Цена сделки

      

Глава 21. Мост

      

      Калифорния              Реджина сидела за дальним концом длинного обеденного стола и чувствовала себя лишней.              Белая льняная скатерть, тяжёлые серебряные приборы, хрустальные бокалы. Всё это она выбирала сама. Сейчас она сидела на самом краю, у стены, почти спиной к окну. От неё до Эммы было четыре пустых стула с резными спинками и бордовыми бархатными сиденьями. Четыре прибора, которые не звякнули. Четыре бокала, в которые никто не налил.              Кора заняла место справа от Эммы. Сидней – слева. Генри устроился напротив, положив локти на стол, хотя Свон уже трижды сказала ему убрать. Он не убирал. Он вообще не слушал её – слишком увлечён был разговором с Корой.              – А «Геркулеса» вы смотрели? – спросил мальчик, наколов вилкой кусок запечённой курицы.              – «Геркулеса», – Кора поставила бокал на стол. – Девяносто седьмой год. Я помню этот год. И мультфильм смутно.              – А какая песня вам нравилась больше всего?              Кора задумалась на секунду. Потом улыбнулась – не широко, не показно, а так, как улыбаются, когда вспоминают что-то давнее и тёплое.              – Про Мегару. «I won't say I'm in love».              – А мне – «Zero to Hero», – сказал тот. – Потому что там про то, как обычный парень становится героем.              – Потому что ты мальчик, – Кора поддела вилкой салат из рукколы. – Мальчики любят про героев. Девочки – про любовь.              – А мама говорит, что девочки тоже могут любить про героев.              – Ну раз мама, то правда.              Свон улыбнулась, услышав своё имя. Краем губ, коротко, но Реджина заметила. Сидней положила блондинке ещё салата, не спрашивая – просто подвинула тарелку ближе.              – А вы, Реджина? – Генри повернулся к ней.              Она подняла голову. Не ожидала, что он заговорит с ней. За весь вечер он не произнёс в её сторону ни слова. Смотрел, как на мебель, – с равнодушием, которое было обиднее любого детского гнева.              – Что – я? – переспросила она.              – Какая песня вам нравилась в «Геркулесе»? Вы же смотрели?              Реджина сжала вилку. Посмотрела на мать. Та кивнула – незаметно, одними бровями.              – «Go the Distance», – сказала Реджина. – Я смотрела этот мультфильм каждую неделю. На видеокассете. Уже будучи студенткой.              – А почему каждую неделю? – Генри наклонил голову, и в этом жесте было что-то от Эммы – та же интонация, тот же поворот головы, когда она слушала что-то важное.              – Потому что мне нравилось, – сказала Реджина. – Глупо же..              Кора усмехнулась, услышав это. Не громко – так, будто подтверждала.              – А Мегара вам нравилась? – спросил мальчик.              – Нравилась.              – А зачем она обманывала Геракла? Почему она не сказала ему правду?              Губернатор замялась. Вопрос был слишком большим для ужина, слишком тяжёлым для этого светлого стола и этих хрустальных бокалов, в которых отражался огонь свечей. Она посмотрела на Эмму. Та не поднимала глаз – смотрела в тарелку, в недоеденный салат, в свой бокал.              – Потому что боялась, – сказала Реджина.              – Чего?              – Что он её не поймёт. Что он отвернётся. Что она потеряет то, что уже нашла.              – А он бы отвернулся? – спросил Генри.              – Не знаю.              – А она могла ему сказать?              – Могла.              – Почему не сказала?              Миллс поставила вилку. Есть расхотелось. Она смотрела на мальчика – на его серьёзное лицо, на его взрослые глаза, которые видели слишком много для своих лет.              – Потому что люди иногда делают глупости, – сказала она. – Даже когда знают, что поступают неправильно. Потому что им страшно. Потому что они думают, что успеют исправить потом. А потом оказывается поздно.              Генри посмотрел на неё долгим, серьёзным взглядом. Потом кивнул, будто услышал правильный ответ, и вернулся к еде.              Кора взяла бокал, отпила глоток воды. Сидней собирала пустые тарелки – аккуратно, без звона.              Свон не сказала ничего. Реджина не знала, слушала она или нет. Но она сидела на своём месте и не уходила.              – А вы, Эмма? – Кора повернулась к блондинке. – Вы любите мультфильмы? Или слишком серьёзна?              – Люблю, – та вытерла губы салфеткой. – «Король Лев».              – О, классика.              – Я плачу, когда Муфаса умирает. Каждый раз. Сижу перед телевизором, вытираю слёзы футболкой и плачу снова. Даже когда знаю, что будет дальше. Даже когда могу перемотать.              – Это нормально, – сказала Миллс старшая. – Я тоже плакала. И до сих пор плачу.              – А что там за Муфаса? – спросила Сидней. – Лев?              – Папа Симбы, – сказала Реджина тихо.              – А он умер?              – Да.              – И Симба остался один?              – Да.              – А потом он вернулся?              – Да.              – И ему помогли друзья?              – Да, – Реджина кивнула. – Пумба и Тимон. И Нала.              – Хороший мультфильм, – сказал Генри и откусил ещё кусок курицы.              Кора рассмеялась. Эмма улыбнулась – в этот раз чуть шире, уголками губ поднялась. Сидней покачала головой и пошла на кухню за добавкой.              Реджина смотрела на них – на эту странную, собранную из осколков семью, которая сидела за столом и говорила о мультфильмах. Она была здесь, но не была частью этого. Как стекло: прозрачная, холодная, невидимая.              Генри доел, отодвинул тарелку.              – А можно мы после еды посмотрим «Геркулеса»?              – Уже поздно, им ещё ехать – сказала Эмма.              – Ну пожалуйста.              – Утром школа.              – Я быстро усну. Обещаю. Честно-честно.              Свон посмотрела на Сидней, которая вернулась с кухни с новым блюдом. Та пожала плечами.              – Можно, – сказала блондинка. – Но только полчаса.              – Ура!              Генри спрыгнул со стула, чудом не задев бокал, и побежал в гостиную. Сидней пошла за ним – проверять, не включил ли он что-нибудь не то, не разбил ли пульт.              Кора откинулась на спинку стула. Посмотрела на Реджину. Потом на Эмму.              – Я пойду помогу им, – сказала она и вышла из-за стола, не дожидаясь ответа.              Реджина и Эмма остались одни. За длинным столом, заставленным пустыми тарелками, недопитыми бокалами, салфетками с отпечатками губ. Свечи на середине стола догорали, воск стекал по серебряным подсвечникам.              – Он хороший мальчик, – сказала Миллс.              – Да, – ответила Эмма. – Он хороший.              Помолчали. Тишина была тяжёлой, но не враждебной. Миллс слышала, как в гостиной Генри объясняет Сидней, какой эпизод включить первым, как Кора говорит что-то про громкость.              – Я не знала, что он любит «Геркулеса», – сказала та.              – Много чего ты не знаешь.              – Да.              Реджина сжала край скатерти пальцами. Ткань была прохладной, гладкой.              – Эмма.              – Мм?              – Я не знаю, как это исправить. Я не знаю, что сказать.              Эмма молчала. Смотрела в свой бокал.              – Но я хочу, чтобы ты знала, – губернатор говорила тихо, почти шёпотом, боясь спугнуть, – я жалею. О том, что сказала. О том, что сделала. О том, что ворвалась в твою квартиру. О том, что назвала тебя…              Она не договорила. Не могла произнести это слово снова.              – Я не жду, что ты меня простишь, – продолжала она. – Я не жду, что ты забудешь. Я просто… я хочу, чтобы ты знала. Я пытаюсь стать лучше. Не знаю, получится ли. Но я пытаюсь.              Эмма подняла голову. Посмотрела на неё. Впервые за весь вечер – прямо, в глаза. В её взгляде не было ненависти. Не было боли. Была усталость и что-то ещё, чему Реджина не могла подобрать названия.              – Я надеюсь, – сказала Свон. – Что ты пытаешься. Ради себя.              – Тебе не обязательно мне отвечать. Я просто хотела сказать.              – Я поняла.              Они снова замолчали.              Из гостиной донёсся звук – заиграла музыка, и Генри закричал: «Это начало! Начинается!»              – Иди, – сказала та. – Он тебя ждёт.              – А ты?              – Я потом. Я посижу здесь.              Эмма встала. Медленно, опираясь руками на стол, придерживая живот. Платье натянулось на округлившемся животе, и Реджина увидела, как внутри кто-то шевельнулся. Не толчок –движение, плавное, как поворот во сне. Эмма положила ладонь на бок, погладила.              – Хорошо, но приходи – сказала она и пошла к двери.              Реджина осталась одна за пустым столом. Взяла бокал, отпила. Вода была тёплой. Она поставила бокал обратно и посмотрела на стул, на котором только что сидела Эмма.              Мгновение спустя выключила свет на кухне и пошла в гостиную. Не села рядом – села на диван у двери, откуда был виден весь зал и все, кто в нём сидел. Генри устроился на ковре перед телевизором, подперев голову руками. Сидней сидела на диване с вязанием – спицы мелькали, шерсть наматывалась на палец. Кора устроилась в кресле, положив ногу на ногу.              Эмма сидела на диване рядом с Сидней, накрыв живот пледом. Экран телевизора светился синим – Геркулес поднимал камни, Мегара стояла рядом, скрестив руки на груди, и улыбалась своей насмешливой улыбкой.              Реджина смотрела на экран, но не видела мультфильм. Она видела Эмму – её профиль, её опущенные глаза, её руку, которая лежала на животе. И ждала. Сама не знала чего – взгляда, жеста, слова.              Мультфильм шёл. Генри смеялся. Кора комментировала.              В конце концов Генри уснул на ковре, уткнувшись носом в плед. Сидней выключила телевизор. Кора поднялась, потянулась.              – Поздно уже, – сказала она. – Давайте собираться.              Эмма наклонилась, потрясла Генри за плечо.              – Вставай, соня.              – Я не сплю, – пробормотал мальчик, не открывая глаз.              Только спустя уговоры и слегка тяжёлые споры, что следующий мультфильм уже лишний, Эмма победила, отправив мальчика наверх.       ***              Реджина вошла в кабинет ровно в половине двенадцатого.              Утро выдалось суетливым – завтрак с Корой, которая снова пыталась её накормить овсянкой, долгий разговор с коммерческим банком, который демонстративно не шёл на уступки по поводу своей вины из-за финансирования нефтяных проектов, которые обходят наши климатические законы. И длительная дорога в Капитолий в машине с Сидней, которая вновь сидела рядом. Молчала, но сидела. И этого было достаточно.              Настроение у неё было странное. Приподнятое, как перед прыжком в воду: страшно, но воздух уже в лёгких, и назад нельзя. Вчерашний ужин закончился без скандала, без слёз, без обещаний. Эмма не сказала ничего важного. Но она не ушла. Не закрылась в комнате. Сидела на диване, смотрела мультфильм с Генри и, когда Реджина проходила мимо, не отворачивалась. Это было маленькое, почти незаметное движение – но Миллс запомнила его, как запоминают первые шаги ребёнка. Хрупкие, неуверенные, но настоящие.              Сейчас она стояла у окна своего кабинета и смотрела на серое осеннее небо над Сакраменто и чувствовала, как внутри разливается что-то тёплое. Возможность. Маленький шанс на то, что всё не рухнуло окончательно.              На ней был тёмно-бальзамовый костюм-двойка из тонкой шерсти – пиджак с широкими лацканами и двумя рядами пуговиц, который она носила на важные встречи, когда хотела выглядеть строгой, но не агрессивной. Она купила его три года назад в маленьком бутике в Сан-Франциско, куда зашла случайно, спасаясь от дождя. Продавщица – высокая блондинка с серьгой в носу – сказала: «Вам идёт. Вы будете похожи на женщину, которая знает, чего хочет». Реджина тогда рассмеялась и купила, не глядя на ценник. Пиджак сидел идеально – не слишком облегал, не висел мешком, подчёркивал плечи и талию. Под ним – простая чёпная блуза без воротника, с двумя маленькими пуговицами у горла. Она расстегнула верхнюю, чтобы не давило. На ногах – чёрные туфли-лодочки на среднем каблуке, в которых она могла простоять несколько часов без боли. Волосы были уложены в низкий гладкий пучок на затылке – так, чтобы ни одна прядь не выбивалась. Минимальный макияж: тушь, помада цвета спелой вишни, немного тонального крема под глаза, чтобы скрыть синяки, которые всё ещё не прошли до конца.              В зеркале на двери шкафа она увидела своё отражение и почти узнала себя. Почти.              Сидней вошла в кабинет без стука – старая привычка, которую Реджина запретила себе замечать. На помощнице был лавандовый юбочный костюм, который Миллс подарила ей на прошлое Рождество, мягкий, чуть великоватый в плечах, с большими пуговицами из тёмного дерева. Юбка-карандаш до колена и бежевые балетки на плоском ходу, в которых Сидней могла бегать по коридорам Капитолия часами и не жаловаться. В руках – планшет и стопка бумаг, перетянутых резинкой.              – Через десять минут, – сказала Сидней, кладя бумаги на край стола. – Группа уже в малом зале. Кофе заказала. Печенье на перекус принесли – овсяное с шоколадом, как вы любите.              – Ты вернулась, – сказала Реджина, не оборачиваясь от окна.              Сидней замерла на секунду. В кабинете повисла тишина – только часы на стене тикали, отмеряя секунды.              – Я не уходила, – ответила Сидней.              – Ты знаешь, о чём я.              Сидней помолчала. Потом подошла к столу, поправила стопку бумаг – ровно, машинально, как делала сотни раз до этого. Её пальцы, сухие и тёплые, пробежали по краям документов, выравнивая их в идеальную стопку.              – Я здесь, – сказала она. – Как и обещала.       Через семь минут она взяла со стола бумаги, поправила пиджак и вышла в коридор.              Малый зал заседаний находился в конце коридора, за двумя тяжёлыми дубовыми дверями с бронзовыми ручками. Реджина толкнула их плечом – дверь поддалась с тихим, почти неслышным скрипом, который она знала наизусть. Она входила в этот зал сотни раз, и каждый раз скрип был одинаковым.              Внутри было просторно – длинный стол на двенадцать персон из полированного ореха, белые стены с картами Калифорнии в тонких чёрных рамках, флаг США и флаг штата у дальней стены, чуть приспущенные, потому что на прошлой неделе был траур по погибшим пожарным. Лампы дневного света горели ровно, без мерцания, заливая комнату белым, стерильным светом, от которого у Реджины иногда болели глаза.              За столом уже сидели четверо.              Маркос Васкес, руководитель аппарата, – мужчина лет сорока пяти с проседью в чёрных волосах, аккуратно зачёсанных назад, и вечно уставшими глазами. На нём был серый костюм, галстук в синюю полоску, который он носил уже много лет, – Миллс помнила его ещё с предвыборной кампании. Он сидел на своём обычном месте, справа от главы стола, и что-то помечал в блокноте.              Лена Чоу, юридический советник, – миниатюрная женщина в очках без оправы, с короткой стрижкой, открывающей уши. Она говорила быстрее, чем думала, и поправляла всех, даже когда её не спрашивали. На ней был чёрный брючный костюм, белая блузка с воротником-стойкой, и единственное украшение – тонкая золотая цепочка на шее с крошечной подвеской в виде книги.              Томас Бриггс, политтехнолог, – грузный мужчина с красным лицом и руками, которые никогда не лежали спокойно. Он постоянно что-то вертел в пальцах – ручку, телефон, край бумаги. Сегодня он крутил зажигалку, хотя не курил уже лет десять. На нём был тёмно-зелёный пиджак, под ним – серая футболка с надписью, которую никто не мог разобрать, потому что она была наполовину стёрта.              И Дженнифер Парк, пресс-секретарь, – молодая женщина в белой блузке и тёмно-синих брюках, с идеально выглаженными стрелками. Она держала спину так прямо, будто боялась сломаться, и всегда сидела на краю стула, готовая вскочить в любой момент. Её телефон лежал перед ней экраном вверх, и она косилась на него каждые несколько секунд.              Все они встали, когда губернатор вошла. Маркос подвинул ей стул во главе стола – тяжёлый, с высокой спинкой, обитый тёмно-синей кожей.              – Садитесь, – сказала она, опускаясь на стул. – Не нужно церемоний.              Они сели. Сидней заняла место у стены, на стуле без подлокотников, с планшетом на коленях, – наблюдатель, фиксатор, память. Она никогда не участвовала в обсуждениях, если её не спрашивали. Но её присутствие Реджина чувствовала всегда – как тепло от батареи зимой.              – Докладывайте, – сказала губернатор, раскрывая бумаги.              Маркос откашлялся. Он делал так всегда перед важными новостями – прочищал горло, будто готовился говорить долго и трудно.              – Группа по сбору информации по оппонентам сообщает, что появилась новая информация по Джеймсу Харрису.              