Цена сделки

      

Глава 20. Крыша

      Калифорния       Кора Миллс сидела за обеденным столом и смотрела в спину уходящей дочери.              Тарелка Реджины была пуста. За неделю, что они жили вместе, женщина изучила её привычки. Раньше дочь ковырялась в еде, отодвигала овощи, оставляла половину порции. Теперь съедала всё до последней крошки, иногда просила добавки. Вес вернулся – щёки округлились, ключицы перестали выпирать из выреза халата, платья сидели свободно, но не обвисали мешком. Кожа перестала быть серой. Под глазами вместо чёрных провалов осталась лёгкая синева – как у человека, который спит достаточно, но всё ещё не высыпается.              Кора добилась этого за семь дней. Режим: подъём в половину шестого, завтрак в шесть, обед в час, ужин в девять. Тёплые ванны с морской солью перед сном. Запрет на кофе после четырёх. Разговоры ни о чём – о погоде, о новостях, о цветах в саду. Ни слова о работе. Ни слова об Малори. Ни слова о том, что произошло в Стоктоне.              Миллс подчинялась. Ела, спала, ходила на работу. Физически она пришла в норму. Но морально – нет.              Кора смотрела на дочь и не узнавала её. Внешне Реджина выглядела хорошо, даже очень. Она не узнавала её взгляд. Пустой. Отсутствующий. Брюнетка смотрела на вещи, но не видела их. Смотрела на людей, но не замечала. Кора говорила с ней за ужином – о соседской собаке, которая опять вырыла яму под её забором, о новом фильме, который все хвалят, о планах на выходные, – и Реджина кивала, отвечала односложно, но мыслями была где-то далеко. Там, куда Кора не могла достучаться.              Сейчас Миллс встала из-за стола, отнесла тарелку в раковину. Не глядя на мать, сказала: «Спасибо, было вкусно». И направилась к лестнице на второй этаж. Не попрощалась. Не сказала «спокойной ночи». Просто ушла.              Кора знала, куда она идёт. На крышу. В южную часть резиденции, туда, где было холодно и ветрено, где не было стен и потолка, где можно было смотреть в темноту и делать вид, что ты одна на всём белом свете.              Женщина обнаружила это на третий день после приезда. Тогда, в первый вечер, она поднялась наверх, толкнула дверь в южное крыло, прошла по узкому коридору с ободранными плинтусами и старой, потрескавшейся краской на стенах. Здесь пахло пылью и запустением резиденция была большой, и до южной части руки доходили редко. Дверь на крышу была открыта настежь, как будто Реджина хотела впустить туда весь холодный осенний ветер.              Губернатор стояла у парапета, прислонившись к нему бедром. На ней был тот же серый кардиган, в котором она ходила днём, незастёгнутый, с развевающимися полами. Волосы растрепал ветер, бросил на лицо, но она не убирала. Смотрела в темноту – туда, где за холмами угадывался водоём. В октябре в Сакраменто пруда не видно, только чёрное небо и редкие огни далёких ферм, но Реджина смотрела, будто ждала, что кто-то появится на горизонте.              Кора не стала её звать. Постояла в дверях, посмотрела на дочь, такую одинокую, такую потерянную – и ушла. Решила не давить. Дать время. Может, пройдёт само. Может, выплачется. Может, одумается.              Не прошло. Не выплакалась. Не одумалась.              На четвёртый вечер Кора снова поднялась на крышу, но Реджина уже ушла, оставив после себя только пустую кружку на парапете и окурок сигареты на бетонном полу. Кора собрала всё, спустилась вниз, помыла кружку, выбросила окурок. Ничего не сказала.              На пятый вечер она застала дочь на том же месте. Миллс опять курила – хотя бросила пять лет назад, после того, как врач сказал, что лёгкие уже не те. Сигарета дрожала в её пальцах, пепел падал на бетон, на её туфли, на подол сатинового платья. Кора хотела сделать замечание, но промолчала. Реджина докурила, затушила окурок о парапет – оставила чёрное пятно на сером бетоне – и ушла, не сказав ни слова.              На шестой вечер Кора не стала подниматься. Сидела в гостиной, вязала шарф – длинный, тёплый, тёмно-синий, для Реджины, которая мёрзла даже в собственной спальне. Вязала и ждала. Миллс вернулась в час ночи. Кора слышала её шаги по коридору – медленные, тяжёлые, как у человека, который нёс на плечах неподъёмный груз. Шаги замерли у двери спальни. Тишина. Потом щелчок замка. Потом снова тишина.              Сегодня седьмой вечер. Кора сидела за столом одна. Перед ней стояла тарелка с остатками рыбы, которую дочь съела всю, до костей, – Кора специально купила большую, надеялась, что дочь попросит добавки. Не попросила. Мать смотрела на пустой стул, на котором только что сидела дочь, и чувствовала, как внутри нарастает что-то – не злость, нет. Отчаяние. Тяжёлое, вязкое, как старая патока, которую не выскрести из банки.              Она не могла больше смотреть на это молчаливое разрушение. Не могла больше делать вид, что всё нормально. Не могла больше слушать шаги по коридору в час ночи и притворяться, что не слышит, как Реджина плачет в подушку.              Она подождала двадцать минут. Встала, собрала посуду со стола – тарелку Реджины, свою, вилки, ножи, бокалы из-под воды. Загрузила посудомойку. Вытерла руки льняным полотенцем с вышитыми васильками по краям, уже потёртым, но всё ещё мягким. Повесила его на крючок. Посмотрела на часы над дверью – половина девятого.              – Хватит, – сказала она вслух. Голос в пустой кухне прозвучал глухо, потерялся среди кастрюль и сковородок, которые блестели на полках под светом ламп.              Кора поднялась на второй этаж. Прошла мимо спален – двери закрыты, под одной тонкая полоска света, это комната Реджины пуста, под другой темнота, это её собственная, где горел ночник, но она не пошла туда. Толкнула дверь в южное крыло. Здесь было холодно – резиденция экономила тепло по ночам, и батареи в этой части дома не работали вовсе. Трубы стучали где-то в стенах, как зубы от холода, как её собственное сердце, которое колотилось слишком часто в последнее время. Кора накинула кардиган, который висел на перилах – свой, тёплый, шерстяной, тёмно-малиновый, с большими пуговицами, которые она когда-то купила на блошином рынке и сама пришила, – и поднялась по лестнице.              Дверь на крышу была открыта. Дочь оставляла её так, будто хотела, чтобы кто-то пришёл. Или будто ей было всё равно. Или будто она надеялась, что холодный воздух выдует из неё ту боль, которая засела внутри.              Реджина стояла на том же месте. У парапета, прислонившись бедром, руки скрещены на груди. Костюм для йоги лаймового цвета висел на плечах незастёгнутый. Волосы рассыпались по плечах, ветер поднимал их, бросал на лицо, в глаза, на губы, но она не убирала.              Кора подошла, встала рядом. Помолчала. Ветер свистел в ушах, где-то внизу хлопнула дверь гаража – кто-то из охраны менял пост, перекрикивались, потом снова тишина. Только ветер и редкое карканье вороны, которая устроилась на крыше соседнего дома и, казалось, смотрела на них со стороны, судья в чёрном плаще.              – Может быть, уже хватит себя мучить? – сказала Кора.              Реджина не повернулась. Плечи её чуть напряглись – только на секунду, потом снова расслабились. Она не ответила сразу. Смотрела в темноту, и Кора ждала. Ждала терпеливо, как ждала много раз в прошлом – когда Реджина не хотела говорить о школе, о первой любви, о разводе, о том, почему она так и не родила сама. Кора всегда умела ждать. Но сейчас терпение заканчивалось.              – Я не понимаю, о чём ты, – ответила та наконец. Голос был ровным, пустым. Кора научилась различать этот тон за неделю. Дочь пользовалась им, когда не хотела говорить. Когда хотела, чтобы её оставили в покое. Когда внутри было слишком больно, и любое слово могло открыть шлюзы, выпустить то, что она держала в себе семь дней.              – Перестань. Ты уже неделю каждый вечер торчишь на этой крыше. Смотришь в никуда. Думаешь. О чём – я догадываюсь.              – О работе.              – Врёшь.              – Не начинай, мама.              – Я не начинаю, – Кора повернулась к дочери, взяла её за плечо, развернула к себе. Реджина не противилась – она вообще почти не сопротивлялась в последние дни, как тряпичная кукла, которую ветер может покачать, но не сдвинуть с места, – но и не глядела в глаза. Смотрела куда-то в сторону, вниз, на свои руки, которые сжимали край конструкции. Ногти были коротко острижены – раньше та всегда носила длинный маникюр, красный или бордовый, под цвет помады, а теперь обкусала ногти до мяса, до крови, и Кора видела это каждый вечер, когда дочь брала вилку за ужином и пальцы её дрожали. – Я заканчиваю. Ты поела, ты поправилась, ты спишь нормально. Физически ты в порядке. Теперь надо идти дальше.              – Я иду.              – Нет, не идёшь. Ты стоишь на месте. На этой крыше. Каждый вечер. Седьмой день подряд.              – Это моё дело.              – Твоё дело – разрушать себя? – Кора повысила голос. Не сорвалась на крик – она никогда не кричала на дочь, даже когда та была подростком и доводила её до белого каления, до слёз, до желания уехать на край света. Но голос стал твёрже, жёстче, в нём появились нотки, которые брюнетка не слышала много лет. – Твоё дело – сидеть здесь и смотреть в пустоту, пока жизнь проходит мимо?              – Мама, хватит. – Голос Реджины дрогнул. В первый раз за весь разговор. Губы её задрожали, и Кора увидела это – как дочь сжала их, чтобы не расплакаться.              – Нет, не хватит. Сидней позвонила мне, потому что испугалась за тебя. Она плакала, Реджина. Я никогда не слышала, чтобы Сидней плакала. За годы, что она работает с тобой, я ни разу не видела её слез. А она плакала. И потом мисс Свон взяла слово: «Я боюсь, что она с собой что-то сделает». Я села в машину и проехала шесть часов, нарушая все правила, – шесть часов, Реджина, в моём возрасте, с моими больными коленями, – и ни разу не остановилась отдохнуть. А когда увидела тебя в тот вечер я не узнала своего ребёнка. Не узнала, слышишь? Я смотрела на тебя и видела чужую женщину. Чужую, больную, умирающую.              Та молчала. Смотрела в пол. Слезы катились по её щекам – тихо, беззвучно, как дождь по стеклу. Она не вытирала их.              – Попроси у них прощения, – сказала Кора. Голос её стал тише, мягче, в нём появилась та теплота, которую Реджина помнила с детства, когда мать утешала её после школьных обид. – У Эммы. У Сидней. Не будь упрямой. Позвони. Напиши. Приедь. Сделай хоть что-нибудь. Первый шаг. Самый маленький.              – Я ничего не буду делать, – губернатор выдернула плечо. Не грубо, но твёрдо. Отступила на шаг, положила руки на парапет, сжала холодный бетон. Он был шершавым, холодным, с мелкими трещинами, куда забилась грязь. – Меня всё устраивает.              – Тебя всё устраивает? – Кора усмехнулась. Усмешка вышла горькой, невесёлой, с привкусом той самой горечи, которая накопилась за семь дней. – Ты выглядишь так, будто у тебя внутри что-то умерло. Будто ты похоронила что-то важное и даже крест не поставила. Будто ты ходишь по комнатам и не видишь ни стен, ни окон, ни людей.              – Мама, прекрати.              – Не прекращу. Потому что я твоя мать, и я имею право говорить тебе правду. Ты можешь злиться, можешь уйти, можешь закрыться в спальне и не разговаривать со мной неделю. Можешь сделать вид, что меня здесь нет. Но я скажу. Правда в том, что ты боишься.              – Я ничего не боюсь.              – Боишься. Боишься сделать шаг. Боишься, что тебя оттолкнут. Что тебе не простят. Что скажут «нет» и закроют дверь. И вместо того, чтобы рискнуть, ты сидишь на этой крыше и делаешь вид, что тебе всё равно. Что ты сильная. Что ты справишься без них. А ты не справишься. Я вижу. Ты сильная, Реджина, но не настолько.              Миллс молчала. Смотрела в темноту, и мать видела, как дрожит её подбородок. Совсем чуть-чуть, на грани заметности. Руки побелели – она сжимала бетон так, будто хотела раскрошить его пальцами, будто он был виноват во всём.              – Сидней не бросит тебя, – продолжала Кора. Она подошла ближе, встала рядом, тоже положила руки на парапет. Бетон был холодным, шершавым, пахло пылью и ночной сыростью, где-то далеко пахло дымом – может, кто-то жёг листву. – Я знаю эту женщину. Она верная. Преданная. Ты для неё не просто работа. Не просто начальник. Она любит тебя. Как соратника. Как сестру. Как друга. Не знаю, как назвать. Но она тебя не бросит. И если ты сейчас ей позвонишь и скажешь, что сожалеешь, она не спросит, за что. Она просто скажет: «Я знаю».              Реджина молчала.              – Просто сделай шаг навстречу, – сказала та. Она взяла дочь за руку – холодную, тонкую, – сжала её в своей тёплой ладони. – Не надо сразу говорить о том, что случилось. Не надо извиняться, если не можешь. Просто позвони. Спроси, как дела. Спроси про Эмму. Про беременность. Покажи, что ты не забыла. Что ты помнишь. Что тебе не всё равно.              Брюнетка не ответила. Смотрела прямо перед собой – упрямо, как смотрела всегда, когда Кора пыталась вразумить её в детстве. Те же сжатые губы. Тот же поджатый подбородок. Те же глаза, которые видят всё, но делают вид, что ничего не замечают. В них сейчас отражались огни города – маленькие, далёкие, холодные.              Кора постояла рядом ещё минуту. Потом вздохнула – тяжело, протяжно, как выдыхают, когда понимают, что слова не работают. Что дочь не слышит. Или слышит, но не может заставить себя пошевелиться. Или может, но боится.              – Ну хорошо, – сказала та, отходя от парапета. – Не хочешь – не надо. Я не буду тебя заставлять. Сиди на своей крыше. Смотри в темноту. Делай вид, что тебе всё равно.              Она уже сделала шаг к двери, когда остановилась. Повернулась. Ветер бросил прядь седых волос ей на лицо – она убрала, заложила за ухо. Посмотрела на дочь долгим, тяжёлым взглядом.              – Но я, знаешь ли, давно хотела познакомиться с мисс Свон. С Эммой.              Реджина повернула голову. Впервые за весь разговор посмотрела на мать. Глаза её расширились – в них мелькнуло что-то, похожее на страх. Настоящий, живой страх, который Кора не видела в ней много лет.              – Что?              – Ты слышала. Я хочу познакомиться с женщиной, которая носит моих внуков. Которая осталась одна, без твоей помощи, потому что ты испугалась.              – Мама, это не...              – Это моё право, Реджина. Как бабушки. Я не собираюсь вмешиваться в ваши отношения. Не собираюсь лезть с советами. Не собираюсь говорить ей, что она должна делать. Я просто хочу посмотреть на неё. Поговорить. Убедиться, что они в безопасности. Что у Эммы есть помощь. Что дети, мои внуки, которых я ещё не видела, но уже люблю, – что с ними всё в порядке.              – Они в безопасности, – сказала губернатор. Голос её сорвался – стал выше, напряжённее, как струна, которую натянули слишком сильно.              – Откуда ты знаешь? Ты не общаешься с ней. Ты не видела её неделю. Ты даже не знаешь, как она себя чувствует. Не знаешь, всё ли хорошо с беременностью. Не знаешь, нужна ли ей помощь. Ты ничего не знаешь, потому что запретила себе знать. Закрылась в своей скорлупе и делаешь вид, что это правильно. Что ты не должна вмешиваться. Что ты не нужна им.              Миллс замолчала. Потому что мать была права. Она запретила себе звонить, писать, посылать агентов. Сказала себе – не лезь. Дай им пространство. Дай себе время остыть. И теперь сидела в неведении и делала вид, что её это устраивает. Хотя каждую ночь прокручивала в голове тот скандал. Каждое слово. Каждую интонацию. Каждую слезу на лице Эммы. Каждую деталь её квартиры, которую она разрушила своим визитом.              – Поэтому завтра, – сказала Кора, – ты поедешь и отвезёшь меня туда. В особняк. Ты знаешь адрес. Ты сама его выбирала. Ты сама обставляла комнаты. Ты сама хотела, чтобы они там жили. Значит, ты покажешь дорогу.              – Что? – Реджина выпрямилась. Глаза её расширились, в них появился испуг. Настоящий, живой испуг, которого Кора не видела в ней много лет. – Нет. Я не поеду.              – Поедешь. Ты знаешь адрес.              – Я не поеду, мама. Ты не понимаешь. Я не могу. После того, что я... после того, как она...              Она запнулась. Не смогла договорить. Слова застряли в горле – те самые, которые нельзя забрать. Кора видела, как дочь борется с собой, как сжимает зубы, чтобы не разреветься.       – Мама, прошу тебя...              – Реджина, я не прошу. Я говорю. Завтра. Выезжаем в девять утра.              – Я не поеду! – голос сорвался на крик. Ветер подхватил её слова, унёс в темноту, разбил о небо. – Ты не можешь заставить меня! Это не твоя жизнь! Не твои отношения! Не твоя ошибка!              – Поедешь. И не спорь со мной, потому что я всё равно поеду. С тобой или без тебя.              – Ты не посмеешь.              – Посмею. – Кора посмотрела на дочь сверху вниз. В её глазах не было злости. Только усталость и твёрдая, непоколебимая решимость. – Я слишком долго молчала, Реджина. Слишком долго смотрела, как ты себя разрушаешь. Слишком долго оправдывала тебя перед самой собой. Слишком долго ждала, что ты одумаешься. Хватит. Завтра в девять мы едем в особняк. Ты покажешь мне дом для Эммы. Ты познакомишь меня с ней. И ты сделаешь это, даже если мне придётся тащить тебя за руку.              Она развернулась и пошла к двери. Шаги её были твёрдыми, решительными, как у человека, который знает, что делает. На пороге она остановилась, не оборачиваясь.       Дверь закрылась. Щёлкнула задвижка.              Брюнетка осталась одна и медленно опустилась на бетонный пол. Холодный, шершавый, с мелкими трещинами, в которые забилась грязь. Поджала ноги, обхватила колени руками. Смотрела на огни города – далёкие, холодные, чужие. Плечи её дрожали – то ли от ветра, то ли от чего-то другого. Слёзы текли по щекам, она не вытирала.              Она просидела так ещё полчаса. В голове крутились обрывки мыслей. Мать. Крыша. Эмма. Генри. Особняк на холме. Комната с тремя кроватками, которую она так и не показала никому. Шторы, которые она выбирала три дня. Лампы, которые переставляла пять раз. Картины, которые развешивала сама, стоя на стремянке, потому что не доверяла рабочим.              Она перебирала в голове возможные сценарии завтрашнего дня. Как зайдёт в дом, который подготовила для Эммы. Что скажет. Как посмотрит на неё Эмма – с ненавистью, с болью, с безразличием. Каждый сценарий заканчивался плохо. В каждом она была виноватой. В каждом её отталкивали.              Потом она поднялась. Колени затекли, спина ныла – она слишком долго сидела на холодном бетоне. Пошла к дверям, держась за перила. Шаги были медленными, неуверенными, как у ребёнка, который учится ходить.              В дверях обернулась. Крыша была пустой, тёмной, ветреной. Она приходила сюда каждый вечер, потому что здесь не было стен. Потому что здесь можно было дышать. Потому что здесь никто не задавал вопросов. Но сегодня она поняла – стены не отпустят, сколько ни сиди на крыше. Они внутри. В голове. В груди. В каждом слове, которое она сказала Эмме в тот день.              Она спустилась вниз. Кора уже ушла в свою комнату – под дверью горела тонкая полоска света. Реджина постояла секунду, подняла руку, чтобы постучать. Замерла. Пальцы повисли в воздухе. Она не постучала.              Разжала кулак и пошла в свою спальню.              Легла в кровать. Не разделась. Смотрела в потолок, слушала, как тикают часы на каминной полке. Старые, дедушкины, с боем. Они били каждый час, и Реджина ненавидела их в детстве – будили по ночам. А теперь не могла заснуть без их тиканья.              Мысли вертелись. Кора. Эмма. Генри. Особняк на холме. Завтра.              Она не заметила, как уснула. Уснула сидя, в одежде, не выключив свет. Так и спала – прислонившись к изголовью, сжав в руке край одеяла.              В восемь утра Кора разбудила её стуком в дверь. Три коротких удара. Всегда три. С детства.              – Подъём! – крикнула мать. – Завтрак через пятнадцать минут. Не опаздывай.              Реджина открыла глаза. Шея затекла, спина болела, во рту было сухо. Она сидела на кровати, прислонившись к изголовью. Свет горел – она не выключила. Одежда была смята, волосы спутаны.              – Ты слышишь меня? – снова раздалось из-за двери.              – Слышу, – ответила та. Голос был хриплым, чужим.              Она встала. Пошла в ванную. Включила воду. Стояла под горячим душем долго, пока пар не затянул зеркало. Не думала ни о чём. Просто стояла, чувствуя, как горячая вода стекает по лицу, по плечам, по груди. Потом выключила. Вытерлась. Надела джинсы, белый свитер с высоким горлом. Волосы высушила феном – небрежно, кое-как. На лицо – никакой косметики. Только крем под глаза, чтобы скрыть синяки.              Кора уже сидела на кухне. На столе стояли тарелки с яичницей, тосты, кофе, апельсиновый сок. Овсянка с ягодами.              – Садись, – сказала Кора, указывая на стул. – Ешь..              Реджина села. Ела молча, без аппетита, но ела – чтобы не спорить. Кора тоже молчала. Только иногда пододвигала тосты ближе к дочери или подливала сок.              ***               Эмма проснулась от того, что солнце светило прямо в лицо.              Она не помнила, когда в последний раз просыпалась от солнечного света. В квартире в Стоктоне окна выходили на северную сторону, и даже в самые ясные дни комната оставалась серой и унылой, будто за окном всегда были сумерки. Здесь же шторы были раздвинуты неплотно, и сквозь щель пробивалась широкая золотистая полоса, которая ложилась на подушку и грела щёку. Эмма лежала с закрытыми глазами несколько минут, просто чувствуя это тепло на лице. Она не торопилась вставать. Теперь она могла себе это позволить.              Она лежала и смотрела в потолок. Высокий, с лепниной по углам – ангелочки и виноградные лозы, которые она разглядывала каждое утро уже несколько дней, каждый раз находя новые детали. Вон там, в левом углу, у ангела крыло чуть темнее. А в правом – виноградная гроздь была крупнее остальных. В Стоктоне потолок был низким, с жёлтыми разводами от протекавшей крыши, и смотреть на него было неприятно. Здесь потолок был произведением искусства. Она всё ещё не могла привыкнуть к этому – к тому, что просыпается в комнате, где всё красиво. Где ничего не скрипит, не пахнет сыростью, не требует починки. Где можно просто лежать и смотреть вверх.              Она перевернулась на бок – медленно, осторожно, подтягивая огромный живот, который последние недели жил своей собственной жизнью. Кровать была огромной. Не просто большой, а по-настоящему огромной – такой, что она могла раскинуть руки в стороны и не коснуться краёв. Матрас был идеальной жёсткости – не проваливался, но и не был каменным. Подушки – шесть штук, пуховых, в белых наволочках с вышитыми вензелями – лежали вокруг неё, как облака.              Внутри кто-то толкнулся – коротко, резко, словно говорил: «Эй, мы тут, мы с утра пораньше». Потом ещё один. Третий, видимо, спал. Она погладила живот через тонкую хлопковую футболку, в которой спала, и тихо сказала: «Доброе утро». В ответ – лёгкое шевеление. Она улыбнулась. Сама не заметила, как привыкла к этим толчкам, к этому ворочанию, к этим маленьким напоминаниям о том, что она не одна в этом теле. Сначала было страшно – каждый удар казался чем-то неправильным, тревожным. Теперь она ждала их. Если кто-то долго не шевелился, она начинала волноваться, гладила живот, уговаривала, просила отозваться. И они отзывались.              Она села в кровати, опираясь на подушки. Волосы рассыпались по плечам – светлые, выгоревшие на солнце, с тёмными корнями, которые давно пора было красить. Она не красилась. Ей было всё равно. Собрала их в высокий пучок на макушке, закрепила резинкой, которую нашла на тумбочке – чёрной, потёртой, своей, из старой квартиры. Сидней привезла все её вещи, когда они переезжали. Даже то, чему место было на помойке. Нащупала ногами тапки – пушистые, белые, похожие на двух маленьких овечек, которые Сидней купила в первый же день.              Комната была огромной. В первый день, когда Сидней привезла её сюда, Эмма стояла на пороге и не могла поверить, что это всё для неё. Площадь комнаты была такой, что в Стоктоне в ней поместилась бы вся их квартира целиком, включая коридор и ванную. Полы были из тёмного паркета, натёртого до блеска, на котором отражался свет из окна. Пол был выложен ёлочкой – старинным узором, который встречается в домах, где всё делали на совесть и на века.              