Цена сделки

      

Глава 23. Удар

      Калифорния              Реджина Миллс сидела на краю своей кровати в спальне резиденции. Она не ложилась. Она знала, что сон не придёт. Не сегодня. Не в эту ночь. Не в эту неделю. Она сидела неподвижно уже почти час, глядя в тёмное окно, за которым шёл дождь – холодный, осенний, бесконечный. Капли стекали по стеклу, искажая огни местности, превращая их в расплывчатые жёлтые пятна. Она смотрела на них, но не видела. Её взгляд был устремлён внутрь, в ту тёмную комнату собственного сознания, где эхом отдавались голоса, которых она боялась больше всего на свете.              На ней была шёлковая пижама, темно-ягодная, с кружевными манжетами и глубоким V-образным вырезом. Итальянский шёлк, купленный в Милане три года назад. Реджина носила эту пижаму редко – она была для тех ночей, когда она чувствовала себя женщиной, у которой всё хорошо. Женщиной, которая спит спокойно. Которая не ждёт звонков посреди ночи. Которая не вскакивает с кровати по первому же звуку телефона и не мчится через весь город под дождём, чтобы отвезти крендельки, чай или плед. Она помнила тот день в Милане: солнечный, ветреный, она была там с делегацией, между встречами забежала в бутик на Виа Монтенаполеоне. Продавщица, высокая брюнетка с идеальным маникюром, убеждала её, что этот цвет идеально подходит к её типу кожи. Миллс тогда купила две пижамы: эту и вторую, чёрную, с кружевом. Чёрную она носила чаще.              Её волосы, обычно уложенные в безупречную причёску, были распущены и слегка влажными после душа, который она приняла два часа назад, надеясь, что горячая вода смоет хотя бы часть тревоги. Она не смыла. Вода стекала по её плечам, по спине, но тревога осталась – въелась в кожу, в мышцы, в каждую клетку тела. Она чувствовала её как физический вес, как камень на груди, который мешал дышать полной грудью. Она сидела, обхватив себя руками, и смотрела на телефон, лежащий на тумбочке. Чёрный, безликий, беззвучный. Он молчал. Но она знала – он зазвонит. Он зазвучит, потому что Эмма Свон не умела спать по ночам. Эмма Свон не умела просить о помощи прямо. Она просила через вещи. Она просила молча, и Реджина каждый раз слышала этот беззвучный крик. И каждый раз она срывалась с места, бросала всё, забывала о работе, о рейтингах, о Харрисе, о том, что её мир рушится. Она ехала. Она всегда ехала. Потому что если бы не ехала – то не знала, зачем вообще вставать по утрам.              Всё было плохо. Харрис набирал обороты. Она видела его ролики – они мелькали в новостях, в социальных сетях, на билбордах вдоль трасс. Он был везде: улыбающийся, белозубый, с идеально зачёсанными волосами, с этим его фирменным жестом – потиранием рук, когда он говорил о «возвращении Калифорнии к истокам». Он пожимал руки фермерам, гладил по головам детей, обещал вернуть Калифорнии её душу. И люди верили. Рейтинги падали. Сначала медленно, потом быстрее. Каждое утро Маркос приносил ей новые цифры, и каждое утро они были хуже предыдущих.              – Губернатор, – говорил он, раскладывая перед ней распечатки на полированном столе в Капитолии, – нам нужно что-то делать. Люди хотят видеть вас. Не просто на совещаниях, не просто с подписанными документами. Они хотят видеть вас эмоциональной. Они хотят видеть вас женщиной. Они хотят видеть вас человеком.              – Я не буду притворяться, Маркос, – отвечала она, даже не поднимая глаз от бумаг. – Я не умею.              – Тогда хотя бы попытайтесь. Съездите в детский дом. Погладьте ребёнка по голове. Это же не сложно.              Она поднимала на него взгляд – холодный, стальной, тот самый взгляд, который заставлял замолкать даже самых опытных политиков.              – Я не буду использовать детей для рейтингов, – сказала она. И это было правдой. Она хотела просто работать – погружаться в цифры, в отчёты, в бесконечные совещания, которые заполняли её дни. Она хотела забыться в работе, как делала всегда. Но работа больше не спасала. Ничто не спасало. Даже виски, который она иногда позволяла себе перед сном, уже не помогал. Он просто делал её более сонной, но Морфей не приходил. Она лежала в кровати, смотрела в потолок и слушала, как бьётся её сердце. Оно билось громко. Слишком быстро. Настойчиво.       В этот раз телефон завибрировал в два часа ночи. Реджина не вздрогнула – она ждала этого. Она взяла трубку, поднесла к уху. Экран телефона осветил её лицо холодным голубым светом, выхватив из темноты острые скулы, тени под глазами, плотно сжатые губы. Она смотрела на своё отражение в тёмном стекле окна и видела там женщину, которую не узнавала. Женщину с потухшим взглядом. Женщину, которая боялась. Которая боялась потерять всё: и власть, и Эмму, и ту маленькую искру, которая ещё теплилась где-то в её душе. Последний год она вообще потеряла себя.              – Да, – сказала она. Голос был хриплым, чужим.              – Губернатор, – голос Сидней был ровным, но в нём слышалась та самая усталость, которую она никогда не показывала на людях. – Мисс Свон просит вас приехать. Немедленно.              Реджина закрыла глаза. Она слышала этот голос семь ночей подряд. Каждую ночь он был разным: иногда уставшим, иногда раздражённым, иногда почти умоляющим. Но всегда – одинаково безнадёжным.              – Что на этот раз? – спросила она, хотя уже знала ответ. Она знала, что Свон придумает что-то новое. Что-то, что заставит её снова встать, надеть куртку, сесть в машину и ехать через ночной город.              – Она хочет краску, – сказала Сидней.              Брюнетка молчала.              – Сидней, – сказала она, и голос её стал ровным, ледяным, тем самым голосом, которым она отдавала приказы в Капитолии. – Ты уверена?              – Да.              – Окей. Купи всю краску, которая есть в магазине ближайшем. И привези её в особняк.              Сидней молчала несколько секунд. Когда она заговорила, её голос был осторожным. Она явно пыталась осмыслить сказанное, представить себе логистику этого безумного приказа.              – Всю краску?              – Всю, – повторила Реджина. – Все банки. Все цвета. Все размеры. Ты поняла меня, Сидней? Всё, что есть.              – Губернатор, там будет несколько десятков банок…              – Мне всё равно. Пусть запакуют.              Она положила трубку, не дожидаясь ответа. Она не хотела слышать возражений. Она не хотела слышать, что это глупо, что это бессмысленно, что это не имеет никакого практического смысла. Она знала всё это.              Она встала с кровати. Её ноги, босые, ступили на холодный деревянный пол. Она почувствовала, как холод поднимается от ступней вверх, по ногам, по позвоночнику, проникает в каждую клетку. Она накинула куртку поверх пижамы, не застегивая её. Просто накинула, как накидывают плащ перед выходом в сад. Она не стала переодеваться. Не стала причёсываться. Не стала наносить макияж.              Она натянула кроссовки на босу ногу.              Она вышла из дома. Дождь уже почти стих, только редкие капли падали на лицо, холодные, освежающие. Ночной воздух был пропитан влагой и запахом мокрого асфальта. Она вдохнула его полной грудью и почувствовала, как лёгкие наполнились прохладой. Это было приятно. Это было живительно. Она села в машину, завела двигатель. Двигатель заурчал, мягко, привычно. Она выехала с подъездной дорожки и направилась в сторону особняка. Город спал. Улицы были пусты, только редкие фары такси мелькали вдалеке. Она ехала по мокрой дороге, и свет фонарей отражался в лужах, создавая иллюзию огней на воде.              