Реджина подняла голову. Джеймс Харрис – её оппонент на прошлых выборах. Высокий, белозубый, с идеально зачёсанными волосами и голосом, от которого хотелось закрыть уши. Он проиграл с разницей в двенадцать процентов, но не успокоился. В последние месяцы активизировался – появлялся на телевидении, давал интервью, критиковал её политику, собирал донаты, выступал на сборищах недовольных фермеров и владельцев малого бизнеса. Его лицо мелькало в новостях так часто, что брюнетка иногда выключала звук, чтобы не раздражаться.              – Что именно? – спросила она.              Маркос помедлил. Посмотрел на Лену, потом на Томаса. Те кивнули.              – Он готовит отзыв, – сказал Маркос. – Ваш отзыв.              Тишина повисла в зале такая плотная, что Реджина услышала, как Лена Чоу затаила дыхание. Дженнифер Парк перестала дышать вообще. Томас Бриггс отодвинул чашку с кофе, которая до этого стояла перед ним, и положил руки на стол – тяжёлые, с крупными пальцами, похожие на инструменты.              – Отзыв, – повторила политик. Голос её был спокойным, даже ленивым. – Как интересно.              – Он уже подал Notice of Intent в Офис Секретаря штата, – продолжал Маркос, заглядывая в свои записи. – Три дня назад. Мы узнали только сегодня утром, потому что его люди держали это в секрете до последнего. Формально процедура запущена. Секретарь штата зарегистрирует уведомление в течение недели – это чистая формальность, отказать не могут. Потом начнётся сбор подписей.              – Сколько ему нужно? – спросила Лена Чоу, поправляя очки. Они съехали на кончик носа, и она водрузила их обратно привычным жестом.              – Около полутора миллионов действительных подписей, – ответил Маркос. – Это примерно двенадцать процентов от числа голосовавших на последних выборах губернатора. Срок – сто шестьдесят дней с даты регистрации уведомления.              – Он может собрать, – сказал Томас Бриггс, и его голос прозвучал так, будто он уже подсчитал все риски, просчитал все ходы и пришёл к неутешительному выводу. – У него есть финансирование. Три крупных донора из Техаса. Один из Флориды. Мы проверили – люди с деньгами, с влиянием, с выходом на федеральный уровень. Они уже вложили в кампанию около двух миллионов. Это только начало.              – На чём он строит кампанию? – спросила Реджина, открывая блокнот и начиная писать. Её голос был спокойным, но внутри что-то сжалось. Она не боялась Харриса. Она боялась того, что он мог разбудить.              Маркос пролистал бумаги. Нашёл нужную страницу, пододвинул ближе к себе, чтобы видеть.              – Три основных пункта, – сказал он. – Первый: узурпация власти. Он утверждает, что вы игнорируете законодательную ветвь, принимаете решения единолично, обходите сенат штата. Говорит, что вы ведёте себя как диктатор, а не как губернатор.              – Я подписала пять исполнительных указа за полгода, – сказала та, не повышая голоса. – И каждый был согласован с юристами и профильными комитетами. Каждый прошёл публичные слушания.              – Это не имеет значения, – отрезал Томас. Его лицо покраснело ещё больше – признак того, что он начинал заводиться. – Он продаёт народу историю. История – не про факты. История – про чувства. Про страх. Про гнев. Он говорит: «Она делает что хочет, а вы – платите».              Реджина сжала ручку, но промолчала.              – Второй пункт, – продолжал Маркос. – Нерешенность проблем. Он указывает на лесные пожары, бездомных, цены на жильё, рост преступности в некоторых районах. Говорит, что за срок вашего губернаторства ситуация не улучшилась. А в некоторых аспектах – ухудшилась.              – Ситуация с пожарами улучшилась на восемнадцать процентов, – сказала Лена Чоу. – По сравнению с предыдущим губернатором. По бездомным – создано три тысячи новых мест в приютах. По жилью – принята программа субсидирования первого взноса для молодых семей. У нас есть цифры. Есть отчёты. Есть независимые оценки.              – Ему плевать на цифры, – сказал Томас. Он отодвинул зажигалку, которая вертелась в его пальцах, и сжал руки в замок. – Он будет показывать кадры горящих домов. Люди запоминают картинку, а не статистику. Он скажет: «Она обещала, но не сделала». И ему поверят, потому что хочется верить.              – Третий пункт, – Маркос помолчал, и Реджина поняла, что сейчас будет то, ради чего они собрались. – Ваш развод.              Она не вздрогнула. Не изменилась в лице. Только пальцы на ручке сжались чуть сильнее.              – Что именно он говорит? – спросила она.              – Что вы разрушили семью, – тихо сказал Маркос. – Что вы ненадёжны. Что если вы не смогли сохранить брак, как вы можете управлять штатом. Что ваше публичное поведение… – он запнулся, подбирая слова. – Что ваше публичное поведение указывает на отсутствие морального компаса.              – Он использует это? – спросила Дженнифер Парк. Её голос дрогнул –впервые за всё время. Она была профессионалом, привыкшим к жёсткой политической борьбе, но даже она была поражена. – Развод? Серьёзно? В двадцать первом веке?              – Серьёзно, – ответил Маркос. – И это работает. Фокус-группы показывают, что избиратели среднего возраста и старше воспринимают этот аргумент. Для них семья – это ценность. Особенно в Калифорнии, где консервативный электорат в центральных и восточных округах всё ещё силён. Они не любят разводы. Не любят, когда женщины ставят карьеру выше семьи.              – Но я не ставила карьеру выше семьи, – сказала та.              – Это не важно, – сказал Томас. – Важно, как это продать. Харрис продаёт это так: «Она развелась, потому что не хотела работать над отношениями. Она развелась, потому что ей было плевать. Она разведёнка, а значит, у неё нет сердца».              Брюнетка отпустила ручку. Положила руки на стол перед собой, пальцы переплела.              – Что мы можем сделать? – спросила она.              Лена Чоу открыла рот, но Томас опередил её.              – Мы можем запустить контр-информационную кампанию, – сказал он. – Показать ваши достижения. Цифры. Факты. Привлечь сторонников, чтобы они выступали в вашу защиту. Нанять людей, которые будут отвечать на каждое его заявление в социальных сетях.              – Этого недостаточно, – сказал Маркос. – Он ударил в слабое место. Развод – это личное. Люди не доверяют тем, кто не может сохранить семью. Это иррационально, но это так.              – Мы не можем скрыть развод, – сказала Лена Чоу. – Это публичная информация. Свидетельство о разводе хранится в архивах суда. Любой журналист может его запросить.              – Мы можем изменить нарратив, – сказала Дженнифер Парк. Она подала вперёд, положила локти на стол. – Переключить внимание на поддержку молодых семей. Дать общественности понять, возможно вы открыты к новым отношениям.       – Нет, – сказала Миллс.              Тишина стала тяжелее.              – Губернатор, – начал Томас.              – Я сказала – нет, – повторила она. – Врать я не буду. Это не обсуждается.       – Что тогда? м спросил Маркос.              Реджина встала. Подошла к окну. Смотрела на серое небо, на башни Капитолия, на далёкие холмы за городом. Внизу, на парковке, кто-то сигналил – коротко, нетерпеливо. Она не обернулась.              – Мы будем делать свою работу, – сказала она, не оборачиваясь. – Будем решать проблемы. Будем показывать результат. А его кампания… – она помолчала. – Его кампания провалится, когда люди увидят, что за красивыми словами ничего нет. Когда увидят, что он ничего не предлагает, кроме критики. Что у него нет плана. Нет программы. Только гнев.              – У нас есть сто шестьдесят дней, – сказал Томас. – Это не так много.              – Достаточно, – ответила Миллс. – Если мы не будем отвлекаться на чушь. Если мы будем работать.              Она повернулась к ним. Взгляд её был спокойным, почти безмятежным. Но за этим спокойствием чувствовалась сталь.              – Что по повестке? – спросила она. – Лесные пожары? Бездомные? Жильё?              Маркос вздохнул – негромко, почти незаметно. Открыл следующую папку.              – Лесные пожары, – сказал он. – Новый отчёт по профилактике. Сенат запросил расширенную версию с разбивкой по округам. Им нужны цифры по каждому муниципалитету.              – Дайте им цифры, – сказала та, садясь на своё место. – Пусть подавятся.              Лена Чоу коротко улыбнулась. Томас кивнул. Дженнифер что-то записала в блокнот.              Они начали работать. Реджина слушала, кивала, задавала вопросы. Голос её был ровным, деловым. Она вела себя так, будто разговор об отзыве был не более чем досадной помехой, забытой после совещания.              