В центре комнаты – кровать с резной спинкой из тёмного дерева. Спинка была высокой, почти до половины стены, с искусной резьбой – виноградные лозы переплетались с дубовыми листьями, а в самом верху, в центре, был вырезан пейзаж, который Эмма не рассматривала подробно. Балдахин из полупрозрачной ткани цвета слоновой кости свисал с карниза, закреплённого в потолке, и по утрам, когда солнечный свет проходил сквозь него, комната наполнялась золотистым свечением. Свон не просила балдахин. Он был здесь до неё. И ей казалось, что она живёт в чужом сне.              Слева от кровати – два прикроватных столика из того же тёмного дерева. На каждом – лампа с абажуром из рисовой бумаги, прикроватный коврик в бежево-серую полоску. На её столике – стопка книг, которые она взяла из библиотеки внизу, стакан воды, таблетки, телефон на зарядке. На столике рядом – старый, потрёпанный плюшевый динозавр, которого Генри никому не даёт трогать, комиксы и настольная лампа с зелёным абажуром, которую Сидней купила специально, потому что Генри сказал, что ему нравится зелёный цвет.              Справа от кровати – кресло-качалка у окна. Кресло было обито тёмно-зелёным бархатом, с высокой спинкой и подлокотниками, на которых лежали две маленькие подушки. Окно рядом было высоким, почти во всю стену, с белыми шторами, которые колыхались от лёгкого сквозняка. Эмма любила сидеть в этом кресле по вечерам, когда Генри уже спал, и смотреть на сад, где горели редкие фонари. Отсюда был виден кусочек холмов на горизонте.              В противоположной стене – встроенные шкафы от пола до потолка. Три огромные дверцы с зеркалами в деревянных рамах, в которых отражалась вся комната. Свон открыла одну из них в первый же день и ахнула – внутри было столько места, что можно было спрятать человека. Её вещи занимали одну десятую. Остальное висело пусто, ожидая. Чего – она не знала.              Над кроватью – картина в тяжёлой позолоченной раме. Пасторальный пейзаж – холмы, деревья, маленький домик у ручья. Эмма не знала, кто её написал и сколько она стоит. Она боялась спрашивать.              В углу – письменный стол из светлого дерева, с лампой на изогнутой ножке, с органайзером для ручек, с блокнотами в кожаных обложках. Это был стол для Генри, но мальчик предпочитал делать уроки внизу, на кухне, где пахло едой и где Сидней готовила ему горячий шоколад.              Пол под ногами был тёплым – подогрев, о котором она мечтала все те дни, когда её ступни леденели на холодном линолеуме в Стоктоне. Теперь она ходила босиком и наслаждалась каждым шагом.              Эмма накинула халат. Халат был тёплым, синим, из мягкой махровой ткани, с большими карманами, в которые помещались телефон и пачка крекеров. Сидней купила его в первый же день, когда Эмма пожаловалась, что в старом не застёгивается пояс. Пояс она завязала высоко, почти под грудью – по-другому не получалось из-за живота. Пошла в ванную.              Ванная была отдельной. Это всё ещё казалось ей роскошью – не ходить через всю комнату в коридор, не ждать, пока Генри освободит душ. Дверь в ванную была справа от кровати, тоже из тёмного дерева, с бронзовой ручкой в виде орлиной головы – такой же, как на главном входе в особняк, только меньше.              Внутри было просторно. Белая плитка на стенах – крупная, прямоугольная, с едва заметным голубоватым оттенком, как морская волна. Мраморный пол – бежевый с тёмными прожилками, подогреваемый, как и в спальне. Большая ванна на ножках-лапах стояла под окном с матовым стеклом, чтобы никто не мог заглянуть внутрь. На краю ванны – баночки с солью, гелем, шампунями, которые Эмма не покупала. Они появились здесь в первый же день.              Зеркало во всю стену над двумя раковинами. Гранитная столешница, на которой в идеальном порядке стояли её вещи – зубная щётка, паста, крем для лица, расчёска. Всё чужое, новое, дорогое. Свон посмотрела на себя в зеркало. Лицо округлилось, щёки стали полнее, на подбородке – небольшая сыпь, которую врач назвала «гормональной». Под глазами – синяки, которые не проходили, даже когда она спала по десять часов. Но она не выглядела несчастной. Выглядела живой.              Она умылась, почистила зубы. Нанесла крем – толстым слоем, как учила акушерка, сначала на лицо, потом на живот, грудь, бёдра. Тянуло, чесалось, кожа на животе была натянутой до блеска, просвечивала голубоватыми венками.              Вернулась в спальню. Села на край кровати. На тумбочке стояли таблетки – железо, фолиевая кислота, витамин D, кальций, и ещё какие-то БАДы, названий которых она не помнила. Высыпала их в ладонь, запила водой из хрустального стакана с золотым ободком. Стакан был тяжёлым, с толстым дном.              Она привыкала к новой реальности.              Прислуга пугала её. Когда они только приехали, Эмма вышла из машины и увидела двух женщин в белых передниках, стоящих на крыльце. Они улыбались, кланялись, говорили: «Добро пожаловать». Свон растерялась. Она не знала, как себя вести, что говорить, нужно ли с ними здороваться за руку или просто кивнуть. Она никогда не жила в домах, где есть прислуга. Генри держался за её руку и смотрел на женщин с недоверием. Но потом одна из них – молодая, с тёмной косой, улыбнулась ему и протянула леденец на палочке – красный, клубничный. Генри взял. С тех пор прислуга перестала его пугать. Он даже запомнил их имена.              Эмма боялась их до сих пор. Не потому, что они были злыми. Они были добрыми, заботливыми, всё время спрашивали, не нужно ли ей чего. Но она не привыкла, чтобы за ней ухаживали. Не привыкла, чтобы кто-то готовил ей еду, заправлял постель, стирал вещи, приносил чай в постель. Она всегда делала всё сама. И теперь чувствовала себя неловко, когда кто-то предлагал помощь. Стыдно было смотреть в глаза женщинам, которые мыли за ней посуду. Но Сидней сказала: «Привыкайте. Вы заслужили». Свон не знала, чем заслужила. Но спорить перестала.              Врачи тоже пугали её. Их было трое – акушер, терапевт, медсестра, которая приходила каждый день. Акушер был мужчиной лет пятидесяти, с седыми усами и мягкими руками. Он говорил тихо, спокойно, и от этого Эмме становилось ещё тревожнее. Терапевт – женщина в очках, с короткой стрижкой, деловая и быстрая. Медсестра – молодая, пухленькая, с веснушками на носу – приходила каждое утро в девять, слушала живот, меряла давление, брала анализы. Всё было хорошо. Всё было в порядке. Но Эмма не могла привыкнуть к тому, что врач приезжает к ней домой. Это было странно. Это было неправильно. Но она не жаловалась.              Генри обрадовался сразу. Стоял в центре своей комнаты – такой же огромной, как у неё, только с другой планировкой, – крутил головой, трогал стены, гладил письменный стол, который был выше его ростом. У него была своя кровать, своя лампа, свой шкаф, своя полка для игрушек. И окно – огромное, во всю стену, с видом на сад. Он подошёл к окну, прижался носом к стеклу и сказал: «Мам, тут сад. Настоящие угодья. И там белка! Я видел белку!»              Она попросила Сидней остаться. Это вырвалось само, неожиданно для неё самой. Они стояли в гостиной после переезда, среди коробок и пакетов, которые ещё не разобрали. Сидней держала в руках список вещей, которые нужно купить, и что-то вычёркивала. Эмма смотрела на неё и вдруг поняла, что не хочет, чтобы эта женщина уходила. Не хочет оставаться одна в этом огромном доме, где слишком много комнат и слишком тихо по ночам. «Молчунья, – сказала она. – Не бросай меня здесь одну. Пожалуйста. Останься со мной». Та замерла. Посмотрела на неё. В глазах помощницы мелькнуло что-то – удивление, может быть, радость, может быть, грусть. Потом она улыбнулась –своей редкой, тёплой улыбкой. «Конечно, не брошу, – сказала Сидней. – Я же должна отработать две недели. Пока – я с вами».              И они делили быт уже несколько дней. Сидней готовила завтраки – панкейки с кленовым сиропом, омлеты с сыром, фруктовые салаты, которые Генри называл «радугой в тарелке». Сидней водила Генри в школу и забирала, сидела с ним над домашними заданиями, помогала решать задачи про поезда, которые Эмма сама не понимала. Сидней сидела с Эммой по вечерам, когда живот болел и она не могла заснуть. Они пили чай на кухне, смотрели старые фильмы по ноутбуку, болтали о том, о сём – о книгах, о погоде, о том, каким вырастет Генри. Ни слова о Реджине. Эмма запретила. Сидней не нарушала.              