Только при подъезде она заметила Сидней с фургоном. Машина была большой, белой, с логотипом строительного магазина на боку. Реджина притормозила, прищурилась. Агент, молодой парень с короткой стрижкой, стоял у задней двери фургона и проверял что-то в планшете. Увидев её машину, он выпрямился и махнул рукой.              Она остановилась рядом. Опустила стекло.              – Губернатор, – сказала помощница , слегка наклонив голову. – Что смогли.              Она посмотрела на фургон. Внутри, сквозь полупрозрачные стенки, она видела штабеля банок. Жёлтые, синие, зелёные, белые. Десятки банок. Сотни. Они были аккуратно упакованы, переложены картонными прокладками, чтобы не гремели.              – Хорошо, – сказала Реджина. – Оставьте их здесь. У входа.              – Все? – переспросил агент, удивлённо подняв бровь.              – Все. Я разберусь.              Она вышла из машины. Холодный ветер ударил в лицо, взъерошил волосы. Она не обратила на это внимания. Она подошла к входной двери особняка, подняла руку, но не постучала. Она просто стояла. Смотрела на дверь. Слушала тишину за ней.              Она не знала, сколько прошло времени. Минута. Две. Десять. Она потеряла счёт. Но когда дверь наконец открылась, она увидела Эмму. Та стояла в дверном проёме. На ней была старая футболка, растянутая, с выцветшим принтом, и спортивные штаны и свитер. Волосы её были собраны в небрежный пучок, и несколько прядей выбились, обрамляя лицо. Лицо было бледным, почти прозрачным в тусклом свете лампы, под глазами залегли тени – глубокие, тёмные, свидетельствующие о долгих ночах без сна. Она выглядела так же устало, как чувствовала себя Реджина. Может быть, даже хуже.              Она стояла на пороге, опираясь рукой на дверной косяк. Её беременный живот был огромным – большим, круглым, напряжённым, выпирающим под старым мягким свитером. Она держалась за косяк так, будто без этой опоры могла упасть. Её пальцы были белыми от напряжения. Она смотрела на брюнетку, на банку в её руках, и в её взгляде была такая смесь усталости и благодарности, что у Реджины сжалось сердце.              – Спасибо, – сказала та. Голос её был тихим, хриплым, почти беззвучным. Она не подняла глаз. Она просто смотрела на банку в своих руках, на засохшие капли краски на крышке, на потёртую этикетку. И потом она начала закрывать дверь.              Миллс смотрела, как дверь медленно прикрывается. Она видела, как свет из прихожей сужается, превращаясь в тонкую полоску, как лицо Эммы исчезает за деревом, как остаётся только щель, через которую она видит кусочек тёмного коридора. Потому что это была расплата. За то утро, когда она ушла, не попрощавшись. За все те дни, когда она молчала. За страх, который она не могла преодолеть.              Но сегодня она чувствовала, что что-то внутри неё лопается.              Когда дверь почти закрылась, когда осталась только тонкая щель, Реджина сделала то, чего не делала никогда. Она толкнула дверь плечом. Дверь распахнулась с глухим стуком – дерево ударилось о стену прихожей, звякнула вешалка, с полки упал какой-то пустяк. Свон отступила на шаг, её глаза расширились от удивления.              – Я привезла краску.. Давай занесу.       – Да какая краска, Джина! – выкрикнула та. – Твои дети меня замучили!       – Что? – переспросила она, и голос её дрогнул.              – Они не дают мне спать! – блондинка провела рукой по волосам, отбрасывая их с лица. – Я перепробовала всё. Тёплая ванна – они только активнее пинаются. Чай – они, кажется, любят чай, потому что после него начинают танцевать. Прогулки – я хожу по комнате кругами, как зверь в клетке, а они всё равно не успокаиваются. Музыка – я включала ту, что мы слушали в Стоктоне. Они немного затихали, но потом снова начинали. Я даже пела им, Реджина. Я, которая никогда не умела петь, стояла перед зеркалом и пела колыбельные. И ничего. Ничего не помогает.              Она покачала головой, и её глаза наполнились слезами. Она не плакала – она просто стояла, смотрела на ту, и слёзы текли по её щекам, смешиваясь с усталостью.              – Я не знаю, что делать, Джина. Я уже всё перепробовала. Они не слушают меня. Они хотят только одного. Они хотят, чтобы ты была рядом. Они чувствуют, что ты – их мама. И они не успокоятся, пока ты не скажешь им, что всё хорошо.              Реджина смотрела на неё, слушала, и внутри неё что-то менялось. Злость уходила, уступая место чему-то другому. Теплу. Нежности. Она чувствовала это так остро, что на секунду перехватило дыхание. Она видела, как Эмма устала. Видела, как она борется. Видела, как она держится из последних сил, чтобы не развалиться на части. И вдруг она поняла: Эмма не злится на неё. Эмма не хочет её оттолкнуть. Эмма просто боится. Боится, что брюнетка уйдёт. Боится, что останется одна с этой бесконечной ночью и этими тремя маленькими бунтарями в животе.              – А что ты пробовала ещё? – спросила Миллс, и её голос стал мягче, почти шёпотом.              – Всё, – покачала головой Свон. – Всё, что могла придумать. Они просто не успокаиваются. Они не дают мне покоя. Я думала, если ты приедешь, они успокоятся. Но нет. Они всё равно шевелятся. Они чувствуют тебя, Реджина. Они знают, что ты рядом. Но они не успокаиваются. Они хотят большего. Они хотят, чтобы ты была здесь, а не просто стояла на пороге.              Она повернулась и пошла к лестнице, ведущей на второй этаж. Шла медленно, держась за перила, переступая с ноги на ногу. Живот был огромным, и каждый шаг давался с трудом. Она выглядела так, будто несла на себе весь мир. Реджина пошла за ней.              Подъём на второй этаж занял целый процесс. Реджина смотрела, как Эмма переставляет ноги, как её пальцы сжимают деревянные перила, как она тяжело дышит, останавливаясь на каждой ступеньке, чтобы перевести дыхание. Она слышала, как та дышит – тяжело, прерывисто. Она видела, как её плечи опущены, как она сгибается под тяжестью своего тела. На второй ступеньке блондинка остановилась, чтобы перевести дух. На пятой она замерла на несколько секунд, прижав руку к животу, и Миллс услышала, как она прошептала: «Тихо, тихо, я знаю, я знаю». На восьмой она пошатнулась, и брюнетка инстинктивно шагнула вперёд, чтобы поддержать её, но та покачала головой и продолжила подниматься.              В коридоре на втором этаже горел тусклый ночник, отбрасывая жёлтые тени на стены. Они прошли мимо закрытых дверей, мимо картин, которые Реджина помнила с прошлых визитов, и остановились у двери в комнату блондинки. Свон прошла к кровати и села.              – Я больше не могу, – сказала она тихо, и в её голосе слышались слёзы.       – Что я могу сделать? – спросила она, и её голос дрогнул.              Эмма подняла на неё глаза. В них была такая усталость, такое отчаяние, что у Реджины на мгновение перехватило дыхание. Она видела эту усталость каждую ночь, когда приезжала. Но сейчас она была острее. Сейчас она была почти осязаемой.              – Поговори с ними, – сказала Эмма.              Миллс замерла. Слова повисли в воздухе, тяжёлые и странные. Она смотрела на девушку, пытаясь понять, не шутит ли она. Но лицо Эммы было серьёзным. Абсолютно серьёзным.              – Что? – переспросила она, и в её голосе послышалось неверие.              – Поговори с ними, – повторила та. – Они тебя слышат. Может быть, они просто хотят, чтобы ты сказала им что-нибудь.              Реджина смотрела на неё, не веря своим ушам. Она чувствовала себя глупо. Она чувствовала себя абсурдно. Она, губернатор Калифорнии, женщина, которая управляла штатом, которая принимала законы, которая встречалась с президентами и министрами, стояла в детской и слушала, как беременная девушка просит её поговорить с её животом.              – Ты серьёзно? – спросила она, и в её голосе послышалась ирония.              – Абсолютно, – ответила та. – Я никогда не была серьёзнее.              – Эмма, это абсурд. Это безумно. Я не могу стоять на коленях перед твоим животом и говорить с нерождёнными детьми. Это… это за гранью.              – Мне всё равно, – сказала та, и её голос дрогнул. – Если это поможет им успокоиться, я готова на всё. Даже на это. Ты не понимаешь, Реджина. Ты не знаешь, что это такое – когда внутри тебя шевелится кто-то, кого ты не можешь успокоить. Когда ты слышишь их, чувствуешь их, но не можешь помочь им. Они бьются внутри меня, они хотят вырваться, они хотят быть с тобой. И я не могу им этого дать, потому что ты не рядом.              Это было безумно. Это было смешно. Но она видела взгляд Эммы – в нём была такая усталость, такое отчаяние, такая мольба, что она не могла отказать. Она не могла уйти. Она не могла оставить её одну с этой болью, с этим страхом, с этой безысходностью.              Она медленно подошла к кровати, опустилась на колени прямо перед девушкой. Шёлк пижамы коснулся ковра, она не обратила на это внимания. Она чувствовала, как влажная ткань прилипает к коже, как холод ковра проникает сквозь тонкую ткань, но она не чувствовала холода. Она чувствовала только тепло, исходящее от Эммы, от её живота, от тех троих, что ворочались внутри.              Она положила руки на живот, чувствуя, как под ладонями кто-то шевелится. Движения были сильными, почти агрессивными – дети пинались, вертелись, не желали успокаиваться. Реджина чувствовала каждый толчок, каждое движение, и это ощущение было странным, почти нереальным. Она чувствовала их. Она чувствовала их жизнь. Она чувствовала, как они бьются, как они протестуют, как они требуют её внимания.              – Эй, – сказала она тихо, чувствуя себя нелепо. – Вы там?              Толчок. Короткий, сильный, прямо под её ладонью. Реджина вздрогнула, но не убрала руки. Она смотрела на живот, на свою ладонь, лежащую на нём, и чувствовала, как внутри неё поднимается что-то тёплое.              – Я не знаю, что вам сказать, – продолжила она. – Я не умею говорить с детьми. Это глупо. Это странно. Но я здесь.              Ещё один толчок. Теперь сильнее. Реджина перевела взгляд на Эмму. Та смотрела на неё – на её лицо, на её руки, лежащие на животе, – и в глазах её стояли слёзы. Но это были не слёзы боли. Это были слёзы облегчения.              – Продолжай, – прошептала она. – Они слушают. Они тебя слышат. Пожалуйста, продолжай.              Реджина сглотнула. Она чувствовала себя дурой. Но она продолжала. Она говорила тихо, почти шёпотом, и её голос был мягким, тёплым, таким, каким она не говорила ни с кем много лет.              – Вы там хулиганите? – сказала она, и в её голосе послышалась лёгкая улыбка. – Мешаете Эмме спать. Она устала. Она и так много делает для вас. Вы могли бы быть немного добрее.              Толчок. Потом ещё один. Дети ворочались, будто пытались устроиться поудобнее. Реджина чувствовала, как они двигаются под её ладонями, как они реагируют на её голос. Это было невероятно. Это было волшебно.              – Я не знаю, что вам ещё сказать, – сказала Миллс, и её голос стал мягче, почти нежным. – Я не знаю, буду ли я хорошей матерью. Я не знаю, как это делать. Но я здесь. Вы можете на меня рассчитывать.              Она говорила, и сама не заметила, как прошло пять минут. Она говорила о том, как страшно ей было, когда она узнала о беременности. О том, как она боялась, что не справится. О том, как она хотела их, ещё до того, как они появились. О том, как она боялась потерять их. О том, как она их любила, даже не видя их. Она говорила о Стоктоне, о том, как она мечтала о семье, о доме, о детях, которые будут бегать по коридорам и смеяться. Она говорила о своих страхах, о своих надеждах, о своих мечтах. Она говорила так, будто они уже были здесь, будто они уже слышали её, будто они уже были частью её жизни.              Толчки стали тише. Дети успокаивались. Брюнетка чувствовала это под ладонями – как они затихают, как движение становится плавным. Она чувствовала, как они слушают её голос, как они узнают его, как они доверяют ему. Это было что-то , что она не могла объяснить словами.       – Они успокоились, – прошептала она.              Миллс подняла голову. Она смотрела на Эмму, и её губы растянулись в улыбку. Лёгкую, тёплую, почти счастливую.              – Правда? – спросила она.              – Да, – сказала Эмма.              Миллс засмеялась. Тихо, но искренне. Реджина снова повернулась к животу. Она продолжала говорить.       – Я устала, – прошептала та.              Миллс подняла на неё глаза.              – Ложись, – сказала она. – Давай лёжа.              Эмма медленно опустилась на подушки, и Реджина легла рядом с ней на кровать. Они лежали на боку, лицом друг к другу. Реджина положила руку на живот Эммы, и та накрыла её своей ладонью.       Губернатор не ответила. Она смотрела на Эмму, на её усталое лицо, на её закрытые глаза, и чувствовала, как её собственное дыхание становится глубже. Она чувствовала тепло руки Эммы на своей, тепло её тела рядом, и усталость, наконец, накрывала её.              Она закрыла глаза и позволила себе провалиться в сон, чувствуя, как дети в животе Эммы спят спокойно, впервые за много дней.              А за окном стихал дождь.              ***              Реджина Миллс проснулась от того, что кто-то стоял рядом с кроватью и смотрел на неё. Она открыла глаза и увидела Генри. Мальчик стоял в дверях комнаты блондинки, прислонившись плечом к косяку, сложив руки на груди. Он смотрел на неё с тем выражением, которое бывает у подростков, когда они хотят казаться старше, чем есть. Свет из коридора падал на его лицо, выхватывая острые скулы, которые становились всё более мужскими. Мальчик же почти догнал её ростом.              – Я давно тебя не видел, – сказал он ровным голосом. – Мама сказала, что если ты не проснёшься к десяти, мы начнём без тебя.              Губернатор села на кровати, поправила сбившуюся шёлковую пижаму. Голова была ясной, тело – непривычно отдохнувшим. Она не помнила, когда в последний раз спала так хорошо. Не было ни привычной тяжести в плечах, ни тупой боли в пояснице, ни того липкого чувства тревоги, которое обычно сопровождало её пробуждение. Вместо этого было лёгкое, почти забытое ощущение покоя. Она потянулась, чувствуя, как хрустят суставы, и с удивлением поняла, что улыбается.              – Который час? – спросила она, хотя уже знала ответ. Ей просто хотелось услышать его голос ещё раз, этот взрослеющий, ломающийся голос её сына.              – Половина десятого, – ответил Генри. – Мама внизу, а повар готовит завтрак. Она сказала, что если хочешь есть, тебе лучше спуститься сейчас. И ещё добавила, что если ты не придёшь, она съест всё сама, но я думаю, она шутит.              Он развернулся и вышел из комнаты, не дожидаясь ответа. Реджина слышала его шаги по лестнице – уверенные, спокойные, без той детской торопливости, которая бывает у маленьких детей. Его шаги стали глубже, тяжелее, как у взрослого. Она смотрела на дверной проём, где он только что стоял, и чувствовала, как внутри неё разливается что-то тёплое и горькое одновременно.              Она встала с кровати и подошла к окну. За стеклом было солнечное утро. Дождь, который шёл всю ночь, закончился, и небо было чистым, голубым, без единого облачка. Солнечный свет заливал сад, делая его ярким и зелёным, несмотря на осень. Капли дождя всё ещё блестели на листьях деревьев, на траве, на крыше веранды, и они сверкали в утреннем свете, как тысячи маленьких бриллиантов.       Быстро привела себя в порядок. Открыв шкаф, позаимствовала у Эммы джинсы и борцовку. Она провела пальцами по волосам, пытаясь уложить их, но они были слишком спутанными после сна. Она собрала их в низкий пучок, оставив несколько прядей обрамлять лицо. В зеркале на стене она увидела своё отражение – женщину без макияжа, в пижаме, с лёгким румянцем на щеках. Она выглядела живой. Она выглядела настоящей. Она не видела себя такой уже много лет.              Спустилась вниз, и запах еды ударил в нос – тёплый, домашний, обещающий. Запах омлета с сыром, запах свежезаваренного чая, запах хлеба, который кто-то, должно быть, поставила в тостер. Реджина остановилась на нижней ступеньке и просто стояла, вдыхая этот запах, чувствуя, как он заполняет её лёгкие, как он согревает её изнутри.              Эмма стояла у холодильника, в мешковатом костюме вязанном цвета мускусной дыни. Рукава были закатаны до локтей, открывая её предплечья. Волосы её были собраны в небрежный хвост, и несколько прядей выбились, падая на щёки. Она что-то искала, сосредоточенно нахмурившись, и Миллс заметила, как она слегка пританцовывает, напевая что-то под нос. Её живот, огромный, круглый, упирался в край полки, и она то и дело отодвигалась, чтобы не касаться холодной поверхности. Она выглядела уставшей, но счастливой.              Услышав шаги, Эмма обернулась. Её лицо осветилось улыбкой – тёплой, настоящей, той самой улыбкой, которую Реджина так любила и так редко видела в последнее время.              – Доброе утро, – сказала она. – Выспалась? – сказала с улыбкой, узнавая одежду.              Губернатор кивнула, проходя на кухню. Пол под её босыми ногами был тёплым, и она чувствовала, как это тепло поднимается по ногам, согревая всё тело.              – Да, – сказала она. – Ни разу не просыпалась. Даже не слышала, как ты вставала.              – Я старалась не шуметь, – сказала та, возвращаясь к поиску. – Ты выглядела такой уставшей. Я подумала, что тебе нужен отдых.              – Спасибо, – сказала та тихо.              Свон махнула рукой в сторону стола.              – Садись, – сказала она. – Сейчас поешь.              На столе уже стояла тарелка с нарезанными фруктами – яблоки, груши, виноград, киви, аккуратно разложенные в форме цветка. Рядом стоял свежевыжатый яблочный сок в высоком стакане, с кубиками льда, которые уже начали таять, и большой чайник с горячей водой.              Генри сидел за столом с книгой в руках – что-то по школьной программе, судя по обложке, томик Марка Твена с потёртыми краями. Он поднял голову, когда Реджина села напротив, и Миллс заметила, что он смотрит на неё с любопытством, изучающе, как смотрят на человека, которого не видели долгое время и пытаются понять, что в нём изменилось. Его взгляд скользнул по её лицу, по её волосам, по её одежде, и он слегка улыбнулся – той лёгкой, сдержанной улыбкой, которую он научился прятать за подростковой серьёзностью.              – Ты скоро уезжаешь? – спросил он прямо. В его голосе не было угрозы или вызова, только любопытство. Ему действительно было важно знать.              Реджина замерла на секунду, обдумывая ответ. Она могла бы сказать «да», потому что у неё действительно были дела, которые она не могла откладывать. Но она не хотела. Она не хотела уезжать. Она хотела остаться здесь, в этом запахе омлета, в этом солнечном свете, в этой тишине, которая была наполнена домашним теплом. Она хотела остаться с ними. С Генри. С Эммой. С теми маленькими бунтарями, которые спали в животе и которые, казалось, ждали её возвращения.              – Не знаю, – честно ответила она. – Я не планировала уезжать. Но...              Генри посмотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то – удивление, радость, надежда. Он быстро спрятал это за привычной маской серьёзности, но та заметила. Она всегда замечала его эмоции, даже когда он пытался их скрыть.              – Хорошо, – сказал он ровно, но в его голосе послышалась та самая детская нотка, которую он пытался заглушить. – Тогда я пойду доделаю домашнее задание. А вы пока завтракайте.              Он закрыл книгу и вышел из кухни, но перед дверью обернулся.              – Мам, – сказал он, глядя на Эмму, – ты обещала, что мы проведём время вместе.              – Будем, – ответила та. – Как только доделаешь уроки.              Генри кивнул и вышел. Реджина слышала, как он поднимается по лестнице, перескакивая через ступеньку. И она улыбнулась.              Помощница поставила перед губернатором тарелку с омлетом – золотистым, пушистым, с расплавленным сыром и зеленью. Та вдохнула аромат и почувствовала, как желудок урчит от голода.              – Спасибо, – сказала она, беря вилку.              Эмма села напротив неё, с чашкой чая в руках. Она смотрела на ту с лёгкой улыбкой, и в её глазах было что-то тёплое и спокойное.              – Мы хотели сегодня остаться дома, – сказала она. – Генри хочет печь печенье. Я хочу почитать. И, может быть, мы просто будем сидеть и смотреть фильмы. Если ты хочешь, можешь остаться.              Та смотрела на неё, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое, почти забытое. Она чувствовала себя нужной. Она чувствовала себя частью этого дома. Она чувствовала, что это – её место.              – Я хочу, – сказала она. – Я напишу Сидней, что задержусь.              Они завтракали в тишине, но это была тишина, которая не давила. Это была тишина, которая была наполнена звуками – звоном вилок, шумом чайника, пением птиц за окном. Реджина чувствовала, как каждый кусочек омлета согревает её, как каждый глоток сока наполняет её энергией. Она чувствовала себя живой. Она чувствовала себя дома.              После завтрака они перешли в гостиную. Комната была залита солнечным светом, который просачивался сквозь большие окна, падая на диван, на ковёр, на книжные полки. Пылинки танцевали в воздухе, и Миллс смотрела на них, чувствуя, как спокойствие заполняет её целиком. Эмма села на диван, положив ноги на пуфик, и Реджина села рядом. Они говорили о том, о сём – о книгах, о музыке, о том, как изменилась погода за ночь, о том, что Генри собирается делать после школы. Они говорили о том, о чём говорят люди, которым не нужно притворяться. О том, о чём говорят люди, которые чувствуют себя в безопасности.              