насколько это возможно с тройней.              Кора медленно поднесла руку ко рту, сдерживая возглас. Её глаза наполнились слезами – тёплыми, живыми, совершенно неожиданными для женщины, которая всегда славилась своей сдержанностью. Она протянула руку через стол и накрыла ладонь дочери своей. Пальцы её дрожали.              – Реджина, – прошептала она, и голос её срывался. – Реджина, девочка моя... Ты будешь матерью. Троих детей.              – Да, мама.              Кора сжала её руку. Быстро оглянулась по сторонам – в бистро было по-прежнему пусто, только бармен лениво перелистывал журнал за стойкой, да в углу дремал пожилой официант. Наклонилась ближе, почти касаясь головой головы дочери.              – Как же я рада, – выдохнула она, и слёзы покатились по её щекам. Она быстро смахнула их тыльной стороной ладони. – Как же я рада, дочка. Ты даже не представляешь.              – Я боялась тебе говорить, – призналась Реджина, и в голосе её звучала такая детская, беззащитная искренность, что Кора сжала её руку ещё крепче. – Боялась, что ты осудишь. Что скажешь, что это безумие, что я слишком стара, что мне нужно было думать о карьере, а не о детях.              – Глупая, – перебила мать, и в голосе её, несмотря на слёзы, звучала твёрдость. – Глупая моя девочка. Какая карьера? Какая, к чёрту, карьера? Ты всегда хотела детей. Я помню, как ты смотрела на чужих малышей, когда была помладше. Как замирала, когда мимо проходила женщина с коляской. Я думала, ты уже смирилась с тем, что этого не будет. А ты... ты сделала это. Ты нашла способ.              – Это не я, – тихо сказала Реджина. – Это Эмма. Она носит их. Она проходит через всё это. А я только... я только плачу и боюсь.              – Ты дала ей шанс, – возразила Кора. – Ты дала ей возможность изменить свою жизнь. Не каждая женщина согласится на такое. Тем более для незнакомого человека. Сколько ей платят?              – Много. Очень много. Но она... она отказалась от аванса. Сказала, что возьмёт деньги только после родов. Чтобы не чувствовать себя купленной.              Кора слушала, и лицо её становилось всё серьёзнее.              – Это многое говорит о человеке, – сказала она. – Очень многое.              – А потом Малори узнала, – продолжила Реджина, и голос её стал глуше. – Подслушала разговор с Сидней. И поехала к Эмме. Сказала ей, кто я. Всё рассказала. Унизила её. Оставила сто долларов на столике – как чаевые.              Кора замерла. В её глазах мелькнуло что-то, похожее на гнев.              – Она сделала что?              – Я не знала. Сидней сказала только через несколько часов. А теперь Эмма молчит уже неделю. Ничего не предпринимает. Не требует денег, не угрожает, не идёт в прессу. Просто молчит.       Кора надолго замолчала, глядя куда-то в сторону, за окно, где зажглись фонари, отбрасывая на тротуар длинные жёлтые полосы. Потом перевела взгляд на дочь.              – Знаешь, что это значит? – спросила она тихо. – Это значит, что ты выбрала правильного человека для этого. Человека с достоинством.              Реджина смотрела на мать, не понимая.              – Если бы она хотела тебя уничтожить, она бы уже это сделала. У неё есть всё: знание, беременность, возможность продать историю за миллионы. Но она молчит. Почему?              – Я не знаю.              – Потому что она порядочный человек, – твёрдо сказала Кора. – Потому что для неё важнее её собственная честь, чем деньги, которые она могла бы получить. Потому что она, возможно, уважает тебя. Несмотря ни на что.              Брюнетка молчала, переваривая эти слова.              – А теперь скажи мне, – продолжила Кора, понижая голос до интимного шёпота. – Ты доверяешь ей? Этой женщине?              – Да, – ответила Реджина без колебаний. – Странно, но да. После всего, после того, что Малори ей сказала, после того, как она узнала, кто я на самом деле... я всё равно ей доверяю. Она не предаст.              Кора долго смотрела на дочь. В её глазах, всё ещё влажных от слёз, читалась такая глубокая гордость, что та почувствовала, как внутри неё что-то тает.              – Значит, у меня будет трое внуков, — сказала Кора, и в голосе её звучало благоговение. – Трое маленьких Миллсов.              – Я ещё не думала об этом, – призналась Реджина. – Я боялась даже думать о будущем. Вдруг что-то пойдёт не так. Я не доживу до родов.              – Не пойдёт, – твёрдо сказала Кора. – Ты сильная. Эмма, судя по всему, тоже не из слабых. Дети будут в порядке. А ты будешь замечательной матерью.              Реджина посмотрела на мать, и впервые за долгие месяцы в её груди шевельнулось что-то тёплое, похожее на надежду.              – Ты правда так думаешь?              – Я не думаю, я знаю, – отрезала Кора. – Я и отец вырастили тебя. Одну. Без денег, без связей, без поддержки. Ты выросла и стала губернатором. Представляешь, что ты сможешь сделать, имея всё, чего у нас не было?              Они помолчали, глядя друг на друга. В этом молчании было больше тепла, чем в любых словах.              – А теперь расскажи мне об Эмме, – попросила Кора. – Какая она? Что любит? Как с тобой обращается?              Реджина позволила себе слабую улыбку.              – Она упрямая. До безумия.              Они ещё немного посидели, перешёптываясь, как заговорщицы. Кора расспрашивала о каждом дне, о каждой мелочи. Реджина рассказывала, и с каждым словом ей становилось легче, будто тяжёлый груз, который она несла одна все эти месяцы, наконец разделили с кем-то.              – Ты должна поехать к ней, – сказала Кора, когда рассказ подошёл к концу. – Должна поговорить. Объяснить. Извиниться за то, что сделала Малори.              – Сидней запрещает. Говорит, что я только всё испорчу. Что ей нужно время.              – Сидней – замечательный помощник, – твёрдо сказала Кора. – Но она не твоя мать. И она не всегда права. Сейчас ей нужно не время. Ей нужно знать, что ты за неё. Что ты на её стороне. Что ты ценишь то, что она делает.              Реджина смотрела на мать, и в глазах её стояли слёзы.              – А если она не захочет меня видеть?              – Тогда ты хотя бы попробуешь, – просто ответила Кора. – И будешь знать, что сделала всё, что могла. А не просидишь всю жизнь, гадая, что было бы, если бы.              