Свон отдыхала. Впервые за много лет. Она не работала, не бегала по делам, не вставала в пять утра, чтобы успеть приготовить Генри в школу и при этом не опоздать на смену. Она просто жила. Вставала, когда просыпалась. Ела, когда хотела. Ходила по дому в халате и тапках, не чувствуя себя виноватой за то, что ничего не делает.              Еда была безумно вкусной. Повар – мужчина с итальянской фамилией, которую Эмма не могла выговорить, – приезжал два раза в день и готовил такие блюда, названий которых она не знала. Ризотто с белыми грибами, которое таяло во рту. Паста с морепродуктами, где креветки были такими большими, что блондинка никогда таких не видела. Запечённая рыба с овощами, от которой пахло травами и лимоном. Десерты, от которых у Генри горели глаза. Эмма ела и не могла остановиться. Пузожители требовали добавки. Она давала.              Массаж. Два раза в неделю приходила женщина по имени Мария с сильными, тёплыми руками и делала массаж спины, поясницы, ног. Эмма лежала на кушетке и стонала от удовольствия. В Стоктоне она даже не представляла, что такое возможно.              И ещё много всего. Тёплые ванны с аромамаслами. Полотенца, нагретые на батарее. Свежие цветы в вазе на её тумбочке каждое утро. Книги, которые появлялись на столике в гостиной – те, которые она когда-то упомянула, что хотела бы прочитать. Сидней запоминала. Она делала так, чтобы её жизнь стала легче. Эмма не знала, как благодарить. Молчунья говорила: «Не надо. Вы заслуживаете».              Сегодня утром дом был тихим. Эмма спустилась по лестнице, держась за перила. Лестница была широкой, из светлого дерева, с ковровой дорожкой, прибитой медными прутьями. Ступеньки не скрипели. Каждое утро она спускалась по ней осторожно, живот вперёд, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в пояснице.              На первом этаже пахло кофе и выпечкой. Откуда-то доносился смех Генри – звонкий, заливистый.              Блондинка прошла в гостиную. Комната была огромной – с высокими потолками, с лепниной, с камином, в котором по вечерам горел огонь. Два больших дивана из тёмно-синего бархата стояли друг напротив друга, между ними – низкий столик из матового стекла на металлических ножках. На столике – журналы, пульт от камина, свеча в стеклянном стакане. Кресла – два, обитые той же тканью, что и диваны, – стояли у окна, повёрнутые к саду. На полу – ковёр с длинным ворсом, бежевый, мягкий, в который утопали ступни.              Справа от входа – книжные полки. Высокие, от пола до потолка, из тёмного дерева, заставленные книгами. Не пустышками для красоты, не декоративными томами – настоящими книгами. Старыми, потрёпанными, с потёртыми корешками, с дарственными надписями на первых страницах. Эмма подходила к ним каждый день, водила пальцами по корешкам, вытаскивала наугад. Сидней сказала, что книги собирала сама Реджина. Свон не знала, что думать об этом. Просто брала с полки одну, потом другую, потом третью. Читала за завтраком, за обедом, перед сном.              Сейчас она направилась к дивану у окна – тому, который стоял в углу, подальше от двери, где было светлее. Окно рядом было высоким, почти во всю стену, с белыми шторами, которые блондинка раздвинула ещё утром. Солнце стояло уже достаточно высоко, чтобы золотить пол, но не било в глаза. Свет был мягким, рассеянным, как в комнате для медитаций.              Эмма опустилась на диван. Осторожно, спиной вперёд, подкладывая под поясницу маленькую подушку, которую Сидней оставила на подлокотнике. Вытянула ноги. Шорты – тёмные, эластичные, не жмут в талии – задрались, открывая кожу. Она их поправила. Сверху был надет светлый вязаный свитер – мягкий, почти невесомый, из тонкой шерсти. Он был великоват, свисал с плеч, но это было удобно. Она не выбирала. Просто взяла из шкафа сегодня первый.              Рядом на столике стояла кружка с чаем – керамическая, тёплая, с блюдцем, которое ни разу не пригодилось. Сидней поставила её здесь, пока Эмма спускалась. Ромашка, мёд, лимон. Свон сделала глоток. Горячо. Поставила обратно.              В руках она держала книгу — ту, которую взяла вчера перед сном, но так и не открыла. Пролог был скучным – какие-то рассуждения о медитации и осознанности, написанные сухим академическим языком. Эмма пролистала дальше, до первой главы. «Как перестать тревожиться и начать жить». Это звучало как насмешка. Но она читала. Строчка за строчкой. О том, что тревога – это не враг, а сигнал. О том, что страх можно принять, а не прятать. О том, что жизнь состоит из моментов, и важно не пропустить их.              Внутри кто-то толкнулся. Потом ещё один. Третий, видимо, проснулся следом.              – Доброе утро, – прошептала Эмма, поглаживая живот. – Тихо там. Дайте мне почитать.              В ответ – лёгкое шевеление, будто они устраивались поудобнее.              С кухни доносилось шуршание. Приглушённые голоса. Генри что-то говорил Сидней – быстро, взахлёб, как всегда, когда был чем-то увлечён. Слова было не разобрать, только интонации – взволнованные, радостные. Помощница отвечала тихо, спокойно, иногда переспрашивала. Потом снова шуршание – похожее на рвущуюся бумагу, на шуршание пакетов, на передвигаемые предметы.              Эмма отложила книгу. Прислушалась.              – Генри? – позвала она.              Голоса замолкли. Тишина. Потом Генри крикнул – звонко, счастливо:              – Я тут!              – Что вы там делаете? – спросила Свон, улыбаясь.              – Сюрприз! – крикнул мальчик.              – Какой сюрприз?              – Если я скажу, это будет не сюрприз, – голос Сидней прозвучал мягко, с улыбкой.              Эмма рассмеялась. Откинулась на спинку дивана, положила руку на живот. Внутри снова кто-то толкнулся – настойчиво, требовательно, будто хотел присоединиться к общему веселью.              В какой-то момент солнце переместилось. Теперь оно светило не в глаза, а на плечо, грело шею и щёку. Внутри кто-то мерно шевелился – успокаивающе, как маятник. Удар, пауза, удар, пауза. Эмма положила голову на подушку рядом. Веки стали тяжёлыми. Она не боролась. Закрыла глаза. Книга выскользнула из рук, упала на пол, но она не заметила. Тишина дома, мягкий диван, тепло из окна – всё слилось в одно тягучее, расслабленное состояние. Она провалилась в сон незаметно, как в тёплую воду.              Настойчивый звонок ворвался в этот сон грубо, неуместно, как чужой звук в тихой музыке.              Свон вздрогнула всем телом. Книга съехала с живота, ударилась о пол и раскрылась на середине, замялись страницы. Она моргнула несколько раз, пытаясь понять где она, вытянула затёкшую шею – голова была тяжёлой, сонной, в висках слегка стучало.              Звонок повторился. Три коротких, требовательных сигнала, от которых внутри кто-то недовольно толкнулся. Эмма положила руку на живот, успокаивая.              – Тихо, тихо, – пробормотала она сонно.              Она села, опираясь на подлокотник дивана. Ноги затекли, колени слегка подкашивались, когда она попыталась встать. Пришлось посидеть ещё минуту, растирая икры ладонями. Кровь бежала по сосудам, иголочки покалывали кожу.              – Генри? – позвала Эмма. Голос был хриплым, сонным.              Тишина. Только стрелки часов тикали на стене.              – Молчунья?              Никто не ответил.              Звонок снова – настойчивее, дольше. Кто-то нажал на кнопку и держал, не отпуская. Длинный, противный звук разнёсся по всему дому, отразился от высоких потолков, вернулся эхом. Внутри снова толкнулись – два раза подряд, сердито.              – Сейчас! Сейчас, иду! – крикнула Эмма, хотя не была уверена, что её услышат за тяжёлой дубовой дверью.              Она встала. Поправила шорты. Волосы растрепались, выбились из пучка, падали на лицо. Она убрала их рукой, но они упали снова.              Эмма пошла к входной двери. Шла медленно, держась за стены – в первые дни она постоянно натыкалась на углы, не привыкла к размерам этого дома.              