Брюнетка заметила, как блондинка положила руку на свой живот, и внутри что-то шевельнулось – лёгкий толчок, почти незаметный. Реджина перевела взгляд на живот Эммы, и в этот момент дети снова шевельнулись – сильнее, настойчивее.              – Они проснулись, – сказала та.              Свон улыбнулась.              – Да, – сказала она. – Они всегда просыпаются после завтрака. Кажется, они любят есть так же сильно, как я.              – Можно? – спросила Реджина, протягивая руку.              Свон кивнула, и брюнетка осторожно положила ладонь на её живот. Под её рукой снова произошло движение – лёгкое, тёплое, почти невесомое. Реджина чувствовала, как бьются сердца. Она чувствовала, как три маленьких человека шевелятся под её ладонью, узнавая её.              – Привет, – сказала она тихо. – Вы уже проснулись? Вы слышите меня?              Дети затихли. Как будто прислушивались.              Та улыбнулась.       Эмма смотрела на неё и улыбалась. В её глазах стояли слёзы, но она не плакала. Она просто смотрела, как Миллс говорит с её животом, как она касается его, как она с ним разговаривает, и в её глазах была такая любовь, что Реджина почувствовала, как её сердце сжимается.              Генри спустился через час. Он подошёл к дивану и сел рядом с ними, на ковёр, положив подбородок на диван. Он смотрел на них с любопытством, и на его лице появилась лёгкая улыбка.              – Я закончил, – сказал он. – Что теперь?              – Не знаю, – сказала Эмма. – Может быть, посмотрим что-нибудь?              – «Звёздные войны»? – спросил Генри с надеждой.              – Мы их уже смотрели.              – И что? Они классные.              Реджина улыбнулась.              – Почему бы и нет? – сказала она.              Мальчик включил фильм, и они устроились на диване. Реджина сидела в центре, Генри прижался к её плечу с одной стороны, и Эмма положила голову ей на плечо с другой. Они смотрели фильм в тишине, и губернатор чувствовала тепло их тел, слышала их дыхание, чувствовала, как их руки касаются её рук.              Это было просто. Это было хорошо. Реджина чувствовала, как напряжение уходит из её плеч, как тревога исчезает, как страх, который она носила с собой столько лет, постепенно тает. Она чувствовала, что она там, где должна быть. Дома.              Они смотрели фильм до обеда. Генри комментировал каждую сцену, спорил с героями, кричал на экран, когда кто-то делал глупость. Эмма смеялась его комментариям, иногда подкалывала его, иногда защищала героев. Реджина сидела между ними и слушала их голоса – голоса её семьи. И она не хотела, чтобы этот момент заканчивался.              Далее кто-то упомянул про монополию. Генри тут же отозвался, что у них нет шансов против него. Но к концу игры брюнетка стала главным монополистом, Генри не понимал как это могло произойти, а Эмма смеялась над ними.              К вечеру они поужинали. Генри помог накрыть на стол, Эмма попросила приготовить суп, Реджина нарезала хлеб. Они ели, разговаривали, смеялись. Генри рассказывал о школе, о друзьях, о своих учителях, которые его бесили. Блондинка слушала с улыбкой, иногда вставляя комментарии. Миллс просто слушала. Она слушала и чувствовала, как тепло разливается внутри неё.              После ужина Генри ушёл в свою комнату, сказав, что хочет почитать перед сном. Реджина и Эмма остались одни в гостиной. За окном темнело, и тёплый свет лампы делал комнату уютной. Блондинка сидела на диване, положив руки на живот, и Реджина сидела рядом.              – Тебе пора? – спросила Эмма.              Брюнетка посмотрела на неё. Она не хотела уезжать. Она хотела остаться здесь, в этом доме, в этом тепле, в этой тишине, которая была наполнена любовью.              – Наверное.              Эмма улыбнулась.              – Тогда оставайся.       Она осталась. И, когда она наконец легла в гостевой спальне, она уснула после продолжительного сеанса обнимашек и поцелуев. – без сновидений, без кошмаров. Просто глубокий, спокойный сон.              Утром она проснулась с чувством, что всё будет хорошо. Она не знала, откуда пришло это чувство, но оно было.       ***              Реджина Миллс въехала в ворота резиденции ровно в девять утра. Солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы залить парадную аллею тёплым золотистым светом, но воздух всё ещё был прохладным – осеннее утро давало о себе знать. Она вышла из машины, чувствуя, как лёгкость, которая сопровождала её всю дорогу от особняка, медленно сменяется привычной собранностью. Она возвращалась в свою жизнь. В свою работу. В свои обязанности.              Она остановилась на мгновение у входа, вдыхая утренний воздух. Пахло мокрой листвой и землёй – вчерашний дождь оставил после себя свежесть, которая всегда бывает после долгой ночи. Где-то вдалеке пели птицы, и Миллс поймала себя на том, что улыбается.              В прихожей её встретила Сидней. Помощница стояла у вешалки с планшетом в руках, уже полностью готовая к дню. На ней был пихтовый брючный костюм из тонкой шерсти – жакет с острыми плечами и прямыми лацканами, брюки -бананы. Чёрная шёлковая блуза с высоким воротом была застёгнута на все пуговицы, и единственным украшением служила тонкая золотая цепочка на шее. Волосы, как всегда, были собраны в безупречный пучок на затылке – ни одной выбившейся пряди, ни одной небрежной детали. На ногах – чёрные ботфорты на среднем каблуке, в которых она могла провести весь день без усталости. Реджина всегда восхищалась этой её способностью – выглядеть так, будто она только что вышла из салона, даже если они работали восемнадцать часов подряд.               – Мне нужно переодеться. Что по плану?              Сидней уже открыла планшет, пролистывая расписание. Её пальцы бегали по экрану с привычной скоростью, и Реджина видела, как она быстро оценивает каждую запись.              – В десять – выезд в школу в Ист-Сакраменто. Открытие нового спортивного комплекса. Выступление, перерезание ленточки, общение с учениками. Примерно час.              – Хорошо.              – В двенадцать – встреча с главой департамента транспорта по поводу ремонта моста через Сакраменто-Ривер. Они хотят согласовать дополнительное финансирование. Говорят, что старый проект не учитывал сезонные колебания уровня воды.              – У них есть обоснование?              – Да. Я отправила вам документы на планшет. Инженерные расчёты, сметы, альтернативные варианты. Они просят восемь миллионов сверх бюджета.              – Прочитаю в машине.              – В два – инспекция нового центра для бездомных в центре города. Открытие после реконструкции. Ваше присутствие ожидается. Там будут журналисты, местные активисты, несколько спонсоров. Нужно будет сказать несколько слов.              – Я буду.              – В четыре – пресс-конференция по поводу программы поддержки малого бизнеса. Короткая, на пятнадцать минут. Основные тезисы я отправила вам вчера вечером.              – Принято.              – И в шесть – ужин с сенаторами. Неофициальный. Будут обсуждать региональный вопрос. Присутствие обязательно.              Реджина кивнула, мысленно отмечая каждую встречу.              – Насыщенный день, – сказала она.              – Да, – согласилась Сидней, убирая планшет. – Я подготовила всю документацию. Заказала кофе – он будет в машине. И лёгкий перекус, если проголодаетесь. Сегодня будет мало времени на обед.              – Спасибо, — сказала та, направляясь к лестнице.              Гардеробная встретила её знакомым запахом дорогих тканей и деревянных вешалок. Она подошла к центральному шкафу, где она в начале недели уже развесила несколько комплектов на выбор. Каждый из них был идеально отглажен, каждое плечико висело на одинаковом расстоянии от другого. Реджина провела пальцами по тканям, оценивая варианты.              На первом плечике висел костюм тёмно-голубого цвета, почти чёрного – жакет с мягкими плечами и приталенным силуэтом, брюки прямого кроя с идеальной стрелкой. Ткань была плотной, матовой, без единого блика, приятной на ощупь. К нему – простая белая блуза с круглым вырезом, без воротника, и чёрные туфли-лодочки на низком каблуке. Реджина провела пальцами по ткани, оценивая. Подходит для официальных встреч, но не слишком строго. Она могла бы носить его весь день, и он бы не выглядел слишком формальным для школы или центра для бездомных.              Второй вариант был более деловым – антрацитовый костюм-двойка с юбкой-карандаш, жакет с острыми лацканами и двумя рядами пуговиц, кремовая блуза с бантом у горла, туфли на высоком каблуке. Слишком формально для школы и центра бездомных. Она представила себя в этом костюме, стоящей на трибуне перед детьми, и почувствовала, что это будет выглядеть отстранённо, почти холодно.              Третий вариант был более расслабленным – шерстяное платье цвета насыщенного виски, длиной чуть выше колена, с поясом на талии и рукавами три четверти. Элегантно, но слишком «вечерне». Она отложила его для ужина.              Она выбрала первый. Он был строгим, но не давящим. Он говорил о компетентности, но не о недосягаемости. Она быстро переоделась: блуза, брюки, жакет. Ткань приятно касалась кожи, и Реджина на мгновение замерла, чувствуя, как профессиональная броня снова облегает её тело. Волосы распустила. Она смотрела на себя в зеркало и видела губернатора. Собранного. Неуязвимого. Но внутри всё ещё теплилось то чувство из особняка.              На лицо – минимальный макияж: тональный крем, который скрывал лёгкую усталость, тушь, подчёркивающая глаза, и помада нейтрального оттенка – что-то между розовым и бежевым. В ушах – маленькие жемчужные гвоздики. На запястье – часы «Cartier» с крокодильим ремешком. Она посмотрела на себя в зеркало – в полный рост, оценивая каждую деталь. Губернатор Миллс. Собранная. Готовая.              Через двадцать минут она уже сидела на заднем сиденье чёрного внедорожника, просматривая документы на планшете, пока Сидней перебирала бумаги рядом с ней. Та уже успела сделать несколько звонков и проверить расписание.              – Школа в Ист-Сакраменто, – сказала Сидней, пролистывая что-то на планшете. – Новый спортивный комплекс. Деньги выделены из резервного фонда на образование. Два года строительства. Открытие сегодня. Ваша речь – три минуты. Основные тезисы: важность спорта для развития детей, поддержка местных инициатив, инвестиции в будущее. Я отправила вам финальный вариант.              Реджина кивнула, пробегая глазами по тексту на экране.              – Хорошо, – сказала она. – Я готова.              Она откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза на секунду, чувствуя, как утренняя лёгкость медленно уступает место привычной сосредоточенности. Она прокручивала в голове тезисы, вспоминала цифры, планировала ответы на возможные вопросы. Это был её мир. Она знала его. Она умела в нём жить.       Школа встретила их шумом и яркими красками. Дети стояли на улице, выстроившись в неровные ряды – кто-то держал флажки, кто-то плакаты с надписями «Спасибо, губернатор!», кто-то просто прыгал на месте от нетерпения. Учителя пытались их организовать, но это удавалось с трудом. Директор – полноватая женщина в синем костюме с красным шарфом и дубленке, с короткими седыми волосами и добрыми глазами – встретила их у входа, нервно поправляя очки. Её руки слегка дрожали, и Реджина заметила, как она сжимает и разжимает пальцы.              – Губернатор, мы так рады, что вы приехали! – сказала она, пожимая руку политика обеими руками. – Дети готовились целую неделю. Они очень ждали. Они даже выучили стихи. Я надеюсь, вы не против, если они выступят.              Реджина улыбнулась той самой улыбкой, которую она приберегала для публичных мероприятий – тёплой, искренней, доступной.              – Я тоже рада быть здесь, – сказала она. – И я с удовольствием послушаю стихи.              Они прошли к новому спортивному комплексу – большому, светлому зданию из стекла и бетона, которое выглядело совершенно новым и современным. Рядом стоял почётный караул из старшеклассников в белых рубашках и тёмных брюках, куртках. Дети махали флагами, и ветер подхватывал их, заставляя полотнища ярко трепетать на солнце.              Брюнетка вышла на небольшую трибуну, установленную перед входом. Микрофон уже был включён, и она чувствовала на себе взгляды сотен детей, учителей и местных журналистов. Она говорила о спорте, о здоровье, о том, что каждый ребёнок заслуживает возможность развиваться. Она сказала, что гордится тем, что Калифорния инвестирует в будущее. Слова были правильными, отточенными, как всегда. Но в этот раз она чувствовала их иначе – не как заученный текст, а как что-то, во что она верила. Она смотрела в глаза детей, видела их восторг, их надежду, их веру в то, что взрослые делают мир лучше. И она хотела оправдать эту веру.              Она перерезала красную ленточку под аплодисменты, и дети побежали в новый спортзал, визжа от восторга. Реджина стояла, глядя на них, и чувствовала, как улыбка сама появляется на её лице.              Сидней стояла рядом, держа планшет, и тихо сказала:              – Хорошо получилось.              – Да, – ответила губернатор. – Я тоже так думаю.              В машине она успела выпить кофе и просмотреть документы по мосту. Цифры были серьёзными, и она чувствовала, как голова начинает слегка гудеть от объёма информации.              ***              Следующая встреча была с главой департамента транспорта. Они сидели в конференц-зале Капитолия за длинным полированным столом, и Реджина слушала, как грузный мужчина с седыми бровями и красным лицом объяснял, почему ремонт моста через Сакраменто-Ривер требует дополнительных восьми миллионов долларов. Он говорил громко, уверенно, размахивая руками. Брюнетка задавала вопросы, проверяла цифры, заставляла его обосновывать каждую цифру. Она была жёсткой, но не агрессивной. Она знала, что бюджет ограничен, и каждый доллар должен быть потрачен с умом. Она заставляла его пересчитывать смету трижды, и каждый раз находила неточности.              В конце концов они пришли к компромиссу – половина суммы из резервного фонда, половина из перераспределения средств с других проектов. Глава департамента ушёл довольный, но уставший. Сидней сделала пометки в планшете.              – Сработано, – сказала Сидней, закрывая планшет.              – Это моя работа, – ответила Реджина, чувствуя лёгкую головную боль от напряжения.              В два часа они были в центре Сакраменто, у нового центра для бездомных. Здание было старым, но его только что отремонтировали – свежая краска на стенах, новые окна, блестящие металлические перила на лестнице. Внутри пахло деревом, краской и моющими средствами. Директор центра – высокий, худой мужчина с усталыми глазами, глубокими морщинами вокруг рта и доброй, ободряющей улыбкой – провёл их по зданию, показывая спальные комнаты, кухню, душевые. Всё было чистым, аккуратным, функциональным.              – Мы можем разместить до пятидесяти человек, – говорил он, открывая дверь в спальню. – Полный пансион. Юридическая помощь, медицинский пункт, психолог. Всё, что нужно, чтобы человек встал на ноги. Мы уже приняли первых жильцов – пятнадцать человек. Все они получили временное жильё и помощь в поиске работы.              Реджина слушала, задавала вопросы, смотрела на людей, которые уже жили здесь – кто-то сидел в общей гостиной и читал книгу, кто-то разговаривал с психологом, кто-то просто пил чай и смотрел в окно. Она видела их лица – уставшие, исхудавшие, но с лёгкой надеждой в глазах. И чувствовала, что это важно. Что она делает правильные вещи.              Она вышла из центра, чувствуя лёгкую усталость, но и удовлетворение. День был продуктивным. Она делала то, ради чего её выбрали.              В четыре часа была пресс-конференция. Она стояла за трибуной перед журналистами, отвечая на вопросы о программе поддержки малого бизнеса. Говорила о грантах, о налоговых льготах, о том, что Калифорния должна оставаться местом, где предприниматели могут развиваться. Она была спокойной, уверенной. Вопросы были стандартными – ничего неожиданного. Она чувствовала, как усталость медленно накатывает, но держалась профессионально. Вопросы про Харриса старалась игнорировать.              ***              Вечером был ужин с сенаторами. В частном зале элитного ресторана, за длинным столом, накрытым белой скатертью с серебряными приборами и хрустальными бокалами. Реджина сидела во главе стола, слушала разговоры о бюджете, о политике, о том, как распределить средства на следующий год в регионы. Она пила минеральную воду, почти не прикасаясь к еде – аппетита не было, и чувствовала, как голова начинает слегка кружиться от долгого дня.              К девяти вечера она вернулась в Капитолий. Она сидела за массивным дубовым столом, перед ней лежали стопки бумаг – отчёты, письма, проекты законов. Она подписывала, ставила резолюции, делала пометки на полях. Это была та работа, которую никто не видел, но которая была необходима. Она привыкла к ней. Она почти любила её – эту тишину, этот порядок, эту возможность сосредоточиться на чём-то конкретном.              В кабинете было тихо – только тикали настенные часы да шуршали страницы под её рукой.              Она взяла ручку, собираясь поставить подпись внизу страницы, как вдруг в дверь постучали. Три резких, коротких удара. Не дежурный стук заместителя. Не вежливое постукивание секретаря. Кто-то стучал так, будто от этого зависела жизнь. Каждый удар отдавался эхом в тишине кабинета, и Реджина почувствовала, как внутри неё шевельнулось что-то тревожное.              – Войдите, – сказала она, поднимая голову.              Дверь распахнулась, и в кабинет ворвались двое. Сидней – без своего привычного плана, с широко раскрытыми глазами, с планшетом, который она сжимала так, что костяшки побелели.       Маркос стоял рядом с ней. Его серый костюм был помят, галстук сбился набок, волосы растрёпаны. Он выглядел так, будто бежал через весь Капитолий, и его дыхание было прерывистым. В руках он держал папку, которую забыл открыть, и его пальцы сжимали её так сильно, что бумага помялась.              – Что случилось? – спросила Реджина, вставая из-за стола. Она почувствовала, как внутри неё нарастает холод. Тот самый холод, который она чувствовала перед каждым крупным кризисом. Но сейчас он был сильнее. Острее. Она чувствовала его в груди, в горле, в кончиках пальцев.              – У нас проблемы, – сказал Маркос, и его голос дрожал. – Вы должны это увидеть. Немедленно.              Сидней уже подошла к телевизору, висевшему на стене напротив стола. Это был большой плазменный экран, который обычно использовался для видеоконференций и презентаций. Она включила его без звука, потом быстро нашла пульт и сделала громче. На экране шло политическое ток-шоу. Популярный канал, вечерний прайм-тайм, те самые часы, когда миллионы людей сидят у экранов.              Реджина узнала канал. «CNN» – один из самых влиятельных новостных каналов в стране. Программа называлась «Anderson Cooper 360°» – ток-шоу, которое смотрели миллионы американцев каждый вечер. Ведущий, Андерсон Купер, был известен своей репутацией жёсткого интервьюера, который не боялся задавать неудобные вопросы. Он брал интервью у президентов, сенаторов, губернаторов. И сейчас он сидел в студии, в своём неизменном тёмно-сером костюме, с квадратной челюстью и голосом, который мог убедить кого угодно в чём угодно. Его седые волосы были аккуратно уложены, а глаза смотрели в камеру с той смесью любопытства и серьёзности, которая делала его программы такими популярными.              Он улыбался, но улыбка была напряжённой, как у человека, который знает, что сейчас произойдёт что-то важное. Реджина видела его лицо, видела, как он слегка наклоняется вперёд, как его глаза горят предвкушением. Он знал, что у него в студии сенсация. Он знал, что этот выпуск станет самым рейтинговым за последние годы.              – Мы продолжаем нашу программу, – говорил ведущий, глядя в камеру. – И сегодня у нас в гостях особый гость. Тот, чьё имя в последние недели звучит всё чаще. Тот, кто, по мнению многих, может стать следующим губернатором Калифорнии. Я говорю о Джеймсе Харрисе. Добрый вечер, мистер Харрис.              Камера взяла крупный план. Джеймс Харрис сидел в кресле напротив ведущего. На нём был светло-коричневый костюм, с синей рубашкой и строгим галстуком. Никаких блёклых цветов. Никаких вычурных деталей. Он выглядел серьёзным, собранным, почти скорбным. Улыбка, которая обычно не сходила с его лица, исчезла. Он смотрел в камеру с выражением человека, который собирается сказать что-то важное. Его глаза были холодными, расчётливыми, и Реджина почувствовала, как внутри неё всё сжимается.              – Добрый вечер, – сказал он, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который контролирует ситуацию. Он говорил так, будто знал, что зрители смотрят на него с замиранием сердца.              Миллс стояла у стола, вцепившись пальцами в край, и чувствовала, как внутри неё нарастает холод. Она знала этот взгляд. Она видела его раньше. Это был взгляд человека, который собирается нанести удар. Взгляд хищника, который наконец загнал добычу в угол. Она видела этот взгляд на его лице на протяжении всей кампании, но сейчас он был другим. Сейчас он был уверенным. Триумфальным.              – Мистер Харрис, – продолжал ведущий, – в последние недели вы много говорили о губернаторе Миллс. О её политике, о её решениях, о её отношении к семье. Но сегодня, как я понимаю, у вас есть кое-что ещё. Что-то, что вы хотите сказать нашим зрителям. Что-то, что может изменить ход вашей кампании. Я слышал, что у вас есть сенсационные новости.              Харрис кивнул. Медленно, почти торжественно. Он сделал паузу, давая зрителям возможность прочувствовать важность момента. Он посмотрел в камеру, потом на ведущего, потом снова в камеру.              – Да, – сказал он. – Я хочу сказать правду. Ту правду, которую губернатор Миллс пыталась скрыть. Ту правду, которую её команда тщательно прятала от общественности. Правду, которую она отрицала. Правду, которая изменит то, как вы смотрите на неё.              