Но Сидней, сидевшая у стены, видела. Видела, как пальцы губернатора, лежащие на столе, чуть заметно дрожат. Как она сжимает ручку, когда Лена Чоу произносит слово «развод». Как её взгляд на секунду стекленеет, когда Томас говорит о «публичном образе». Как она сглатывает, когда Маркос упоминает «семейные ценности».              Совещание длилось час. Обсудили всё – от бюджетных ассигнований на противопожарные службы до новой программы временного жилья для бездомных ветеранов. Реджина подписала несколько распоряжений, отклонила одно, перенаправила два на доработку.              В конце, когда все уже собрали бумаги и поднялись из-за стола, Маркос задержался.              – Губернатор, – сказал он. – Насчёт отзыва…              – Что с ним, Маркос?              – Вы уверены, что не хотите подключить юристов? Они могут найти формальные нарушения. Подать встречный иск. Затянуть процесс.              – Затянуть – не значит остановить, – сказала та. – А выглядеть будет так, будто я боюсь. Не надо.              – Хорошо, – кивнул он. – Как скажете.              ***               Миллс вышла из главного корпуса UC Davis Medical Center, когда стрелки на часах над приёмным покоем показывали без пяти девять. Приёмка ремонта нового онкологического крыла, которая по графику должна была закончиться в половине седьмого, затянулась больше чем на два часа. Не потому, что были проблемы – объект приняли с первого раза, без единого замечания. Новые операционные блестели стерильной чистотой, система фильтрации воздуха гудела ровно, как и положено, палаты паллиативной помощи выглядели так, что туда хотелось зайти просто посидеть на стуле у окна. Всё работало. Всё было хорошо.              Но после формальной части началось то, ради чего Реджина, в общем-то, и приезжала в такие места. Её окружили.              Они говорили о ремонте. О том, как старый корпус тёк прошлой зимой, как уборщица Эдна подставляла вёдра под каждую пятую каплю, как пациенты жаловались на запах плесени, а врачи разводили руками, потому что выделенных денег хватало только на латание дыр. Смеялись. Потом смех затих, и доктор Патель сказала тихо, глядя в сторону: «Мы уже не верили, честно говоря. Три года обещаний, три года писем в разные инстанции. А вы приехали и сделали». И медсестра Джексон сжала руку Реджины своими огромными ладонями так, что хрустнули костяшки, и сказала: «Вы сделали то, о чём никто не хотел даже думать, губернатор. Спасибо».              Брюнетка ответила что-то правильное про налогоплательщиков, про бюджетный комитет, про то, что это не её заслуга, а их – тех, кто работал здесь каждый день в старых условиях и не уволился. Но внутри у неё сжалось что-то тёплое и тяжёлое одновременно где-то под рёбрами. Она любила свою работу. Именно за такие минуты – когда годовая усталость, бесконечные споры с оппозицией, компромиссы, на которые приходится идти, и цифры, которые сводят с ума, – всё это вдруг обретало смысл. Не в рейтингах, не в газетных заголовках, а вот в этом: в благодарных глазах медсестры, которая три года ждала нормальную вентиляцию.              Они выпили по чашке кофе. Потом по второй. Реджина выслушала историю доктора Патель о том, как старый кондиционер разносил инфекцию по коридорам. Поговорила с медсестрой Джексон о нехватке персонала в ночные смены – отдельная проблема, которую придётся решать отдельно, но не сегодня, сегодня они праздновали маленькую победу. Кто-то принёс телефон с фотографиями старого корпуса – до и после. Все смотрели, вздыхали, качали головами.              Она вышла на улицу, и холодный ночной воздух ударил в лицо, как пощёчина. После больничной духоты – смеси антисептика, хлорки, дешёвого кофе и ещё чего-то сладковато-химического, чем моют полы в казённых учреждениях, – свежесть показалась почти осязаемой. Миллс замерла на крыльце на несколько секунд, закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Потом ещё один.              Пальто пропахло этой больницей насквозь. Она чувствовала запах на коже, в волосах, даже на губах, и это раздражало. Но сейчас, стоя на пустой парковке под светом оранжевых фонарей, она думала не о запахе. Она прокручивала в голове сегодняшний день – целиком, от начала до конца, как плёнку, которую пересматривают перед сном, чтобы ничего не забыть.              Она запустила «теневой стол» по оппоненту. Собрать всё, что она упустила за последние месяцы его программы. Финансы его кампании – там были пожертвования, которые не прошли через официальные каналы. Его контакты с лоббистами нефтяных компаний – он публично говорил одно, а за закрытыми дверями делал другое. Личные связи, любые эпизоды, где он мог переступить черту. Даже слухи – потом разберутся, что из этого правда, а что нет.       Потом были обычные губернаторские дела. Встреча с фракцией по водному законопроекту – сорок минут плотного разговора, где одна из политиков пыталась раздавить её цифрами и эмоциями. Реджина не повышала голос, слушала, выдерживала паузы и в итоге продавила поправки, обменяв их на обещания по другому законопроекту.              Потом подписание трёх документов: компенсации пожарным, гранты на школьное питание, контракт на электробусы. Подписала, даже не вчитываясь – команда уже отчеканила формулировки до неё.       Потом – выезд на открытие детского сада в Линкольн-Хайтс. Улыбки, ленточка, ножницы, фотографии с детьми в разноцветных куртках. Реджина улыбалась той самой улыбкой, которая появлялась у неё ровно за секунду до выхода к людям – тёплой, искренней и абсолютно неуязвимой.              И сразу после садика – сюда, в UC Davis, на приёмку ремонта, которая растянулась до вечера.       Она открыла глаза и увидела, что Сидней уже стоит у машины, придерживая дверь. Помощница смотрела на неё с терпеливой усталостью – день был тяжёлым для обеих. Реджина кивнула и пошла к внедорожнику.              – Наконец-то, – сказала Сидней, когда та забралась на заднее сиденье. – Я думала, мы там заночуем. У меня уже два часа назад начала раскалываться голова от этих ламп дневного света.              Губернатор не ответила. Она откинулась на спинку, прикрыла глаза, и какое-то время просто слушала, как работает двигатель, как помощница возится в своей бесконечной сумке, как водитель включает зажигание. Чёрная потёртая сумка, из которой Сидней могла достать что угодно: от сменной блузки до маленькой аптечки, от запасного телефона до упаковки сухого пайка на случай, если Реджина не успеет пообедать.              Сидней вытащила блистер с ибупрофеном, открыла его, выдавила одну таблетку на смуглую ладонь. Потом, подумав, выдавила вторую. Одновременно с этим она достала бутылку воды – уже открытую, чтобы Реджина не возилась с крышкой.              – Держите, – сказала Сидней, протягивая таблетки.              Брюнетка открыла глаза, взяла обе, кинула в рот, проглотила сухими, потом сделала глоток воды.              – Спасибо, – сказала она голосом, в котором прорезалась хрипотца.              Машина тронулась, выехала с парковки, и Сакраменто поплыл за затемнёнными стёклами – ночной город, спокойный, почти пустынный в этот час. Реджина смотрела на огни, на вывески круглосуточных аптек и закусочных, на редких прохожих в куртках, которые торопились по своим делам. Город жил своей жизнью, не зная, что губернатор только что провела шестнадцатичасовой день и сейчас давит таблетку от головы, чтобы не развалиться на части.              Она повернула голову к Сидней. Помощница сидела рядом, пристёгнутая, с планшетом на коленях, но не работала – просто смотрела в окно, подперев щёку кулаком. Волосы, которые сегодня утром были заколоты в строгий пучок, растрепались, выбились тонкими прядями. Под глазами залегла синева.              – Сидней, – позвала Миллс.              Та повернула голову, моргнула, прогоняя усталость.              – Как там Эмма? – спросила Реджина.              Сидней взяла телефон с сиденья, быстро пробежалась по сообщениям, потом убрала его обратно в карман пальто.              – Всё в штатном режиме, – сказала она. – Я звонила перед выездом. Эмма нормально себя чувствует. Генри в порядке. Всё спокойно.              Реджина кивнула и отвернулась к окну. Машина ехала по ночному Сакраменто. Тишина в салоне была почти полной – только шелест шин и приглушённое урчание двигателя.              Что-то было не так. Губернатор не могла объяснить почему, но она чувствовала – в голосе Сидней была какая-то заминка. Слишком гладко, слишком быстро. Словно она что-то не договаривала. Реджина знала свою помощницу – если Сидней говорит «всё в штатном режиме» и при этом не смотрит в глаза, значит, есть что-то ещё.              