Где-то в конце коридора, напротив двери в гостиную, висело зеркало в позолоченной раме – старинное, с потёртостями по краям и маленьким сколом в левом верхнем углу. Эмма мельком увидела в нём своё отражение и замерла.       – Чёрт, – прошептала та.       Она подошла к двери. Эмма всегда с трудом её открывала – приходилось налегать плечом и тянуть одновременно. Она взялась за ручку, потянула на себя, нажала плечом. Дверь поддалась с протяжным скрипом, от которого по спине пробежали мурашки.              Солнце ударило в глаза, и она прищурилась.              Первое, что она увидела, – женщину преклонных лет. Невысокую, почти на голову ниже Эммы. На женщине было тёмно-синее пальто из плотной шерсти, с большими деревянными пуговицами и широким поясом, завязанным бантом сбоку. Шарф цвета слоновой кости, аккуратно завязанный вокруг шеи, закрывал подбородок от ветра. Седые волосы были коротко стрижены, с аккуратными завитками у висков – видимо, укладка давно испробованная. Лицо – в мелких морщинах, особенно много их было вокруг глаз и губ, но глаза были молодыми, светлыми, с живым, весёлым блеском. Она улыбалась Эмме. Широко, открыто, по-доброму, как улыбаются старые знакомые, которых давно не видели.              А за её спиной, на ступеньках ниже, стояла Реджина.              На Реджине была тёмно-серая куртка из мягкой ткани, похожей на флис, с поднятым воротником, который закрывал шею до подбородка. Джинсы – синие, потёртые на коленях, не новые, не глаженые. Кроссовки – белые, но грязные, со следами утренней росы на носках. Она выглядела не как губернатор Калифорнии, не как женщина, которая привыкла к каблукам и костюмам. Она выглядела как человек, которого вытащили из дома силком и одели наспех, чтобы не замёрзла. Волосы её были распущены, но собраны в низкий хвост на затылке – несколько прядей выбились и падали на лицо. Губы она надула – так делают дети, когда их заставляют делать то, чего они не хотят, но спорить бесполезно. Руки скрещены на груди, пальцы сжаты в замок. Взгляд – исподлобья, упрямый, настороженный, холодный. Она смотрела куда-то в сторону – на дерево в саду, на небо, на свои кроссовки – куда угодно, только не на Эмму.              Свон моргнула. Потом ещё раз. Сон? Она всё ещё спала на диване, и ей снится кошмар? Она украдкой ущипнула себя за руку – больно. Не сон.              – Здравствуйте, дорогая, – сказала пожилая женщина. Голос у неё был тёплым, с лёгкой хрипотцой, которая бывает у людей, которые много говорят или много курили в молодости. – Мы заочно знакомы. Я – Кора Миллс. Мать вон той упрямицы.              Она кивнула назад, не оборачиваясь. Реджина скрестила руки плотнее и сжала челюсть.              – Я понимаю, что мы не предупреждали, – продолжала Кора, переступая с ноги на ногу на холодном крыльце. – И что вы, наверное, шокированы. Но я давно хотела с вами познакомиться. И вот – решилась. Пустите нас?              Эмма смотрела на неё, открыв рот. В голове был белый шум, как в телевизоре без сигнала. Она стояла перед бабушкой детей, которых вынашивала, в растянутом свитере, в коротких шортах, с растрёпанными волосами, сонная, без грамма косметики. И это было первое впечатление. Навсегда. Кора Миллс запомнит её именно такой – заспанной, неухоженной, похожей на подростка, который не успел собраться.              – Я... – начала та. Голос сел, превратился в хрип. Она откашлялась, прочистила горло. – Я не ждала гостей.              – Вижу, – Кора улыбнулась ещё шире, и от этой улыбки морщины вокруг её глаз собрались в лучики. – И от этого вы кажетесь ещё более настоящей. Пустите? На улице ветрено, а я в возрасте, и мои старые кости не любят холод.              Эмма сделала шаг назад. Потом другой. Пропуская.              – Заходите, – сказала она.              Кора шагнула через порог. Остановилась рядом с блондинкой, посмотрела на неё снизу вверх – пристально, внимательно, изучающе. Взгляд её скользнул по лицу, по растрёпанным волосам, по свитеру, который висел мешком, по животу. На животе она задержалась. Смотрела долго, и в глазах у неё появился влажный блеск, которого она не пыталась скрыть. Она протянула руку, но не дотронулась – остановилась в сантиметре, спросила взглядом разрешения.              – Можно? – тихо спросила Кора.              Та кивнула.              Кора положила ладонь на живот. Ладонь была тёплой, сухой, с вздутыми венами на тыльной стороне. Она не нажимала, просто держала, чувствуя. Внутри кто-то толкнулся – прямо под её ладонь. Кора вздрогнула, потом рассмеялась – тихо, счастливо.              – Здравствуйте, внучки, – сказала она шёпотом. – Бабушка пришла. Простите, что так долго.              Эмма стояла не двигаясь. Чувствовала тепло чужой руки на своём животе и не знала, что делать.              Кора убрала руку, вытерла глаза – незаметно, быстрым движением – и повернулась к двери.              – Реджина! – крикнула она, и голос её снова стал бодрым, командным. –Заходи и дверь закрой. Нечего холод в дом пускать. Застудишь моих внуков.              Губернатор, не меняя выражения лица, прошла по дорожке и перешагнула порог. Закрыла за собой дверь – не хлопнула, притворила тихо, осторожно, будто боялась разбудить кого-то. Остановилась у стены, скрестив руки на груди, и смотрела в пол. Она не подняла глаз ни на Эмму, ни на мать. Стояла как статуя.              Кора уже двинулась вперёд по коридору. Шла медленно, но уверенно, рассматривая картины на стенах, лепнину на потолке, старинное зеркало в конце. Останавливалась возле каждого предмета, разглядывала, иногда кивала, будто одобряя.              – Какой красивый дом, – сказала она, не оборачиваясь. – Реджина выбирала. Она вообще хорошо выбирает дома. Не всегда хорошо выбирает, что говорить, но недвижимость – всегда хорошо.              Блондинка пошла за ней. Шлёпала тапками по паркету, чувствуя себя неуклюжей и неловкой.              – Извините, – сказала она, догоняя Кору. – Я правда не ждала гостей. Я в таком виде... Я пойду переоденусь. Это займёт пару минут.              – Ничего страшного, – Кора махнула рукой, даже не обернувшись. – Вы выглядите прекрасно. Беременность идёт вам. Я в своей первой беременности ходила как колокольня. Башня в Пизе отдыхала. А вы – светитесь. Даже без косметики.              Эмма не знала, что на это ответить. Светится она или нет – она чувствовала себя бантиком, который прицепили на новогоднюю ёлку и забыли.              – Всё равно, – та поправила свитер, который снова сполз с плеча. – Я быстро.              – Как хотите, дорогая, – Кора наконец остановилась, повернулась к ней. – Мы пока на кухню пройдём. Мне чашечку чая не предложите? Я с утра не пила, а без чая я не человек. Говорят, в моём возрасте уже поздно пить чай, надо компоты. Но я старомодная.              – Сидней там.. должно быть. – Эмма запнулась, вспомнив, что та на кухне с Генри. – Да, конечно. Я сейчас приду.              Она развернулась и пошла к лестнице. Шла быстро, насколько позволял живот, держась за перила одной рукой, второй придерживая свитер, чтобы не съезжал. На полпути обернулась. Кора уже повернула в сторону кухни, шаркая туфлями по паркету. Реджина стояла в коридоре одна, у зеркала, и смотрела на своё отражение. Взгляд был пустым, но в нём читалось что-то – не то усталость, не то обречённость. Она не двигалась, не пыталась пройти дальше. Стояла как вкопанная.              Эмма поднялась на второй этаж, прошла в спальню, закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной, закрыла глаза.              – Что происходит, – прошептала она в тишину.              Внутри кто-то толкнулся – в ответ, как будто спрашивал: «Эй, ты в порядке?»              – Не знаю, – ответила Эмма. – Понятия не имею. Твоя бабушка пришла. В гости. Без приглашения. А твоя... мама? – она запнулась. – В общем, они обе здесь.              Внутри снова толкнулись, теперь двое, будто обсуждали новость.              