Они помолчали. За окном совсем стемнело. В бистро стало ещё тише – последние посетители разошлись, бармен ушёл в подсобку.              – Спасибо, мама, – тихо сказала Реджина.              – За что?              – За то, что ты есть. За то, что не осудила. За то, что выслушала.              Кора перебила её, снова сжав руку.              – Ты моя дочь. Я всегда буду на твоей стороне. Даже когда ты сама против себя. А теперь поезжай. У тебя есть кого защищать.              ***              Вечер опустился на Стоктон внезапно, как это часто бывает – ещё минуту назад сквозь тучи пробивался бледный свет, и вот уже фонари зажглись, отбрасывая на тротуары дрожащие жёлтые круги. Эмма Свон шла по знакомой улице, сжимая в руке пакет с продуктами. В коричневом спортивном костюме и куртке зелёной. Недорогой супермаркет на углу, где она всегда брала самое необходимое, сегодня был переполнен – народ закупался перед выходными. В пакете лежали макароны, банка томатного соуса, пучок зелени, молоко и дешёвые крекеры, которые любил Генри. Всё как всегда. Всё обычно.              Она остановилась на секунду у подъезда, перехватывая пакет поудобнее, и краем глаза заметила знакомый силуэт в припаркованном неподалёку сером седане. Агенты. Те же, что и всю эту неделю. Она не стала всматриваться, не стала махать рукой, как делала когда-то, в другой жизни. Просто коротко кивнула в сторону машины – даже не кивок, скорее лёгкое движение головой, обозначающее, что она их видит. Исчезла за дверью подъезда, даже не обернувшись.              Лестница встретила её привычными запахами – сырость, жареная картошка из квартиры на первом, застарелый табак. Она поднималась медленно, чувствуя, как тяжелеют ноги к концу дня. Беременность давала о себе знать постоянной усталостью, но она научилась с этим жить. Просто переставляла ноги, одну за другой, пока не добралась до своего этажа.              Ключ провернулся в замке с привычным щелчком. Эмма толкнула дверь, уже открывая рот, чтобы крикнуть Генри, что она вернулась и что надо будет разобрать продукты. Но слова застряли в горле.              Она замерла на пороге, всё ещё держась за ручку двери. Пакет с продуктами чуть не выскользнул из ослабевших пальцев.              За её кухонным столом, за тем самым, где они с Генри ели, делали уроки и иногда играли в карты, сидели две женщины. Одну из них Эмма узнала мгновенно, несмотря на грим, несмотря на парик, несмотря на все попытки изменить лицо. Реджина. Та самая Джина, которая теперь оказалась губернатором. Она сидела с прямой спиной, сцепив руки перед собой на столе, и смотрела на вошедшую с таким выражением, будто её сейчас будут казнить. Лицо под слоем грима было бледным, глаза – огромными и испуганными, как у белки, застигнутой врасплох фарами автомобиля.              Рядом с ней, чуть поодаль, опираясь спиной о стену и скрестив руки на груди, стояла помощница. Её лицо не выражало ровным счётом ничего, но вся поза кричала о глубочайшем неодобрении. Она смотрела на происходящее так, будто присутствовала при крушении поезда, который предупреждала не отправлять в рейс.              На столе перед ними стояли две чашки с недопитым чаем. Видимо, Генри, как радушный хозяин, успел их угостить, пока ждал мать.              Эмма перевела взгляд на сына. Генри сидел на диване, поджав под себя ноги, и смотрел на неё с выражением, в котором читалась лёгкая вина пополам с надеждой, что его не будут слишком ругать.              – Мам, привет, – сказал он осторожно. – Я... я выбирал фильм. А тут они пришли. Я не знал, что делать.              Эмма не ответила. Она молча прошла в комнату, не глядя на незваных гостей, поставила пакет с продуктами на кухонный стол прямо перед Реджиной, даже не убрав её чашку в сторону. Начала доставать покупки – макароны, соус, молоко, крекеры. Движения её были механическими, будто она выполняла привычный ритуал, не замечая посторонних.              – Генри, – сказала она ровным, ничего не выражающим голосом, – я просила тебя не открывать дверь незнакомцам. Мы это обсуждали. Несколько раз.              Генри заёрзал на диване, бросил быстрый взгляд на Реджину, потом снова на мать.              – Ну, это... это не совсем незнакомцы, – пробормотал он. – Это же Джина. И... та тётя, которая с нами на озере была. Я думал...              – Ты думал, – ровно повторила Эмма, продолжая раскладывать продукты. – Вот именно что думал. А надо было делать, как я просила.              Реджина резко поднялась со стула. Движение было нервным, почти судорожным – стул скрипнул по полу, чашка с недопитым чаем качнулась.              – Мисс Свон, – начала она, и голос её звучал непривычно высоко, срываясь. – Я прошу прощения за вторжение. Мы не должны были... я понимаю, что это нарушение всех границ. Генри... Генри с трудом нас пустил, честно говоря. Мы не ломились, он сам открыл.              Блондинка даже не обернулась. Она достала из пакета последнюю пачку крекеров, положила на полку, развернула пустой пакет, чтобы сложить его. Её спина была прямой, плечи – расправленными. Она не показывала ровным счётом ничего – ни гнева, ни обиды, ни удивления. Только это ледяное, пугающее спокойствие.              Реджина стояла, беспомощно глядя на неё. Перевела взгляд на Генри – тот смотрел на мать с растущей тревогой. На Сидней – та лишь чуть заметно покачала головой, без слов говоря: «Я же предупреждала».              – Эмма, – сказала Реджина, делая шаг в её сторону. – Пожалуйста. Нам нужно поговорить.              Свон замерла на секунду, всё ещё держа в руках пустой пакет. Потом медленно, очень медленно повернулась. Впервые за всё время она посмотрела прямо на Реджину. Взгляд её был пустым – не злым, не обиженным, не прощающим. Просто пустым. Как будто перед ней был не человек, а предмет мебели.              – Вам лучше уйти, – сказала она ровно. – Обеим.              Слова упали в тишину маленькой квартиры, как камни в воду. Генри замер на диване, не дыша. Сидней чуть заметно выпрямилась, готовая вмешаться. Реджина стояла, и казалось, что эти слова ударили её физически – она даже покачнулась, но устояла.              – Я знаю, что не имею права здесь находиться, – сказала она, и голос её дрожал. – Знаю, что нарушила всё, что только можно нарушить. Но я прошу... я прошу тебя выслушать меня. Пять минут. Всего пять минут.              Эмма молчала, глядя на неё.              Сидней сделала шаг вперёд, нарушая своё молчание. Она перевела взгляд с одной женщины на другую, оценивая ситуацию с холодной профессиональной точностью. В комнате повисло напряжение, которое можно было резать ножом. Генри сидел на диване, вжавшись в подушки, и смотрел на взрослых круглыми глазами. Этот разговор явно не предназначался для детских ушей.              Сидней приняла решение. Она отлепилась от стены и направилась к дивану, где замер мальчик.              – Генри, – сказала она своим обычным бесцветным голосом, но в нём появились непривычные нотки – что-то вроде приглашения. – Покажи мне свою комнату. У тебя ведь есть комиксы ?              Генри перевёл взгляд с матери на Сидней, потом снова на мать, ища разрешения. Эмма чуть заметно кивнула – едва уловимое движение, которое Реджина, возможно, даже не заметила, но помощница уловила точно.              – Да, есть, – сказал Генри, медленно сползая с дивана. – Я... я много читал в эти дни. Можно показать.              – Отлично, – Сидней уже направлялась к двери в его комнату. – Идём. Пусть взрослые поговорят.              Она открыла дверь и жестом пригласила мальчика войти. На пороге обернулась, бросила быстрый взгляд на босса. В этом взгляде читалось всё: «Я этого не одобряю, но раз вы решили – делайте. Я прикрою». И скрылась внутри, плотно прикрыв за собой дверь.              Через секунду оттуда донёсся её голос, уже более приглушённый, но всё ещё различимый:              – Расскажи, что ты рисуешь чаще всего? Природу или людей?              Генри что-то ответил – слов было не разобрать, но интонация звучала оживлённо. Ребёнок отвлёкся, переключился, и это было главное.              В комнате стало совсем тихо. Только тиканье старых часов на стене и далёкий шум машин за окном. Две женщины стояли друг напротив друга, разделённые только старым кухонным столом с двумя недопитыми чашками чая. Реджина смотрела на Эмму, пытаясь найти нужные слова. Эмма смотрела куда-то в сторону, на стену, на которой висела старая фотография – Генри в годовалом возрасте, смеющийся, с тортом на лице.       – Я слушаю, – сказала Эмма, не глядя на неё. – Пять минут. Говорите.              Но вместо того чтобы остановиться и выслушать, она отвернулась к раковине. Пустила воду – слишком громко, нарочно, чтобы заглушить тишину, повисшую между ними. Взяла губку, намылила её, начала тереть тарелку, которая и так была чистой. Механические движения, за которыми не было ни мыслей, ни чувств – только желание занять руки, чтобы не сорваться, чтобы не показать слабость.              Реджина смотрела на неё и молчала.              Она готовилась к этому разговору всю дорогу от Сакраменто. Репетировала слова, выстраивала фразы, продумывала аргументы. Юристы бы одобрили – логично, последовательно, убедительно. Она собиралась объяснить, почему скрыла правду. Объяснить, что сделала это не из злого умысла, а из необходимости. Извиниться за Малори, за тот визит. Сказать, что она ценит то, что Эмма делает, и что готова на любые условия, лишь бы та была спокойна.              И вот сейчас, глядя на эту прямую спину у раковины, на эти механические движения, на мокрые руки, которые тёрли уже третью по счёту чистую тарелку, – она забыла всё.              Ни одной фразы. Ни одного аргумента. Только пустота в голове и глухое, тяжёлое биение сердца где-то в горле.              Она стояла посреди этой маленькой кухни, в своём нелепом наряде – дешёвая куртка, мешковатые джинсы, парик, который наверняка сидел криво, грим, который делал её лицо чужим и безликим. Губернатор Калифорнии, одна из самых влиятельных женщин страны, выглядела сейчас как типичная жительница этого района – уставшая, неприметная, никто. И чувствовала себя соответственно. Ничтожеством, которое ворвалось в чужой дом и теперь не знает, что сказать.              Вода продолжала течь. Тарелка скреблась под губкой. Эмма не оборачивалась.              Миллс смотрела на неё и вдруг поняла, что все правильные слова, все выверенные фразы – это не то. Не сейчас. Не здесь. Здесь нужно что-то другое. Что-то простое. Настоящее.              Она глубоко вздохнула, чувствуя, как дрожат лёгкие.              – Эмма, – сказала она, и голос её прозвучал хрипло, чуть надломлено. – Посмотри на меня. Пожалуйста.              Свон замерла. Её рука с губкой остановилась на полпути к очередной тарелке. Она не оборачивалась целую секунду, две, три. Потом медленно, будто через силу, дёрнула головой, поворачиваясь. Взгляд её был настороженным, колючим, готовым к защите.              Она подчинилась. Просто подчинилась – и это было самое страшное. Не та Эмма, которая швыряла подушки и выплёскивала воду в лицо, которая дерзила агентам и отказывалась брать аванс. А какая-то другая – притихшая, загнанная в угол, готовая выполнять приказы.              Реджина сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Подошла почти вплотную к раковине, протянула руки и осторожно, очень осторожно взяла мокрые пальцы в свои, отводя их от воды. Ладони у той были холодными, с красными от горячей воды костяшками.              – Прости меня, – сказала Реджина.              Она не объясняла, за что именно. Не перечисляла пункты обвинения, не оправдывалась, не строила защиту. Просто – прости. За всё. За ложь. За вторжение. За Малори. За то, что поставила её в это положение. За то, что теперь стоит здесь, в её кухне, и не знает, как исправить то, что, возможно, исправить нельзя.              Та молчала. Смотрела на их сцепленные руки, на свои пальцы в чужих ладонях. Не вырывалась, не отстранялась. Просто стояла и смотрела, и лицо её было непроницаемым.              – Сядь, – попросила Реджина. – Пожалуйста. Сядь, давай поговорим.              Она отпустила её руки, сделала шаг назад, освобождая пространство. Эмма постояла ещё секунду, потом медленно выключила воду, вытерла руки о джинсы и опустилась на ближайший стул. Тот самый, за которым полчаса назад сидела Реджина. Села, сложила руки на коленях, опустила голову. Молчала.              