Она снова повернулась к Сидней.              – Сидней.              – Мм?              – Что-то не так? Ты мнёшься.              Сидней помолчала секунду, потом вздохнула – длинно, с сожалением человека, который знает, что сейчас скажет что-то не вовремя, но сказать обязан. Она покрутила телефон в руке, убрала его в карман, потом достала снова.              – Я забыла сказать. Днём. Эмма звонила в четыре. Спросила, когда ты будешь свободна. Я сказала, что не знаю, что дела. Она просила тебя приехать, если получится.              Реджина удивлённо подняла брови.              – Она просила? – переспросила та, всё ещё не до конца веря. – Ты уверена?              – Да.       – Ну, поехали, – сказала Миллс.              – Домой? – уточнила Сидней.              – Сначала в резиденцию. Я переоденусь. – Миллс поморщилась и понюхала своё пальто. Запах хлорки и антисептика ударил в нос с новой силой. – А то я пахну хлоркой. Не люблю этот запах.              Сидней улыбнулась уголком губ – впервые за весь вечер.       ***              Реджина Миллс переоделась в резиденции, стоя перед зеркалом в гардеробной, и долго смотрела на своё отражение. В простых серых брюках из мягкого трикотажа, которые не жали в талии, в белой футболке без надписей и рисунков, в кофте цвета асфальта, наброшенном поверх, как вторая кожа. Она распустила волосы – тяжёлые каштановые волны упали на плечи, скрывая шею, делая её моложе, уязвимее. Никакой косметики. Никаких украшений.              Сидней вышла из автомобиля. Без слов. Без лишних вопросов. Просто открыла дверь машины, когда Реджина вышла на крыльцо, и всю дорогу молчала, глядя в окно на огни Сакраменто, которые сменялись темнотой города, а потом и вовсе редкими фонарями на подъезде к особняку.              – Я подожду здесь, – сказала та, паркуясь у крыльца.              Губернатор кивнула. Вышла. Ступила на дорожку, выложенную старым камнем, который блестел от вечерней росы. Холодный воздух обнял её за плечи, и она натянула свитер плотнее.              Прислуга открыла дверь не спрашивая. Молодая женщина в белом переднике, с тёмной косой, уложенной короной, поклонилась и отступила в сторону. Реджина шагнула через порог – и оказалась в прихожей, где пахло сухими цветами, кофе и чем-то сладким, как от свежей выпечки. Здесь было тепло. И тихо. Только часы тикали на стене – старые, с боем, которые она сама выбирала для этого дома.              Наверху послышались шаги. Медленные, осторожные, с той особенной неторопливостью, которая появляется у женщин на большом сроке, когда каждый шаг – маленькое достижение, а спина ноет так, что хочется лечь и не вставать. Реджина задержала дыхание. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь пульсом в кончиках пальцев.              Эмма Свон вышла на лестницу.              На ней было свободное худи на молнии – мягкое, вишнёвое, с глубоким капюшоном, который спускался на спину, открывая шею. Худи было великовато, сидело мешком, скрывая очертания фигуры, но не полностью – под тканью угадывался живот, большой, тугой, выпирающий вперёд с той особенной гордостью, которая бывает только у женщин, вынашивающих новую жизнь. На ногах – свободные штаны из того же мягкого трикотажа, тёмно-синие, с эластичным поясом.              Волосы Эммы были собраны в низкий хвост на затылке, несколько светлых прядей выбились и обрамляли лицо мягкими волнами. Никакого макияжа – только чистая, чуть бледная кожа, розовые губы, лёгкая синева под глазами. Она выглядела так, будто только что встала с дивана, где смотрела что-то скучное по телевизору, но при этом была полностью здесь – в моменте, в этой встрече, в этом шаге навстречу.              Она спускалась медленно, держась за перила одной рукой, второй придерживая живот. На каждой ступеньке делала крошечную паузу, переводила дыхание. И Миллс смотрела на неё и не могла отвести взгляд. Она была прекрасна. Не той глянцевой красотой, которая требует света софитов и фотошопа, а настоящей – живой, тёплой, почти осязаемой. Прекрасна в своей усталости, в своём огромном животе.       – Я рада, что ты приехала, – сказала Эмма.              Это было просто. Без претензий. Без упрёков. Без того тяжёлого, что висело между ними последние дни. Реджина не знала, правда это или нет. Но голос звучал ровно. И она кивнула, боясь открыть рот и сказать что-то не то.              Блондинка развернулась и пошла обратно вверх по лестнице. Реджина поднялась следом, спеша за ней, но не обгоняя, не подгоняя. Шла медленно, в такт её шагам, глядя на её рассыпавшиеся пряди, на то, как худи мягко облегает плечи, на то, как она переступает с ноги на ногу, осторожно перенося вес. И думала о том, как мало она знает эту женщину. Как мало была рядом. Как много пропустила.              Они прошли по длинному коридору на втором этаже. Стены здесь были тёплого кремового цвета. Пол скрипел под ногами – одна половица, потом другая, потом тишина. Эмма толкнула дверь в комнату в конце коридора.               Миллс переступила порог комнаты и замерла.              Она не знала, что ожидала увидеть, когда поднималась по лестнице вслед за Эммой. Может быть, спальню, где они сядут друг напротив друга и будут говорить о том, что нельзя забыть и невозможно простить. Может быть, гостиную с мягкими диванами, где можно спрятаться в углу и делать вид, что ничего не происходит. Но не это.              Комната была светлой и просторной. Три высоких окна выходили на юг, заливая пространство мягким, рассеянным светом, который делал всё вокруг каким-то нереальным, похожим на декорацию к фильму про идеальную жизнь, где у всех всё получается и никто не плачет по ночам в подушку. На подоконниках стояли фиалки в маленьких горшках – лиловые, белые, розовые, – и их бархатные лепестки казались слишком яркими для пасмурного осеннего дня, когда за окном моросит дождь и ветер гонит по небу рваные облака. Стены были выкрашены в нежно-кремовый цвет, в который хочется уткнуться лицом и замереть, забыв обо всём на свете.              У дальней стены стояли детские кроватки. Белые, с резными спинками, с балдахином из полупрозрачной ткани цвета слоновой кости, собранным по бокам и подвязанным атласными лентами. Балдахин был похож на облако, которое спустилось с небес и застыло над пустотой. Внутри кроваток – аккуратно заправленный матрасик в белую клетку, маленькая подушка, которую никто ещё не касался, и одеяло, сложенное треугольником. Над кроватками висел мобиль – разноцветные бабочки на тонких нитях. Они не двигались, замерли в ожидании, и Реджина поймала себя на мысли, что ей хочется дунуть на них, чтобы они закружились, зажили.              Рядом с кроваткой стоял комод с пеленальным столиком. На столике – стопка белых махровых полотенец, сложенных идеальной стопкой, будто их вымеряли линейкой. Ватные диски в баночке. Детская присыпка в жёлтой коробке с улыбающимся мишкой на этикетке. Увлажняющий крем в тюбике. Ножницы с закруглёнными концами – чтобы не поранить, если малыши дёрнутся. Всё новое, нетронутое, всё ещё в прозрачных упаковках, которые хрустят, если провести по ним пальцем. Реджина провела. Пластик хрустнул, и звук показался ей слишком громким в этой тишине.              В углу, у окна, стояло кресло-качалка из светлого дерева, с резными подлокотниками и высокой спинкой, обитое тканью в мелкий цветочек – розовый бутон на белом фоне. Оно выглядело новым, добротным, таким, в котором можно сидеть часами, укачивая ребёнка, и не заметить, как пролетела ночь, как за окном погасли звёзды и взошло солнце. На сиденье лежал плед, связанный крупной вязкой, серый и мягкий, с длинной бахромой по краям. Бахрома свисала до пола и чуть шевелилась от сквозняка, как будто кто-то невидимый играл с ней.              Рядом с креслом стояла плетёная корзина, доверху набитая игрушками. Плюшевый заяц с длинными ушами. Медведь в синем комбинезоне с пуговицами – пуговиц было так много, что Миллс невольно улыбнулась. Несколько погремушек – жёлтая, зелёная, оранжевая, – они лежали сверху, самые яркие. Мягкие кубики с буквами, разбросанные по дну корзины. Реджина наклонилась и увидела, что кубики складывались в слово «LOVE». Не полностью – не хватало буквы «О», она валялась отдельно, у самого дна.              Но больше всего брюнетку поразила кровать.              Большая, широкая кровать с высоким изголовьем из тёмного дерева стояла у левой стены. Изголовье было резным – виноградные лозы переплетались с дубовыми листьями. Кровать была застелена белоснежным покрывалом, но покрывало почти не было видно – потому что на нём были разложены вещи.              