Эмма отошла от двери, подошла к шкафу. Открыла дверцу. Смотрела на вешалки, на полки, на аккуратно сложенные стопки. Она выбрала то, что висело ближе всего – тёмно-серое платье из мягкого трикотажа, с длинным рукавом и завышенной талией. Оно было свободным, не обтягивало живот, но и не скрывало его – просто сидело как перчатка, подчёркивая округлость. Эмма натянула его через голову – ткань скользнула по телу, упала до колен. Села на край кровати, переобулась: вместо пушистых тапок – тёплые шерстяные носки, которые купила на рынке, светло-серые, с вышитыми птицами на щиколотках. Не айс, но лучше, чем тапки.              Она подошла к зеркалу. Расчесала волосы – быстро, кое-как, просто чтобы не торчали в разные стороны. Вынула резинку, распустила хвост, собрала снова – ниже, на затылке. Несколько прядей выбились – она не стала их убирать. На лицо – никакой косметики. Бесполезно. Она и так бледная, и синяки под глазами не скроешь, а тонального крема у неё не было.              Посмотрела в зеркало. Получше, чем было. Но ненамного. Всё равно похожа на беременную домохозяйку, которую застали врасплох.              – Ладно, – сказала она себе. – Идём. Что есть, то есть.              Она спустилась вниз.              Реджина всё ещё стояла в коридоре. Не двигалась с места. Смотрела на картину на стене – какой-то старинный портрет, женщину в чёрном платье с кружевным воротником и жемчужным ожерельем. Эмма никогда не обращала на неё внимания – висела и висела, может, чья-то прабабушка. Миллс смотрела так, будто пыталась разгадать тайну, зашифрованную в мазках масляной краски.              Эмма прошла мимо неё, не сказав ни слова. Сейчас не до неё. Потом. Может быть, потом.              Из кухни доносился голос Коры – она что-то говорила, и в голосе её слышалась та особенная, тёплая интонация, которой взрослые разговаривают с детьми, когда хотят завоевать их доверие. Никакой фальши, никакого сюсюканья. Просто спокойный, добрый разговор.              Эмма ускорила шаг. Завернула за угол, вошла в кухню.              Генри сидел за большим деревянным столом. Перед ним стояла кружка с какао – Сидней заварила ему с маршмеллоу, которые плавали белыми островками на коричневой поверхности, – и тарелка с печеньем, тем самым, которое Сидней испекла утром. Он уже успел откусить от одного печенья, и крошки были рассыпаны по столешнице, по тарелке, даже на полу. Но он не ел. Он смотрел на Кору и слушал. Слушал внимательно, с тем выражением лица, которое появлялось у него, когда учительница рассказывала что-то очень интересное, а он боялся пропустить хоть слово. Глаза его были широко открыты, голова чуть наклонена набок.              Кора сидела напротив него, на том месте, где обычно завтракала Эмма. Перед ней стояла кружка с чаем – Свон не знала, откуда она её взяла; видимо, Сидней уже успела налить. Кора держала кружку обеими руками, грея ладони, и говорила, чуть наклоняясь вперёд, как будто обращалась к равному.              Сидней стояла у плиты, застыв с полотенцем в руках. Полотенце было белым, льняным, с вышитой голубой каймой. Она не вытирала ничего, просто держала его и смотрела на гостью. В её взгляде читалось странное выражение – смесь юмора, заговора и лёгкого трепета.              – ...и тогда я сказала ему: «Сенатор, вы забываетесь. Это не ваш кабинет, это моя кухня», – Кора закончила рассказ и рассмеялась – громко, открыто, по-молодому. Генри засмеялся следом – звонко, искренне, запрокинув голову.              – А он что? – спросил мальчик, вытирая глаза краем рукава.              – А он покраснел как рак, – сказала Кора, отпивая чай.              В этот момент из коридора послышались шаги. Медленные, неуверенные, как будто человек раздумывал, идти ему или нет. Реджина появилась в дверях кухни. Она так и стояла у порога, не переступая, руки висели вдоль тела, пальцы сжаты в кулаки. Взгляд её скользнул по кухне – по Коре, по Генри, по Сидней, – и остановился на Свон.              Эмма смотрела на неё.              Никто не говорил.              Генри поднял голову, увидел Реджину. Встал со стула — не торопясь, спокойно. Подошёл к ней. Они были почти одного роста – Генри был низким для своих лет, а Реджина стояла, сутулясь, опустив плечи. Он посмотрел на неё снизу вверх, подняв бровь – точь-в-точь как иногда смотрел на Эмму, когда был чем-то недоволен. Потом, не сказав ни слова, развернулся и пошёл обратно к столу. Сел на своё место, взял печенье, откусил. Жуя, посмотрел на Кору.              – Ваша дочка не очень вежливая, – сказал он.              Кора рассмеялась. Громко, от души.              – Это ты ещё не видел её утром до кофе, – сказала она. – Это цветочки.              Сидней, которая стояла у плиты, наконец отмерла. Она положила полотенце на столешницу, поправила край скатерти, которая и так висела ровно. Потом медленно, как будто через силу, повернулась к Реджине. Посмотрела на неё. Взгляд был долгим, изучающим.              – Здравствуйте, – сказала та. Голос её был ровным, без интонации.              – Здравствуй, Сидней, – ответила Миллс тихо.              Помощница кивнула. Развернулась и пошла к выходу из кухни.              – Сидней, – позвала Реджина.              Та остановилась. Не обернулась. Стояла спиной к ней, плечи её были напряжены.              – Мы можем поговорить? – спросила та.              Сидней молчала. Секунду. Другую. Потом медленно повернулась. Посмотрела на брюнетку. В её глазах не было злости. Не было обиды. Была усталость – такая же, как у самой Реджины, только спрятанная глубже.              – Сейчас? – спросила Сидней.              – Если ты не против.              Сидней посмотрела на Кору. Та кивнула – незаметно, одними глазами.              – Ладно, – сказала та. – Пойдёмте.              Она направилась к выходу из кухни, и Реджина пошла за ней, опустив голову, как провинившийся школьник. Они вышли в коридор. Дверь на веранду открылась и закрылась – тихо, деликатно.              Реджина осталась стоять у двери, не решаясь сделать шаг вперёд. Веранда была просторной – пол из светлых досок, перила из кованого железа, несколько плетёных кресел с подушками в сине-белую полоску. В углу стоял горшок с фикусом, почти в рост человека . В воздухе пахло сыростью и увядающими листьями – октябрь вступал в свои права. Где-то вдалеке каркала ворона, и этот звук казался Реджине издевательски громким в тишине, которая повисла между ними.              Она не знала, с чего начать.              Слова застревали в горле, как кости. Она перебирала в голове десятки фраз – «прости меня», «я была не права», «ты не представляешь, как мне жаль», – но каждая казалась фальшивой, недостаточной, чужой. Она сжимала и разжимала пальцы, сцепив их в замок перед собой, и чувствовала, как ногти впиваются в кожу. Ладони вспотели. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь пульсом в висках. Она нервничала так, как не нервничала даже перед самыми важными выступлениями в Сенате. Потому что там она знала, что говорить. А здесь – не знала.              Сидней молчала. Не оборачивалась, не подгоняла, не задавала вопросов. Просто стояла у перил и ждала. Её терпение было безграничным – Миллс знала это. Та могла ждать часами, днями, если нужно. Она вообще умела ждать. Её спина была прямой, плечи – расслабленными, но брюнетка знала, что это только видимость. Сидней тоже нервничала. Просто умела это скрывать.              – Сидней, – наконец выдавила Реджина.              Голос прозвучал глухо, почти шёпотом. Ветром его отнесло в сторону, и Сидней, наверное, не расслышала. Она не повернулась. Реджина откашлялась, прочистила горло. Повторила – чуть громче, но всё ещё тихо:              – Сидней.              – Я слушаю, – ответила та, не оборачиваясь. Голос её был ровным, спокойным – как всегда. Но губернатор, знавшая её много лет, уловила в нём напряжение. Едва заметное, как трещина на стекле, которое вот-вот разлетится.              – Прости меня, – сказала та.              Слова вырвались почти без звука. Она сама не была уверена, что произнесла их вслух – скорее подумала, чем сказала. Губы шевельнулись, воздух вышел из лёгких, но звук получился таким тихим, что слился с шумом ветра. Помощница не могла его расслышать. Она не повернулась.              