Миллс опустилась напротив, на тот стул, где сидела Сидней. Сцепила пальцы на столе, пытаясь унять дрожь.              – Почему ты уволилась? – спросила она прямо. – Ты же рвалась на работу. Ты говорила, что тебе это нужно. Что без работы ты не можешь. Почему?              Эмма молчала, не поднимая головы. Светлые волосы падали на лицо, скрывая выражение.              – Ты молчишь уже неделю, – продолжила Реджина, и голос её дрогнул. – Не звонишь, не требуешь, не угрожаешь. Просто... исчезла. Уволилась. Сидишь дома. Я не понимаю. Что ты хочешь? Тебя Малори обидела? Я обидела? Скажи мне.              Тишина.              – Эмма, пожалуйста...              Свон не отвечала. Только ниже опустила голову, и Реджина вдруг заметила, как дрожат её плечи. Мелко, едва заметно, но дрожат.              Она не выдержала.              Брюнетка медленно поднялась со стула и опустилась на колени прямо перед Эммой. Прямо на этот старый, вытертый линолеум, на колени перед женщиной, которая носила её детей. Жест отчаянный, немыслимый для губернатора, для женщины, привыкшей всегда быть сверху, всегда контролировать. Но сейчас она не думала об этом. Сейчас она просто хотела быть ближе. Видеть её лицо.              – Эмма, – прошептала она, заглядывая снизу вверх.              И та сломалась.              Слёзы хлынули внезапно, без предупреждения. Она не рыдала – просто плакала, тихо, беззвучно, и слёзы катились по щекам, падали на сложенные руки. Плечи её тряслись, дыхание сбилось, но она не издавала ни звука – словно разучилась плакать вслух за эти годы выживания.              – Ты чего? – растерянно спросила Реджина. – Эмма, ты чего? Что случилось?              Свон подняла на неё мокрые глаза. В них было столько боли, столько отчаяния, столько беспомощности, что сердце сжалось в тугой комок.               – Я не пойму, – выдохнула Эмма, и голос её был хриплым, срывающимся, будто каждое слово приходилось вытаскивать из груди клещами. – Я не пойму, почему вы недовольны. Вы же этого хотели.              Она не смотрела на Реджину. Её взгляд был прикован к своим рукам, сложенным на коленях, к побелевшим костяшкам, к пальцам, которые мелко дрожали. Вся её поза – сгорбленная, сжавшаяся, будто пытающаяся занять как можно меньше места – кричала о чем-то неправильном, чужеродном. Это была не та Эмма, которую Реджина знала.              – Чего? – переспросила Миллс, хотя уже знала ответ. Знала, но хотела услышать. Хотела, чтобы та сказала это вслух.              – Всего. – Эмма развела руками – жест получился рваным, отчаянным. Она обвела пространство вокруг себя, эту маленькую кухню, этот стол, эти стулья, будто пытаясь объяснить что-то невероятно важное. – Чтобы я сидела тихо. Чтобы не высовывалась. Чтобы делала, что велят. Чтобы не создавала проблем. Чтобы была удобной. Чтобы молчала и не отсвечивала.              Её голос становился всё громче, хотя она не кричала – просто в нём появлялась та самая, надрывная нота, когда человек пытается достучаться до того, кто, кажется, говорит на другом языке.              – Я делаю, – продолжала Эмма. – Я молчу. Я ушла с работы – той самой, за которую ты меня чуть не убила, когда думала, что я рискую детьми. Я сижу дома. Я не звоню в газеты, хотя знаю теперь, кто ты, и знаю, сколько могут заплатить за такую историю. Я не требую денег, хотя могла бы. Я не угрожаю. Я просто... сижу и жду.              Она замолчала, сглатывая ком в горле. Потом подняла глаза на Реджину, и в этом взгляде было столько боли, что у той перехватило дыхание.              – Я делаю всё, что вы... что ты велела. Сама, без приказов. Потому что поняла правила игры. Почему ты недовольна? Чего тебе ещё от меня надо?              Реджина смотрела на неё и не верила своим ушам. Эта женщина, которая швыряла в неё подушки, которая вылила воду ей в лицо, которая дерзила агентам и отказывалась брать аванс, чтобы не чувствовать себя купленной, – эта женщина сейчас сидела перед ней сгорбленная, сжавшаяся, и говорила о правилах игры.              – Я не узнаю тебя, – выдохнула Миллс. – Ты же бунтарь. Ты же всегда была со своим мнением, со своими взглядами. Ты мне в лицо кричала, что не позволишь собой командовать. Ты топор в машину швыряла, помнишь? Баллончик с краской в руках держала и писала мне такие слова, что агенты краснели. Ты где?              – Теперь я знаю, кто ты, – перебила Эмма, и в голосе её прозвучала такая горечь, что Реджина физически почувствовала удар под дых. – Теперь я знаю, что ты – губернатор. Что ты можешь всё. Что одним звонком ты можешь уничтожить мою жизнь. Мою и Генри.              Слова падали в тишину маленькой кухни тяжело, неотвратимо, как камни в воду. Блондинка замолчала, сглатывая слёзы, которые уже текли по щекам, но она даже не пыталась их вытирать. Потом продолжила, и каждое слово было пропитано таким отчаянием, что Миллс чувствовала его физически – холодом в груди, спазмом в горле.              – Ты думаешь, я не понимаю, как устроен этот мир? – голос Эммы дрожал, срывался, но она продолжала, будто не могла остановиться, будто эти слова копились в ней всю неделю и теперь рвались наружу. – Ты думаешь, я не знаю, что бывает с теми, кто переходит дорогу сильным мира сего? Я выросла в системе, Реджина. Я видела, как забирают детей у тех, кто неугоден. Как лишают опеки, как находят причины, как оформляют бумажки – и всё, ты никто, ты пустое место, ты даже не имеешь права видеть своего ребёнка.              Она замолчала на секунду, перевела дыхание. Руки её дрожали всё сильнее.              – Я не имею права рисковать, – сказала она, и в голосе её появилась та самая, страшная, обречённая покорность. – Понимаешь? Не имею. Раньше я могла бунтовать, потому что терять было нечего. Квартира съёмная – выкинут, найду другую. Работа – копейки, таких работ много. Будущее – туман, о котором можно было мечтать, но не рассчитывать.              