Пелёнки. Штук десять, аккуратной стопкой. Белые, с голубыми и розовыми полосками, с вышитыми уточками и зайчиками, с тонкими кружевными краями. Реджина подошла ближе. Одна пелёнка была с вышивкой «Baby», и буква «B» была вышита чуток криво – нитка пошла не туда, и это маленькое несовершенство, как и погрызенное ухо зайца, почему-то тронуло её больше, чем все идеально сложенные стопки вокруг.              Рядом с пелёнками лежали ползунки. Маленькие, крошечные, такие, что Миллс не понимала, как в них может поместиться живой человек. Она взяла одни в руки. Ткань была мягкой, ситцевой, в мелкий розовый цветочек. Ползунки были такими лёгкими, что Реджина почти не чувствовала их веса – только тепло собственных пальцев. Она держала их перед собой и думала о том, что где-то там, внутри Эммы, есть маленькие ножки, которые будут влезать в эти штанишки. Ей стало трудно дышать.              Она положила ползунки на место и перевела взгляд на распашонки. Белые, кремовые, бледно-жёлтые. С длинными рукавами и завязками на спинке – наверное, чтобы можно было завязать бантик. Шапочки из тонкого хлопка с завязками под подбородком. На одной шапочке был вышит бантик, на другой – маленький цветок, на третьей – ничего, только гладкая белая ткань. Носочки – полосатые, с помпонами, с мордочками котят, с крошечными бубенчиками, которые тихо звенели, когда Реджина случайно задела их рукой.              И три куклы.              Они лежали в ногах кровати, каждая на своей подушке, прикрытая одеялом были пухлыми, в мягких трикотажных комбинезонах – одна в розовом, одна в голубом, одна в жёлтом. У них были нарисованные лица – закрытые глаза с длинными ресницами, выгнутыми, как у кукол из дорогих магазинов, маленькие розовые рты, сложенные в бантик, пухлые щёки с румянцем. Волосы – из ниток, тёмные, русые, светло-коричневые, аккуратно расчёсанные и собранные в хвостики, перевязанные атласными ленточками. Они выглядели так, будто спали. И в этой их кукольной безжизненности было что-то трогательное и одновременно пугающее – будто они ждали, когда их разбудят, и от этого ожидания у Реджины засосало под ложечкой.              Она выпрямилась и оглядела комнату ещё раз и перевела взгляд на Эмму. Та стояла у двери – оказывается, она так и не прошла дальше порога, всё это время ждала, пока Реджина осмотрится. Брюнетка открыла рот, чтобы что-то сказать, но не издала ни звука. Она стояла посреди комнаты, среди пелёнок и игрушек, и не знала, куда деть руки, куда смотреть, что говорить. Она чувствовала себя чужой в этом пространстве.              Эмма медленно прошла к кровати. Шла тяжело, переваливаясь с боку на бок, держась за стену одной рукой, второй придерживая живот. Её кофта натянулась на спине, и Реджина увидела, как напряжены её плечи, как она слегка сутулится, чтобы уменьшить нагрузку на поясницу.              Эмма опустилась на край кровати. Матрас прогнулся под её весом. Она вытянула ноги, откинулась на подушку, которую подсунула под спину, и положила руки на живот.              – Спина болит, – сказала она.              Губернатор стояла посреди комнаты и смотрела на неё.              – Я не понимаю, – сказала та. Голос прозвучал глухо, растерянно. – Зачем это всё? Зачем ты меня сюда привела?              Она ждала ответа.              – Садись, – сказала та. – Не стой как чужая.              Реджина подошла. Матрас прогнулся под её весом, и она оказалась ближе, чем ожидала. Расстояние было в несколько сантиметров. Она слышала дыхание Эммы – ровное, спокойное. Чувствовала запах – ромашка и что-то сладкое, детское, может быть, детский крем или шампунь. Миллс сжала край кардигана пальцами, чтобы унять дрожь в руках.              Блондинка не спешила говорить. Она смотрела на ту несколько секунд, и в этой тишине было что-то тяжёлое, но не враждебное. Скорее – выжидательное. Как будто она хотела убедиться, что Реджина действительно здесь, действительно сидит рядом и готова слушать.              – Сидней показала мне эту комнату несколько дней назад, – начала та, кивая на разложенные вещи. – Я зашла и увидела коробки. Много коробок. Стояли в углу, несобранные, на комоде. В пакетах – пелёнки, ползунки, распашонки. Всё ещё в магазинных упаковках, с ценниками, с этикетками.              Брюнетка слушала. Она знала эти коробки. Сама заказывала. Вкладывала в каждую вещь что-то своё – надежду, может быть. Или страх. Или то и другое вместе.              – Молчунья сказала, что это на первое время, мало малышей сюда придётся поселить. Из-за твоей работы. – продолжала Эмма. – Чтобы было чем пользоваться. Я так понимаю, основной костяк у тебя дома хранится.              – Да, – тихо сказала Реджина. – В резиденции. В комнате, которую я приготовила.              – Я так и думала, – Свон кивнула. – Я попросила Сидней, чтобы всё разобрали. Чтобы не лежало в коробках, не ждало какого-то особенного момента. Чтобы было готово. Для них.              Она погладила живот, и внутри кто-то шевельнулся – сильно, заметно. Реджина отвела глаза, но потом заставила себя посмотреть. Это были её дети. Она должна была привыкать.              – Вещи я и Генри разложили, – сказала Эмма. – Он с таким энтузиазмом это делал, ты бы видела. Доставал каждую пелёнку, разворачивал, складывал              У Реджины перехватило дыхание. Она сжала пальцы так, что ногти впились в ладони. Боль была слабой, но достаточной, чтобы не разреветься.              – Он кстати ждал тебя сегодня, – добавила та. – Но уморился в школе сегодня. Эстафета была, он бежал последний этап, и его команда выиграла. Он пришёл домой счастливый, такой гордый, а потом просто вырубился на ковре в гостиной. Один из агентов отнёс его наверх, он даже не проснулся.       Потом Эмма повернулась к Реджине. Посмотрела ей прямо в глаза – так, что невозможно было отвернуться. В её взгляде не было злости, не было упрёка. Была спокойная, твёрдая решимость.              – Джина, – сказала она, и голос её стал серьёзным, почти торжественным. – Твои дети уже вот-вот родятся. Не завтра, не послезавтра, но счёт идёт на недели. Врач говорит – до нового года. Я чувствую, что они уже готовы. Они толкаются так, будто хотят выбраться наружу и посмотреть на мир. А ты до сих пор никак не проявляешь себя как мама.              Губернатор хотела возразить. Хотела сказать, что она купила этот дом, что она выбрала каждую вещь в этой комнате, что она думает о них каждую минуту, что она готова, что она станет лучшей матерью, на которую только способна. Но слова застряли в горле. Потому что это была неправда. Дом – это не проявление. Вещи – это не забота. Думать – это не значит быть рядом. Она не была рядом.              – Я думаю, – продолжала та, не дожидаясь ответа, – что пора обучаться азам.              Миллс подняла голову. Посмотрела на неё. В глазах было непонимание.              – Чему? – переспросила она. Голос прозвучал глухо, растерянно.              Эмма кивнула на разложенные на кровати вещи.              – Первый урок будет пеленание.       Брюнетка почувствовала, как к лицу прилила кровь. Ей стало жарко, хотя в комнате было прохладно. Она опустила голову, смотрела на свои руки, лежащие на коленях. Пальцы были холодными, и она сжала их в замок, пытаясь согреть.              – Это трудно признавать, – сказала она тихо. Голос дрожал, но она не стала его сдерживать. – Но я не знаю, как это сделать. Я никогда не держала младенца на руках. Ни разу в жизни. Я не знаю, как их держать, как кормить, как купать, как пеленать. Я ничего не знаю.              Она замолчала. В комнате было тихо – так тихо, что Реджина слышала, как тикают часы в коридоре.              – Я боялась признаться, – добавила она ещё тише. – Боялась, что вы подумаете, будто мне всё равно. Но мне не всё равно. Я просто… не умею.              Она подняла голову. Посмотрела на ту. В глазах стояли слёзы, но она не вытирала их. Пусть текут. Пусть видят. Ей было всё равно.              Свон смотрела на неё. В её взгляде не было жалости. Не было презрения. Было что-то другое – что-то, чему Реджина не могла подобрать названия. Терпение. Понимание. И может быть, что-то ещё, очень маленькое, очень хрупкое, похожее на надежду.              Она протянула руку. Ладонь была открытой, пальцы чуть согнуты.              – Я научу, – сказала она.              Реджина смотрела на эту руку. На бледную кожу, на тонкие вены, которые просвечивали на запястье, на маленькую родинку между большим и указательным пальцем. Простую руку. Тёплую. Живую.              