Сидней повернула голову. Не вся – только чуть-чуть, так, чтобы видеть ту краем глаза. Ветер трепал выбившиеся пряди её волос, бросал на лицо, но она не убирала. На щеках её играли желваки – Сидней сжимала челюсть.              – Что? – переспросила она. Не жестоко, не требовательно. Просто – не расслышала.              Реджина сглотнула.              – Прости меня, – повторила. Громче. Отчётливее. Теперь ветер не мог украсть её слова. Каждое слово давалось с трудом, как будто она вытаскивала их из глубокого колодца, обдирая горло. – Я виновата перед тобой.              Сидней повернулась. Медленно, плавно, не делая резких движений. Она прислонилась спиной к перилам, сложила руки на груди. Взгляд её был спокойным, но внимательным – она смотрела на ту так, будто видела её впервые. Или будто проверяла, настоящая ли та, кто стоит перед ней.              –Продолжайте, – повторила Сидней.              Реджина вздохнула. Глубоко, дрожаще. Пальцы её сжимались и разжимались, она не знала, куда их деть – то прятала в карманы куртки, то доставала, то сцепляла перед собой. Она провела ладонью по лицу – по лбу, по щекам, по подбородку, – будто пыталась собраться.              – Я сорвалась, – сказала она. Голос её дрожал, но она старалась держать его ровно. – Я была не в себе. Я… я загналась, Сидней. Сильно. Я не чувствовала грань. Совсем. Я перестала понимать, где заканчивается работа и начинается жизнь. Где заканчивается контроль и начинается безумие.              Она замолчала. Та молчала тоже – не перебивала, не кивала, не подбадривала. Просто ждала.              – Я оттолкнула всех, – продолжала губернатор. Голос её стал тише, но твёрже.              У неё перехватило дыхание. Она замолчала на секунду, собираясь с силами.              – Я накричала на тебя. Я сказала, что увольняю тебя. Я… – запнулась, сглотнула. – Я не имела права. Ты была единственной, кто пытался меня остановить. Единственной, кто видел, что я падаю. А я оттолкнула тебя. Сильнее всех. Не знаю, сможешь ли ты меня простить. Но я хочу, чтобы ты знала – я жалею об этом. Каждый день. Каждую минуту. Каждый раз, когда захожу в кабинет и вижу твой пустой стол.              Сидней молчала. Смотрела на Реджину долгим, тяжёлым взглядом. В её глазах не было злости – была усталость и что-то ещё, чему Реджина не могла подобрать названия. Может быть, боль. Может быть, сожаление. Может быть, надежда.              Миллс сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Теперь она стояла в двух шагах от Сидней, почти касаясь её.              – Пожалуйста, – сказала она. Голос её сорвался на шёпот, и в этом шёпоте было столько отчаяния, сколько Сидней не слышала в нём никогда. – Если ты сможешь… не уходи. Не бросай меня. Я знаю, что не заслуживаю. Знаю, что я вела себя как… я даже не знаю, как это назвать. Но без тебя я… я не справлюсь.              Она замолчала. Слова кончились.              Сидней стояла, не двигаясь. Ветер шевелил её кардиган, бросал пряди волос на лицо. Она смотрела на начальницу – на её мокрые глаза, на дрожащие губы, на руки, которые тряслись мелкой дрожью. И в какой-то момент её лицо смягчилось. Не сразу – сначала чуть дрогнули уголки губ, потом расслабились плечи, потом взгляд стал теплее.              – Вы не перестаёте меня удивлять, – сказала Сидней тихо.              Брюнетка замерла.              – Каждый раз что-то новое, – продолжала Сидней, качая головой. – Я работаю с вами столько лет, думаю, что знаю вас уже вдоль и поперёк. А вы каждый раз находите способ меня удивить. То договор с сенаторами в три часа ночи. То внезапный визит к беременной девушке. То… это.              Она замолчала на секунду, собираясь с мыслями.              – Вы меня тоже извините, – сказала Сидней. – Если я попалась вам под горячую руку. Если сделала что-то не так. Если переступила какую-то границу. Но я… я должна была. Её безопасность была на первом месте. Даже если от вас. Особенно от вас.              Миллс опустила голову. Смотрела в пол, на доски веранды, на свои кроссовки, на которых засохла грязь – ещё со вчерашнего дня, она не чистила их.              – Я понимаю, – сказала она тихо. – Ты была права. Ты всегда была права. Просто я… я не хотела этого слышать. Я хотела, чтобы кто-то сказал мне, что я всё делаю правильно. А ты говорила правду. И я злилась на тебя за это. Глупо. Как ребёнок.              Она помолчала. Потом подняла голову. Посмотрела на Сидней. Глаза её были красными, но слёзы она сдерживала – сжимала челюсть, глотала, дышала глубоко и ровно.              – Сидней, – сказала она. – Я…              Она не договорила. Вместо слов протянула руку. Робко, неуверенно – так протягивают руку дети, которые боятся, что их отвергнут. Ладонь была открытой, пальцы чуть дрожали. Реджина смотрела на эту свою руку, на её бледную кожу, на тонкие вены, на обкусанные ногти – она обкусывала их в последние недели, сама не замечая. И у неё было такое чувство, будто она стоит на краю пропасти и ждёт, ухватятся за её руку или нет.              Сидней посмотрела на протянутую ладонь. Молчала. Секунду. Две. Три. Миллс уже начала думать, что она откажется, что опустит руку, что никогда не сможет вернуть доверие этой женщины, которая была с ней дольше, чем кто-либо.              Но Сидней не взяла её за руку.              Вместо этого она шагнула вперёд и обняла Реджину.              Крепко, прижимая к себе одной рукой за плечи, другой – за затылок. Та замерла на секунду, не веря, что это происходит. Тело её было напряжённым, как струна. Но потом – медленно, осторожно – она позволила себе расслабиться. Опустила голову на плечо Сидней. Закрыла глаза. Плечи её дрожали.              Сидней не говорила ничего. Просто держала её. Гладила по волосам свободной рукой – легонько, успокаивающе, как гладят испуганного ребёнка. Реджина чувствовала тепло её тела, запах её духов – что-то цветочное, лёгкое, не назойливое. И в этом тепле, в этом запахе, в этом молчании она наконец позволила себе то, что не позволяла неделю – выдохнуть. Просто выдохнуть. Без страха, без вины, без давящей тяжести на груди.              Они стояли так несколько минут. Ветер стих. Ворона улетела. Где-то в доме слышались приглушённые голоса – Кора что-то рассказывала Генри, и мальчик смеялся. Обычные, мирные звуки.              Реджина отстранилась первой. Вытерла глаза тыльной стороной ладони – быстро, будто стыдясь слёз. Сидней сделала вид, что ничего не заметила.              – Спасибо, – сказала Реджина. Голос её был хриплым, осипшим от сдерживаемых рыданий. – Спасибо тебе. За то, что перевезла её сюда. За то, что позаботилась о Генри. За то, что не бросила. За всё.              – Это моя работа, – ответила Сидней просто.              – Нет, – Губернатор покачала головой. – Это больше, чем работа. Ты знаешь.              Сидней промолчала. Опустила глаза, поправила край кардигана – машинально, не глядя. Брюнетка видела, как дрожат её руки. Сидней тоже держалась – всё это время, все эти дни. Держалась, чтобы не развалиться.        Как она тут? – спросила Реджина. – Как Эмма?              Та подняла голову. Посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом.              – Тяжело привыкает, – сказала она. – Дом большой, людей много, всё чужое. Ей страшно. Но она старается. Ради Генри. Ради малышей.              Реджина кивнула. Сжала губы.              – Но так легко, как со мной, вы не отделаетесь, – продолжала Сидней. Голос её стал твёрже, строже. – Вы сильно её обидели. Очень сильно. Она не забыла. И прощать не собирается. По крайней мере, не сейчас.              – Я знаю, – тихо сказала женщина. – Но не знаю, как это исправить, – сказала она. – Я не знаю, что сказать. Как подойти. Она смотрит на меня так, будто я чужая. И я… я не могу её за это винить.              – Ничего не говорите, — сказала Сидней. – Пока. Делайте. Она не верит словам. Она привыкла к словам. Ей нужны поступки.              – Какие?              – Не знаю, – Сидней покачала головой. – Но вы узнаете. Если будете рядом. Если не сбежите. Если не закроетесь в своей резиденции и не будете ждать, что всё рассосётся само.              Губернатор кивнула. Вдохнула. Выдохнула.              – Я попробую, – сказала она. – Я не знаю, получится ли. Но я попробую.