Она подняла на ту глаза – красные, опухшие, но в них не было злости. Только страх. Глухой, животный, всепоглощающий страх. – А теперь у меня есть контракт. Есть деньги, которые я получу, если досижу тихо. Если буду хорошей девочкой. Если не буду создавать проблем. Эти деньги – это будущее Генри. Это колледж, это крыша над головой, это шанс вырваться из этого дерьма, в котором я выросла. Это единственный шанс, который у нас когда-либо был.                     Голос её сорвался, но она справилась, сделала вдох и продолжила:              – И есть ты... есть вы. Человек, который может одним решением всё это отобрать. Одной подписью. Одним звонком в нужные инстанции. «Мисс Свон нестабильна, мисс Свон представляет угрозу для будущих детей, мисс Свон не подходит в качестве...» – она запнулась, подбирая слово, – «...в качестве инкубатора. Замените её». И всё. Ищи ветра в поле. А Генри? Генри заберут, потому что у матери, которая носит чужого ребёнка, явно проблемы с психикой. Я знаю эти схемы. Я видела.              Миллс слушала, и с каждым словом ей становилось всё холоднее внутри. Холод поднимался откуда-то из живота, растекался по груди, сковывал горло. Она хотела перебить, сказать, что это не так, что она бы никогда, но слова застревали, потому что Эмма говорила то, во что верила. И эту веру нельзя было разрушить одним «я не такая».              – Я не могу бунтовать, – продолжала Эмма, и голос её звучал всё тише, но от этого не менее пронзительно. – Не могу дерзить. Не могу защищаться так, как раньше. Потому что если ты... если вы обидитесь, если решите, что я проблемная, – вы найдёте способ меня убрать. Не убить, нет. Это было бы слишком просто. Просто... сделать так, что у меня не будет шанса. Забрать Генри, сделать так, что я никогда его не увижу. Вы же можете.              – Я никогда...              – Можете, – твёрдо сказала Эмма, глядя ей прямо в глаза сквозь слёзы. В этом взгляде не было агрессии – только усталая, выстраданная убеждённость. – Я знаю таких, как вы. Я видела. Не лично, но знаю. У богатых свои законы. У власть имущих – свои. Система работает на вас, Реджина. Все эти суды, все эти органы опеки, все эти бумажки – они на вашей стороне. Потому что у вас есть деньги, чтобы нанять лучших адвокатов. У вас есть связи, чтобы позвонить нужным людям. У вас есть власть, чтобы надавить на нужные кнопки.              Она замолчала, вытирая слёзы тыльной стороной ладони – жест получился почти детским, беззащитным.              – А я никто, – сказала она тихо. – Я просто... просто тело, которое носит ваших детей. Функция. Инструмент. И если я буду плохо себя вести, вы найдёте другой инструмент. А меня сотрёте. Не со зла, не из мести – просто потому что так удобнее. Потому что я стану проблемой, а проблемы устраняют.              Брюнетка смотрела на неё и чувствовала, как внутри неё что-то разрывается. Эта женщина, которая всегда казалась такой сильной, такой несгибаемой, она была просто напугана. Напугана до потери себя. До того, что перестала быть собой, превратилась в тихую, послушную, безропотную исполнительницу, потому что другого выхода не видела.                     – Эмма, – сказала она тихо, и голос её дрожал. – Посмотри на меня.              Свон подняла глаза. В них всё ещё стояли слёзы, но сквозь них пробивалось что-то ещё – робкое, неуверенное, похожее на вопрос.              Миллс протянула руку и осторожно, кончиками пальцев, вытерла слёзы с её щеки. Кожа под пальцами была мокрой, горячей. Эмма вздрогнула от прикосновения, но не отстранилась.              – Я не заберу у тебя Генри, – сказала Реджина, глядя ей прямо в глаза. – Никогда. Слышишь? Никогда. Я не такой человек. И моя помощница. Мы не монстры, которые охотятся на слабых.              Блондинка молчала, глядя на неё с недоверием. Слишком много раз её обманывали, чтобы она могла поверить с первого раза.              – Я понимаю, почему ты так думаешь, – продолжила Реджина. – Понимаю, почему боишься. Твоя жизнь не давала тебе поводов верить людям с властью. Но я – не они. Я не буду использовать своё положение против тебя. Никогда.              – Ты не можешь этого обещать, – тихо сказала Эмма. – Ты не знаешь, что будет завтра. Что, если я сделаю что-то не так? Что, если я случайно скажу что-то не тем людям? Что, если...               – Тогда мы будем разбираться, – перебила Реджина. – Вместе. Как взрослые люди. Ты имеешь право на своё мнение. Имеешь право дерзить, бунтовать, защищать себя. Я не хочу, чтобы ты сидела тихо. Я хочу, чтобы ты была собой. Той, которая смеялась над моими агентами и кормила их бутербродами.              Уголки губ Эммы дрогнули – самую малость, но Реджина заметила.              – Я по ней скучала, – добавила она тихо. – По той Эмме. Не по этой, которая сидит и боится пошевелиться.              – Но ты...              – Я – Реджина, – перебила она. – Для тебя – просто Реджина. Не губернатор, не должность, не титул. Я та, с кем ты ела мороженое из одной коробки. Та, кто сидел с тобой в ванной, когда тебе было плохо, и держал тебя за руку. Та, кто... кто хочет, чтобы у тебя всё было хорошо. Не потому что ты носишь моих детей. А потому что... потому что ты это ты.              Эмма смотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом. Слёзы всё ещё текли, но в глазах появилось что-то новое – недоверие пополам с робкой надеждой, похожей на свет в конце очень длинного, очень тёмного тоннеля.              – Ты правда так думаешь? – спросила она тихо.                     – Правда.              – Даже после того, как я... после всего? После того, как твоя жена приезжала, после того, как я узнала...              – Тем более после всего, – твёрдо сказала Реджина. – Я не оправдываю Малори. То, что она сделала – это ужасно. Это было жестоко, унизительно, непростительно. И я не прошу тебя прощать её. Я сама не знаю, смогу ли простить. Но я прошу тебя... не наказывать себя. Не становиться тихой и послушной из страха. Потому что тот страх, в котором ты сейчас живёшь – он убивает тебя. Я вижу. Ты в нём задыхаешься.              Эмма молчала, глядя на свои руки. Пальцы её всё ещё дрожали.              – Ты уволилась, потому что боялась, что я использую это против тебя? – спросила Реджина.              – Я уволилась, потому что не могла больше там работать, – тихо ответила Эмма. – После того, как она сидела напротив меня и смотрела... этим своим взглядом... я не могла видеть эти столики, этих людей. Всё напоминало. Каждый раз, когда открывалась дверь, я дёргалась. Каждый раз, когда кто-то подходил ко мне с вопросом, я думала – опять? Опять кто-то пришёл меня судить? Гормоны меня расшатывают.              Она замолчала, собираясь с мыслями.              – А ещё я думала... думала, что если буду сидеть тихо, делать всё, как надо, не высовываться, быть удобной, – вы оставите меня в покое. Не будете дёргать, проверять, вмешиваться. Я просто доношу детей и исчезаю из вашей жизни. И все счастливы.              – Мы оставим тебя в покое и сейчас, если ты сама этого захочешь, – сказала Реджина. – Но не из страха. Не из-за того, что ты боишься и прячешься. Если ты хочешь, чтобы я ушла и больше не появлялась – я уйду. Скажи только слово. Я сяду в машину и уеду, и ты меня больше никогда не увидишь. Деньги будут приходить на счёт, врачи будут приезжать, агенты будут следить за безопасностью, но меня не будет. Если ты этого хочешь.              Свон подняла на неё глаза. В них было что-то нечитаемое – смесь страха, надежды и недоверия.              – А если не хочу? – спросила она тихо.              Миллс замерла. Сердце её пропустило удар.              – Тогда... тогда я останусь. Если ты позволишь. Буду приезжать, если захочешь. Буду звонить, если разрешишь. Буду рядом, если позволишь. Не как губернатор, не как надзиратель, не как заказчик. А как... как человек, которому не всё равно.              Эмма долго смотрела на неё. В тишине маленькой кухни было слышно только тиканье часов и их прерывистое дыхание. Потом медленно, очень медленно, она протянула руку и взяла Реджину за запястье. Пальцы её были всё ещё холодными, но хватка – твёрдой, цепкой, как у человека, который боится утонуть и хватается за спасательный круг.              – Ты правда не заберёшь Генри?              – Клянусь.              – И не сделаешь так, чтобы я исчезла? Не найдёшь способ сделать меня невидимой, ненужной, убранной?              – Никогда, – твёрдо сказала Реджина – Клянусь тебе. Чем хочешь. Здоровьем своим.. Своей жизнью. Я не позволю никому причинить тебе вред. Даже себе. – Эмма кивнула, сглатывая слёзы. Она всё ещё держала Реджину за запястье, будто проверяя, не исчезнет ли та, если отпустить.              – Я так устала бояться, – прошептала она. – Так устала. Всю жизнь бояться. В детстве – что не заберут, что вернут обратно, что опять не подойду. Потом – что не хватит денег, что Генри заболеет, что нас выкинут на улицу. Теперь – что ты... что вы решите, что я лишняя. Я просто хочу... я хочу перестать бояться.              Реджина сжала её руку в ответ.              – Я не обещаю, что жизнь станет лёгкой, – сказала она. – Не обещаю, что не будет проблем. Но я обещаю, что ты не будешь бояться меня. Никогда. Что бы ни случилось.              Эмма посмотрела на неё долгим взглядом. Потом медленно, очень медленно, её губы дрогнули – не в улыбке, а в чём-то похожем на облегчение. Она всё ещё плакала, слёзы текли по щекам, но в глазах появился тот самый свет, который Реджина так боялась потерять.              – Ладно, – сказала она тихо. – Ладно. Я попробую. Попробую поверить. Но если ты меня обманешь...              – Не обману.              – Тогда... тогда ладно. – Она глубоко вздохнула, вытирая лицо свободной рукой. – Тогда, может, объяснишь наконец, что происходит? Потому что я ничего не понимаю. Совсем.              Реджина сжала её руку в ответ.              – Объясню. Всё объясню. Только... можно я сначала встану с колен? А то ноги затекли, и вид у меня, наверное, жалкий.              Эмма фыркнула – коротко, нервно, но это было что-то вроде смеха.              – Вид у тебя и правда жалкий, – сказала она, вытирая слёзы. – Парик набок съехал, грим размазался. Сидела бы уж с нормальным лицом, раз пришла.              Реджина улыбнулась, с трудом поднимаясь с колен и растирая затёкшие ноги. Колени хрустнули, и она поморщилась – слишком долго простояла на жёстком линолеуме. Она чувствовала себя нелепо до невозможности: в этом дешёвом синтетическом парике, который за время разговора окончательно съехал набок, с разводами тонального крема на щеках, в куртке с чужого плеча, которая была ей велика размера на два. Губернатор Калифорнии, мать троих будущих детей, стояла посреди убогой кухни в Стоктоне и пыталась привести себя в порядок дрожащими руками.              Она потянулась поправить парик, но запуталась пальцами в сетке, дёрнула слишком сильно – и сделала только хуже. Теперь он висел набекрень, как берет у расхристанного художника.              – Господи, – выдохнула она, глядя на своё отражение в тёмном оконном стекле. – Я похожа на пугало.              – Дай сюда, – неожиданно сказала Эмма, поднимаясь со стула. Она подошла ближе и ловкими, уверенными движениями поправила парик, вернула его на место, пригладила выбившиеся пряди. Реджина замерла, чувствуя её пальцы у своих висков, на затылке. Пальцы были тёплыми, чуть шершавыми, и от них по спине побежали мурашки – совсем не те, что от холода.              – Вот так, – сказала Эмма, отстраняясь и оглядывая результат критическим взглядом. – Теперь чуть лучше. Хотя всё равно страшно выглядишь. Но это уже не моя проблема, это твой выбор маскировки.              – Спасибо, – выдохнула та. – За всё. И за это тоже.              – Слушай, – сказала она, и в голосе её появились те самые, родные нотки – хрипловатые, насмешливые, живые. – Ты сказала, что я имею право говорить правду. Что я могу быть собой. Это всё ещё в силе?              Реджина насторожилась, но кивнула.              – В силе. Говори что хочешь.              – Хорошо. – Эмма сложила руки на груди, чуть склонила голову набок, принимая свою любимую позу для разноса. – Тогда первое: твоя жена – та ещё стерва. Я, конечно, понимаю, что она твоя супруга и всё такое, что у вас там какие-то сложные отношения, но если она ещё раз появится в моей жизни без приглашения, я ей все эти её идеальные волосы повыдёргиваю. По одной волосинке. Медленно. С удовольствием. И не смотри на меня так – я серьёзно. У меня после неё до сих пор внутри всё переворачивается.              