Она не взяла её сразу. Секунду, другую, третью – сидела и смотрела, не в силах пошевелиться. Потом медленно подняла свою руку.              Она села ближе. Матрас снова прогнулся под её весом. Теперь между ними не было расстояния – плечо почти касалось плеча. Реджина чувствовала тепло, исходящее от Эммы, и это тепло было сильнее, чем запах ромашки, сильнее, чем стук её собственного сердца.              – Спасибо, – сказала та.              – Не за что, – ответила Эмма. – Это только начало.              Блондинка взяла в руки пелёнку – белую, с голубыми полосками, с вышитым утёнком в углу. Держала её так, будто это было самое важное в мире, и смотрела на Реджину спокойно, терпеливо, как смотрят на ребёнка, который учится завязывать шнурки. Брюнетка слишком прямой была слишком напряжённой, и чувствовала себя неуклюжей и глупой, хотя ничего глупого ещё не произошло.              – Смотри, – сказала та, разворачивая пелёнку на кровати между ними. – Сначала расстилаешь её ромбом.              Она повернула ткань так, чтобы уголки смотрели вверх, вниз, влево и вправо. Движения её были неторопливыми, почти замедленными – живот мешал наклоняться, приходилось сидеть прямо, вытянув руки вперёд. Реджина заметила, как напряжены её плечи, как она слегка сутулится, чтобы уменьшить нагрузку. Это было непривычно – видеть Эмму такой уязвимой, такой неидеальной. Раньше она казалась собранной, сильной, способной на всё. А сейчас сидела рядом, тяжело дышала и учила её пеленать куклу.              – Верхний угол загибаешь внутрь, – та загнула край, и пелёнка превратилась в треугольник с ровной линией сверху. – Потом кладёшь ребёнка. Голова должна быть выше края, чтобы не наезжала на лицо.              Она взяла одну из кукол – ту, что в жёлтом комбинезоне, с рыжими нитяными волосами, собранными в два хвостика. Положила её на пелёнку, подвинула повыше, поправила. Ручки и ножки куклы болтались в разные стороны, безжизненно, но Эмма обращалась с ней так, будто это был живой ребёнок – осторожно, почти невесомо, придерживая головку, хотя у куклы не было шеи.              – Одну ручку прижимаешь к телу. Левый угол накидываешь и заправляешь под спинку.              Она прижала правую ручку куклы к её боку, накинула левый угол пелёнки, заправила край под куклу. Губернатор смотрела на её пальцы – как они ловко проскальзывали под ткань, как разглаживали складки, как прижимали угол, чтобы он не топорщился. У Эммы были красивые руки – не те, которые показывают в рекламе дорогих часов, а настоящие, с короткими ногтями, с едва заметными шрамами на костяшках, с тонкими венами на запястье.              – Потом вторую ручку. Правый угол накидываешь и тоже заправляешь.              Брюнетка заворожённо следила за её руками. Кукла исчезала под пелёнкой, превращаясь в аккуратный свёрток. Ткань ложилась ровно, без складок, края не топорщились.              – Нижний угол подгибаешь вверх. И заправляешь.              Эмма подогнула нижний край, заправила его в получившийся конверт. Поправила, разгладила ладонями. Кукла лежала на кровати, завёрнутая в пелёнку, похожая на маленький кокон – только голова с хвостиками и нарисованной улыбкой торчала наружу.              – Вот, – сказала она, оглядывая результат. – Ребёнок готов. Не слишком туго, не слишком свободно. Можно брать на руки, можно класть в кроватку.              Реджина смотрела на завёрнутую куклу, потом на Эмму, потом на свои руки.              – Теперь ты, – сказала Эмма, протягивая ей куклу в розовом комбинезоне и вторую пелёнку – белую, с розовыми полосками и вышитым зайчиком.              Губернатор взяла куклу. Та была лёгкой, тёплой, мягкой. Ручки и ножки болтались, голова поворачивалась. Женщина держала её перед собой и не знала, как взять правильно, куда положить руки. Ей казалось, что кукла вот-вот выскользнет и упадёт на пол, разобьёт свою нарисованную голову.              – Не бойся, – сказала Эмма. – Она не сломается.              – Я не боюсь, – сказала та, но голос дрожал, и они обе знали, что это неправда.              Она положила куклу на пелёнку. Получилось криво – голова оказалась слишком низко, почти на середине, ножки свешивались с края. Свон молча поправила, пододвинула куклу повыше. Её пальцы коснулись пальцев Реджины – случайно, но брюнетка почувствовала это прикосновение всем телом.              – Верхний угол загни, – подсказала она.              Женщина загнула верхний угол пелёнки. Получилось неровно – один край был длиннее другого.              – Ничего, – сказала Эмма. – Для первого раза сойдёт. Теперь левый угол накинь на ребёнка и заправь под спинку.              Реджина накинула левый угол. Он лёг неровно, топорщился, не хотел прилегать к кукле. Она попыталась заправить его под спину, но пальцы не слушались, пелёнка скользила, кукла ёрзала. Политик чувствовала, как потеют ладони, как сердце колотится где-то в горле. Она злилась на себя за эту неуклюжесть, за то, что не может сделать такое простое дело.              – Не торопись, – сказала Свон. – Спокойно. Представь, что это живой ребёнок. Что он чувствует твои руки.              Реджина выдохнула. Закрыла глаза на секунду. Потом открыла и попробовала снова. На этот раз левый угол лёг лучше. Она прижала его, заправила.              – Молодец, – сказала Эмма. – Теперь правый угол.              Правый лёг легче. Брюнетка накинула его, прижала, заправила.              – Нижний подогни и заправь.              Она подогнула нижний край. Потянула, заправляя под куклу. Пелёнка была мягкой, послушной, но пальцы всё равно скользили.              – Готово, – сказала она, отодвигаясь.              Эмма посмотрела на куклу. Угол топорщился, один край пелёнки торчал в сторону, кукла выглядела так, будто её замотали в спешке, а потом бросили.              – Ужасно, – сказала Миллс.              – Ужасно, – согласилась та. – Но уже лучше, чем я ожидала.              – Ты врёшь, чтобы меня утешить, – сказала Реджина, но уголки её губ дрогнули в улыбке.              – Вру, – Эмма улыбнулась в ответ. – Но только чуть-чуть.              Она взяла куклу, развернула пелёнку и снова положила всё на место.              – Давай ещё раз.              Миллс кивнула. Взяла куклу. Положила на пелёнку. Свон снова поправила – голову повыше, ножки ровнее.              – Верхний угол загибай, – сказала она, и та загнула.              – Левый накидывай.              Реджина накинула. На этот раз левый угол лёг ровно.              – Молодец. Правый.              Правый тоже лёг ровно. Женщина заправила его.              – Нижний.              Подогнула, заправила. Получилось лучше – почти аккуратно, почти как образец.              – Смотри-ка, – Эмма наклонилась, рассматривая. – Прогресс. Ещё пару раз, и ты будешь пеленать с закрытыми глазами.              – Сомневаюсь, – сказала Реджина.              – Я не сомневаюсь, – ответила Свон.              Они попробовали ещё раз. И ещё. И ещё. Реджина пеленала куклу, разворачивала, пеленала снова. Эмма поправляла, показывала, терпеливо объясняла, где заворачивать туже, а где свободнее. В какой-то момент Миллс перестала считать попытки. Руки привыкли к пелёнке, пальцы перестали дрожать, движения стали увереннее. Она поймала себя на том, что улыбается – просто так, без причины, оттого, что у неё получается.              – У тебя хорошо выходит, – сказала блондинка, когда губернатор закончила очередную попытку.              – Теперь ты врёшь точно, – сказала Реджина, но на губах у неё появилась улыбка – робкая, неуверенная, но настоящая.              – Ни капли, – сказала Эмма. – Гораздо лучше, чем в первый раз.              Она взяла третью куклу – в голубом комбинезоне, с русыми нитяными волосами, заплетёнными в косичку. Положила на пелёнку.              – А теперь попробуй сама. Без моих подсказок.              Миллс сглотнула. Посмотрела на куклу, на пелёнку, на свои руки. Взяла пелёнку. Развернула. Сложила ромбом. Загнула верхний угол. Положила куклу. Голова – выше края. Левый угол – накинуть, заправить. Правый угол – накинуть, заправить. Нижний – подогнуть, заправить.              Она отодвинулась. Посмотрела на результат.              Кукла лежала ровно, завёрнутая в пелёнку. Не идеально – один угол всё ещё топорщился, – но уже почти правильно.              – Я сделала это, – сказала та. Голос её дрожал – от гордости, от облегчения, от чего-то ещё, чему она не знала названия. Она вдруг почувствовала, что глаза защипало, и поняла, что сейчас заплачет, но сдержалась.              – Сделала, – Эмма кивнула. – Поздравляю.              Они смотрели друг на друга. В глазах Реджины стояли слёзы – не от грусти, не от боли. От чего-то тёплого, что разливалось в груди, отнимая способность говорить.              – Спасибо, – сказала она. Голос сел, и женщина не была уверена, что Свон расслышала.              – Не за что, – ответила Эмма. – Это только начало.              Она взяла присыпку с ящика в комоде – жёлтую коробку с улыбающимся мишкой на этикетке. Открыла. Внутри была белая пудра, пахнущая ромашкой и чем-то сладким, детским.              – Это пригодится, – сказала блондинка, протягивая коробку Реджине. – Чтобы кожа не мокла. Посыпаешь чуть-чуть – и подгузник.              Миллс взяла коробку. Заглянула внутрь. Пудра была белой как снег, лёгкой как пух.              – Можно понюхать, – сказала Эмма. – Приятно пахнет.              Реджина поднесла коробку к лицу. Вдохнула. Ромашка, и правда. И ещё что-то – детское, чистое, напоминающее о стиральном порошке и свежевыглаженных пелёнках. Она закрыла глаза на секунду, вдыхая глубже, позволяя запаху вернуть её в детство, в те редкие моменты, когда она чувствовала себя защищённой.              – Красиво пахнет, – сказала она.              – Понюхай ещё, – сказала Эмма, и в голосе её появились лукавые нотки.              Губернатор поднесла коробку ближе, вдохнула глубже. И в этот момент Свон легонько дунула – так, чтобы поднять пары пудры в воздух.              Белое облако взметнулось вверх, осело на лице Реджины – на лбу, на носу, на ресницах. Она замерла на секунду, не понимая, что произошло. Потом чихнула. Громко, неожиданно, так, что Эмма вздрогнула.              – Ты... – начала та, вытирая лицо рукой. Пальцы стали белыми от пудры.              Эмма смотрела на неё. Сначала с испугом – а вдруг обиделась? – но потом уголки её губ поползли вверх.              Реджина смотрела на свою руку. Потом на Эмму. Потом на коробку с пудрой, которую всё ещё держала в другой руке.              – Ты дунула, – сказала она.              – Агась, – признала та. И не выдержала – рассмеялась. Громко, заливисто, придерживая живот руками, чтобы не трястись слишком сильно.              – Ты... ты вся белая! – выдавила она сквозь смех. – Как привидение! Как мука!              Она не договорила. Реджина опустила руку в коробку, зачерпнула полную ладонь пудры и швырнула в Эмму.              Белое облако взорвалось над кроватью. Свон зажмурилась, замахала руками, но пудра уже осела на её лице, на волосах, на одежде. Она чихнула – раз, другой, третий. Чихала она смешно – звонко и быстро, как маленький зверёк.              – Джина! – крикнула она, вытирая глаза. – Ты... ты...              – Что? – спросила брюнетка, и в голосе её появились те же лукавые нотки.              Они смотрели друг на друга. Обе белые с головы до ног. У обеих слёзы текли по щекам – от смеха, от пудры, от того, что они вдруг почувствовали себя девчонками, а не взрослыми женщинами с тяжёлыми судьбами.              – Мы похожи на клоунов, – сказала Свон.              – На двух очень неудачливых клоунов, – добавила Реджина.              – Ну я посимпатичнее буду. – Блондинка сострила мордочку.              Они рассмеялись снова. Смех был лёгким, почти детским – тем, который рождается не из шуток, а из облегчения. Из того, что ничего страшного не случилось. Что они сидят на кровати, в комнате, полной пелёнок и игрушек, смеются и пачкают друг друга пудрой.              Миллс вытерла лицо. Пудра размазалась по щеке, оставив белую полосу.              – Ты выглядишь смешно, – сказала она.              – Ты тоже, – ответила Эмма.              Они замолчали. Улыбки медленно сползли с их лиц. Смех стих. Осталась только тишина – но не та, тяжёлая и давящая, которая была между ними всё это время. Другая. Тишина, в которой можно было дышать.              Реджина смотрела на Эмму. Эмма смотрела на Реджину. Они сидели близко – так близко, что Реджина видела каждую веснушку на её переносице, каждую ресницу, каждую морщинку в уголках глаз, которые появились от усталости. Видела, как блестят её глаза. Видела, как пудра осела на её губах, сделав их белыми, как будто она только что съела сахарную вату.              – Я хочу тебе кое-что рассказать, – сказала Эмма тихо. – Мой первый раз с Генри был настолько ужасен, что страшно вспоминать.              Губернатор слушала. Не перебивала. Чувствовала, как сердце постепенно успокаивается.              – Он родился ночью. В три пятнадцать. Я была одна. В роддоме была медсестра – добрая женщина, лет пятидесяти, с руками, которые помнили сотни детей. Она помогла мне родить, положила Генри мне на грудь. А потом ушла.              Эмма замолчала на секунду. Погладила живот. Реджина заметила, как дрожат её пальцы.              – На следующий день я осталась с ним вдвоём. Он лежал у меня на груди, маленький, красный, сморщенный, и смотрел на меня – не видел ещё, но смотрел. А я не знала, что делать. Я боялась пошевелиться, боялась дышать, боялась, что сломаю его, если возьму на руки неправильно.              – А потом он заплакал, – продолжала она. – Громко, требовательно. Я не знала, почему. Может быть, голодный. Может быть, мокрый. Может быть, просто хотел, чтобы его взяли. Я попыталась его покормить – не получилось. Попыталась перепеленать – у меня ничего не выходило.              – Я нажала кнопку вызова медсестры. Никто не пришёл. Нажала ещё раз. Тишина. Я крикнула – никто не ответил. И тогда я поняла, что я одна. Совсем одна. С этим маленьким существом, которое зависит только от меня.              Свон вздохнула.              – Я заплакала. Генри заплакал. Мы плакали вместе. Я держала его на руках, и у меня тряслись руки, и я боялась, что он упадёт, боялась, что я делаю что-то не так, боялась, что он меня не простит за то, что я такая неумеха.              – Но потом я взяла себя в руки. Я сказала себе: «Эмма, ты справишься. У тебя нет выбора». И я попробовала снова. И снова. И снова. Пока не получилось.              Она посмотрела на Реджину.              – Я рассказываю это не для того, чтобы ты меня жалела. А для того, чтобы ты знала – никто не рождается мамой. Все учатся. И все боятся. Это нормально.              Реджина слушала. В глазах у неё стояли слёзы, но она не вытирала их.              – Спасибо, что рассказала, – сказала она.              – Я хотела, чтобы ты помнила, – ответила та. – Что ты не одна. Что я здесь пока.       Они смотрели друг на друга. Между ними не было слов. Не было расстояния. Было только дыхание – ровное, спокойное, общее на двоих.              Губернатор не знала, кто сделал первый шаг. Может быть, она. Может быть, Эмма. Может быть, они обе – одновременно. Но через мгновение расстояние между ними исчезло.              Она почувствовала губы блонднки на своих. Мягкие, тёплые, пахнущие пудрой и ромашкой. Поцелуй был лёгким – почти невесомым, как прикосновение бабочки. Реджина чувствовала, как бьётся сердце Эммы – или это её собственное сердце билось так сильно, что она не могла различить? Она не знала.              Губернатор замерла. Сердце колотилось где-то в горле. Она не знала, что делать, – отстраниться или остаться. Но тело решило за неё. Она не отстранилась.              Эмма чуть откинулась назад. Посмотрела на неё. На её лице была улыбка – не широкая, не насмешливая, а какая-то новая, которую Реджина никогда не видела. Она обвела языком губы – облизнула их, стряхивая остатки пудры, и в этом жесте было что-то такое, от чего перехватило дыхание. Желание. Вызов. Приглашение.              Потом Эмма снова примкнула к её губам.              Поцелуй стал глубже, увереннее. Реджина почувствовала, как руки легли на её плечи, как пальцы сжались – легко, почти невесомо. Как тепло разлилось по всему телу – от губ до кончиков пальцев, от кончиков пальцев до сердца.              Она обняла ту в ответ. Осторожно, чтобы не прижать слишком сильно, не сделать больно. Одна рука легла на спину, вторая – на затылок, в волосы. Волосы Эммы были мягкими.              Они целовались страстно, жадно, как будто боялись, что это мгновение оборвётся и больше никогда не повторится. Пудра осыпалась с их лиц на покрывало, на подушки, на пелёнки. Реджина слышала, как Эмма дышит – часто, прерывисто, и понимала, что сама дышит так же. Тело дрожало.              Когда они отстранились, Миллс увидела, что та плачет. Слёзы текли по её щекам, смешиваясь с остатками пудры, оставляя влажные дорожки. Но она улыбалась.              – Ты чего? – спросила брюнетка. Голос дрожал, она сама не узнавала его.              – Не знаю, – сказала та. – Я не знаю.