Миллс открыла рот, но Эмма подняла руку, останавливая её.              – Я не закончила. Второе: вкус у тебя, конечно... – она сделала паузу, подбирая слово, – специфический. Я имею в виду, в женщинах. – Она выразительно закатила глаза и даже руками развела, будто призывая небеса в свидетели. – Серьёзно, Реджина? Эта твоя Малори – она же типичная кукла. Аксессуар при должности. Знаешь, как у депутатов бывают? Чтобы на приёмах красиво смотрелась, улыбалась вовремя и молчала, когда надо. Идеальная картинка, ноль содержания. Такая же, как те женщины с обложек – глянец, и больше ничего. Я таких обхожу стороной в клубах. Репутация важнее.              Брюнетка смотрела на неё, не зная, то ли обижаться, то ли смеяться.              – Я молчу уже про то, что она вообще не рада детям, – продолжила Эмма, разойдясь не на шутку. Она даже начала ходить по кухне, жестикулируя, как заправский оратор. – Ты тут носишься с этим, рискуешь всем, строишь какие-то невероятные планы, проходишь через этот ужас с гормонами, через пункцию, через всё. А она? Она приходит ко мне и говорит, что я – мусор, прилипший к твоей туфле. Знаешь, что это говорит о человеке? Что для неё ты – не жена, а способ сохранить положение. Ты для неё – губернатор, а не женщина. И это, извини, диагноз.              Она замолчала, переводя дух. Губернатор чувствовала, как каждое слово попадает в цель, обнажая то, о чём она сама боялась думать все эти годы.              – И знаешь, что самое смешное? – Эмма вдруг усмехнулась, остановившись посреди кухни. – Раз она твоя супруга, то мне даже страшно подумать, что у тебя в голове. Серьёзно. Ты – умная, сильная, настоящая. Ты губернатор, чёрт возьми! Ты управляешь целым штатом! И ты выбрала ЕЁ? – Она театрально схватилась за голову. – Я имею в виду, из всех женщин, которых ты могла получить... ну не знаю, там, актрис каких-нибудь, бизнес-леди, профессоров умных... А ты – куклу. Это какой-то сбой в матрице, честное слово. Я теперь вообще сомневаюсь в твоих управленческих способностях.              Реджина открыла рот, чтобы возразить, но Свон вдруг рассмеялась – тем самым своим хрипловатым, заразительным смехом, от которого у губернатора внутри всё переворачивалось. Она смеялась громко, от души, запрокинув голову, и даже схватилась за живот – осторожно, но выразительно.              – Ладно-ладно, – махнула она рукой, отсмеявшись. – Шучу я. Дразню тебя. Не смотри на меня так, будто я тебе диагноз поставила и приговор подписала одновременно. Просто... не понимаю я, как вы, богатые и знаменитые, умудряетесь выбирать себе таких... ну, ты поняла. Хотя, может, это у вас профессиональная деформация – чем хуже человек, тем сильнее тянет.              – Поняла, – тихо сказала Реджина. И, к собственному удивлению, улыбнулась. Широкая, настоящая улыбка, от которой разгладились морщины вокруг глаз. – Ты невыносима, ты это знаешь?              – Знаю. И ты сама разрешила.              – И третье, – сказала Эмма, и глаза её снова заблестели. Она подошла ближе и окинула Реджину оценивающим взглядом с головы до ног. – Видок у тебя, конечно, тот ещё. Я понимаю, конспирация, безопасность, всё такое. Но этот парик... – она пальцем ткнула в синтетические пряди, – он же дешёвка страшная. Я такие на рынке видела, по пятнадцать долларов. И куртка с чужого плеча, и джинсы эти мешковатые, и грим размазанный, как у клоуна после представления.              Она отошла на шаг, оглядывая результат.              – Если бы я тебя сейчас на улице встретила, подумала бы, что ты бомжиха, которая забрела погреться. Честно. Губернатор Калифорнии – и выглядишь хуже, чем я после двух смен в забегаловке, когда ещё и Генри болел и я не спала трое суток. Это надо было умудриться. Тут талант нужен, серьёзно.              Брюнетка смотрела на неё и чувствовала, как внутри поднимается смех. Тёплый, освобождающий, смывающий остатки страха и напряжения, который копился всю эту неделю.              Это было настолько абсурдно, настолько нелепо, настолько... жизненно, что она не выдержала.              Она рассмеялась. Сначала тихо, сдерживаясь, потом громче, запрокидывая голову, забыв о парике, о гриме, о том, что она губернатор. Смех рвался из груди, освобождая всё то, что копилось годами – страхи, сомнения, одиночество, эту дурацкую необходимость всегда быть идеальной.              – Боже, – выдохнула она сквозь смех, вытирая выступившие слёзы. – Ты бесишь. Ты это знаешь? Совершенно, абсолютно.              – Знаю, – довольно кивнула та, наблюдая за ней с явным удовольствием. – Кстати, ты мне так и не ответила насчёт вкуса. Серьёзно, как ты могла на ней жениться? Я всю неделю спать не могла, думала, что у губернатора Калифорнии с головой не всё в порядке.              Реджина отсмеялась, всё ещё вытирая глаза.              – Это сложная история, – сказала она, качая головой. – Очень сложная. И я не уверена, что сама до конца её понимаю. Там было много всего – и одиночество, и амбиции, и желание быть нормальной, и... не знаю. Может, когда-нибудь расскажу.              – Ну, когда поймёшь – расскажешь, – великодушно разрешила Эмма. – Я подожду. Мне теперь тоже интересно, как работает мозг у людей, которые управляют штатом. А пока... спасибо. За то, что пришла. За то, что... за то, что не побоялась. И за то, что дала мне возможность высказаться. А то я уже думала, лопну от всего, что внутри накопилось.              – Спасибо, что впустила, – тихо ответила Реджина. – И за то, что... что осталась собой. Я очень боялась, что ты сломаешься. Что эта неделя тебя изменит.              – Сломаешься, – фыркнула Эмма. – Я, знаешь ли, из другого теста. Меня сломать – это постараться надо. А твоя жена, при всём уважении, не тянет. Не на ту напала.              Они смотрели друг на друга, и в этом взгляде было столько всего – неловкость, облегчение, благодарность и что-то новое, только зарождающееся. Какая-то странная, ни на что не похожая связь, которая не укладывалась ни в какие рамки.              Дверь комнаты скрипнула и открылась.              На пороге стоял Генри, а за его спиной маячила Сидней с неизменным каменным лицом, хотя в глазах её читалось что-то вроде облегчения. Она явно слышала смех и решила, что опасность миновала.              – Мам? – осторожно спросил, выглядывая в кухню. – У вас там всё нормально? Мы слышали... ну, смех. Вы что, миритесь?              Он переводил взгляд с одной женщины на другую, явно пытаясь понять, можно ли уже выходить или лучше спрятаться обратно.              Эмма и Реджина переглянулись. В этом взгляде мелькнуло что-то заговорщицкое, детское почти.              – Миримся, – сказала та, и голос её звучал устало, но тепло. – Кажется.              – Точно миримся, – подтвердила Реджина. – Можно выходить.              Генри просиял. Он выскочил из комнаты, подбежал к матери и обнял её за талию – осторожно, стараясь не прижиматься к животу, но со всей силой любви.              – Я так рад! – выпалил он, уткнувшись лицом в её футболку. – Я так рад, мам! Я не хотел, чтобы вы ссорились. Джина хорошая, правда. Она... она не такая, как другие. Она настоящая.              – Знаю, сынок, – Свон погладила его по голове, и в этом жесте было столько нежности, что у Реджины защемило сердце.              – Мама без вас скучала. Хотя не признаётся.              – Генри! – одёрнула его, но беззлобно.              – Что? – он обернулся к ней. – Ты же сама говорила, что врать нехорошо.              Сидней вышла из комнаты и остановилась у стены, наблюдая за этой сценой. Её лицо было непроницаемым, но в глазах читалось что-то новое – возможно, уважение к тому, как Эмма держалась, возможно, облегчение, что катастрофа, которую она предсказывала, не случилась.              – Я так понимаю, – сказала она своим обычным бесцветным голосом, – инцидент исчерпан?              – Исчерпан, – подтвердила Реджина, всё ещё глядя на мать и сына. – Насколько это вообще возможно в нашей ситуации.              – Хорошо. – Сидней чуть заметно кивнула. – Тогда я, пожалуй, проверю периметр. И дам отбой наблюдению на сегодня.              – Останься, – неожиданно сказала Эмма, поднимая на неё взгляд. – Выпей чаю. Ты весь вечер просидела с Генри, заслужила. Да и вообще, сколько можно быть вечной тенью? Посиди с людьми.              Сидней замерла. Предложение было настолько неожиданным, что она, кажется, потеряла дар речи. Она перевела взгляд на босса, ища подсказки, инструкции, хоть что-то.              – Присоединяйся, – сказала Реджина. – Думаю, мы все это заслужили.              – Хорошо, – сказала она наконец, и голос её прозвучал чуть менее бесцветно, чем обычно. – Ненадолго.              Генри уже тащил стул к столу, пододвигал его для Сидней, командовал, кто где сядет. Сидней, всё ещё слегка ошарашенная, медленно опустилась на предложенный стул, осторожно, будто боялась, что он развалится.              – Я заварю свежий чай, – сказала Эмма, направляясь к плите. Она ловко зажгла конфорку, поставила чайник, достала с полки заварной чайник – старенький, фарфоровый, с отбитым носиком, но чистый. – А ты, – она обернулась к Реджине, – снимай уже этот ужасный парик. У меня глаза от него устали. Серьёзно, где ты такое купила? На барахолке?              Миллс послушно стянула парик, оставшись с собственными тёмными волосами, растрёпанными, сбившимися, торчащими в разные стороны. Она провела рукой по голове, пытаясь пригладить их, но получилось не очень.              – В специальном магазине, – буркнула она. – Для маскировки.              – Обманули тебя в специальном магазине, – авторитетно заявила Эмма. – На деньги развели. Надо было сразу ко мне идти, я бы тебе нормальный выбрала. Я в таких вещах разбираюсь.              – Ты разбираешься в париках?              – Я разбираюсь, где что почём, – та пожала плечами. – Когда живёшь на грани, быстро учишься отличать нормальную вещь от дешёвки.              Сидней, слушая этот диалог, вдруг издала странный звук – не то кашель, не то сдавленный смешок. Миллс обернулась и увидела, что её помощница прикрывает рот рукой, а в глазах у неё плещется что-то невероятно редкое – веселье.              Генри уже разложил на столе свои рисунки – динозавров, драконов, какие-то фантастические пейзажи – и комментировал каждый, показывая то Реджине, то Сидней. Эмма разливала чай по старым кружкам – одной с отбитой ручкой, другой с трещиной, третьей с пожелтевшим от времени рисунком.              Миллс сидела за этим столом, пила дешёвый чай, слушала, как Генри спорит с Сидней о том, мог ли тираннозавр бегать быстрее страуса, и чувствовала что-то, чего не испытывала очень давно.              Она не знала, как это назвать. Может быть, покой. Может быть, просто человеческое тепло. Но впервые за долгие годы она не думала о том, что скажет завтра на совещании, какой закон нужно подписать, с кем встретиться. Она просто сидела на дешёвом стуле в маленькой кухне в Стоктоне и была частью этого странного, нелепого, такого живого вечера.              Генри вдруг зевнул, прикрывая рот ладошкой.              – Ого, – сказала Эмма, взглянув на часы. – Половина двенадцатого. Тебе завтра в школу, молодой человек.              – Ма-ам, – заныл Генри, – ну ещё полчасика!              – Нет. – Голос был мягким, но твёрдым. – Иди чисти зубы и спать. Потом всё покажешь. Джина, кажется, никуда не убежит.              Она бросила быстрый взгляд на ту – проверяя, подтвердит ли та.              – Никуда, – сказала Реджина. – Спокойной ночи, Генри. Спасибо, что поделился рисунками. У тебя потрясающее воображение.              Генри просиял, чмокнул мать в щёку, махнул рукой Реджине и Сидней и убежал в ванную. Через минуту оттуда донёсся шум воды и его голос, напевающий какую-то песенку.              Свон посмотрела на оставшихся женщин и улыбнулась – устало, но тепло.              – Ладно, – сказала она. – Чай допиваем и расходимся. Мне завтра рано вставать, анализы сдавать. А вам, – она посмотрела на них, – возвращаться в свой большой мир.              – Я позвоню, – сказала Реджина. – Можно?              – Можно, – кивнула Свон. – Только не в три часа ночи, ладно? Я теперь сплю чутко.              Реджина кивнула, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое и спокойное. В маленькой кухне пахло чаем и уютом, а Сидней всё ещё рассматривала рисунки динозавров с видом человека, который только что открыл для себя новую вселенную.