Реджина почувствовала, как кровь отливает от лица. Она смотрела на экран, не в силах оторваться. Её сердце билось где-то в горле, и она слышала, как стучит кровь в ушах. Она чувствовала, как Сидней и Маркос смотрят на неё, ожидая реакции, но она не могла оторвать взгляд от экрана.              – Я устал молчать, – продолжал Харрис. – Я устал смотреть, как люди, которые доверяют губернатору, живут во лжи. Я устал видеть, как Калифорнию возглавляет человек, который не может быть честным даже с собственной семьёй. Человек, который использует свою власть для того, чтобы запугивать и манипулировать. Человек, который предал тех, кто был рядом с ней.              Он сделал паузу. Глаза его смотрели прямо в камеру, в миллионы глаз, которые смотрели на него в этот момент. Он смотрел так, будто обращался к каждому зрителю лично. В его голосе слышалась искренность, которую он так хорошо умел имитировать.              – Поэтому я попросил прийти в студию человека, который может рассказать правду, – сказал он. – Человека, который знает губернатора Миллс лучше, чем кто-либо. Человека, который пострадал от её лжи и манипуляций. Человека, который был с ней в самых близких отношениях и который может рассказать, что на самом деле происходит за закрытыми дверями. Я прошу войти Малори Картер.              Реджина подскочила на месте.              – Что?! – вырвалось у неё. Она не узнала свой голос. Он был хриплым, почти чужим, как будто принадлежал кому-то другому.              Она смотрела на экран, не веря своим глазам. В студию вошла Малори Картер. Её бывшая жена. В простом чёрном платье, без украшений, с бледным лицом и глазами, которые смотрели на мир с той смесью страха и решимости, которую Реджина знала слишком хорошо. Она выглядела старше, чем в последний раз, когда Реджина видела её. Глубже морщины вокруг глаз, тени под ними, более тонкие губы. Она выглядела так, будто несла на себе тяжесть лет. Волосы, собранные в строгий пучок, были такими же бледно-блондинистые, как и раньше. Рядом с ней шёл Роберт Картер – высокий, сухопарый, в идеально сидящем костюме с галстуком в ромб. Его лицо было каменным. Он смотрел прямо на камеру, не моргая, и в его глазах была та же холодная решимость, что и у Харриса. Он держал руку на плече дочери, и этот жест выглядел как поддержка, как защита.              – Чёрт, – прошептала Реджина.              Сидней и Маркос стояли рядом, не говоря ни слова. Они смотрели на экран, зная, что сейчас произойдёт что-то, что изменит всё. Они знали, что этот момент станет поворотным в их жизни. Они знали, что после этого уже не будет пути назад. Реджина видела, как побелели лица её команды, как они сжали руки, как они замерли, ожидая удара.              Ведущий подождал, пока Малори и её отец сядут в кресла, и повернулся к камере с выражением торжественной серьёзности. Он смотрел так, будто присутствовал при историческом событии, и его голос стал ниже, почти торжественным.              – Миссис Картер, – сказал он. – Вы были замужем за губернатором Миллс несколько лет. Вы знаете её лучше, чем кто-либо. Почему вы решили прийти сегодня и сделать заявление? Что заставило вас заговорить именно сейчас?              Малори посмотрела в камеру. Её губы дрожали, но голос был твёрдым. Она сжимала руки на коленях, и Реджина видела, как побелели её костяшки. Она перевела дыхание, собираясь с мыслями. Но всё было игрой. Миллс видела огонёк наслаждения от этого.              – Я устала молчать, – сказала она. – Я устала защищать человека, который разрушил нашу семью. Я устала лгать общественности, которая верит, что губернатор Миллс – это образец честности и порядочности. Я устала жить в страхе. Каждый день я просыпалась с мыслью о том, что она может сделать с моей семьёй.              Она перевела дыхание. Её глаза наполнились слезами, но она не дала им пролиться. Она сжала губы и продолжила. Слишком штампово.              – Я хочу сказать это, – сказала она. – Я хочу сказать правду о том, почему мы развелись. Причина в том, что губернатор Миллс изменила мне.              Реджина застыла. Она смотрела на экран, чувствуя, как мир рушится вокруг неё. Она слышала слова Малори, но они не доходили до сознания. Они были как звук из другого измерения, как голос из кошмара. Она смотрела на бывшую жену и не узнавала её. Это была не та женщина, которую она когда-то любила. Это была другая женщина – женщина, которая смотрела на неё с ненавистью.              – Она изменила мне с некой Эммой Свон, – продолжала Малори, и голос её стал громче, увереннее. – С женщиной, которая работает в захудалой закусочной в Стоктоне.. С женщиной, которая стала причиной разрушения моей семьи.              По студии пронёсся гул. Ведущий приподнял бровь, но не перебивал. Он давал ей говорить, понимая, что это момент, которого ждали миллионы зрителей. Камера показала крупным планом лицо Харриса – он сидел с выражением скорби и сочувствия, как будто ему было больно слышать эту правду.              – Я пыталась сохранить брак, – говорила Малори, и в голосе её появились слёзы. – Я пыталась простить. Я пыталась забыть. Я ходила к психологу, я молилась, я делала всё, чтобы спасти то, что у нас было. Но она не остановилась. Она не хотела сохранять брак. Она хотела уничтожить меня. Она угрожала мне. Она угрожала моей семье. Она говорила, что если я расскажу правду, она уничтожит нас. Она использовала свою власть, чтобы запугать меня.              Она замолчала, вытирая глаза. Роберт Картер положил руку ей на плечо, и этот жест выглядел как поддержка, как защита. Он смотрел на камеру с выражением праведного гнева.              – Я не могла больше молчать, – сказала Малори. – Я не могла смотреть, как она продолжает лгать людям. Как она продолжает делать вид, что она – жертва. Она не жертва. Она разрушительница. Она разрушила нашу семью, и она разрушает Калифорнию. Она не заслуживает быть губернатором. Она не заслуживает нашего доверия. – Явно заученный абзац.              Ведущий повернулся к Роберту Картеру. Его голос был спокойным, но в нём чувствовалось напряжение.              – Мистер Картер, вы тоже хотите что-то сказать? Вы были свидетелем всего этого? Вы видели, как развивались события?              Роберт кивнул. Его голос был низким, твёрдым, как у человека, который привык принимать решения и не сомневаться в них. Он смотрел в камеру с выражением холодной решимости.              – Я хочу сказать, что губернатор Миллс не просто разрушила брак моей дочери, – сказал он. – Она сфабриковала на меня компромат. Она угрожала мне, чтобы заставить мою дочь молчать. Она использовала свою власть, чтобы запугать нашу семью. Она угрожала моему бизнесу, моей репутации, моей жизни. Она – не просто плохой губернатор. Она – плохой человек. И я считаю, что она должна уйти в отставку немедленно.              Реджина смотрела на экран, не в силах пошевелиться. Она слышала слова, но они не доходили до сознания. Она видела лица Малори и Роберта Картеров, слышала их голоса, но всё это казалось нереальным, как плохой сон. Её руки дрожали, и она сжала их в кулаки, пытаясь успокоиться. Она чувствовала, как внутри неё поднимается ярость – горячая, слепая, почти болезненная. Всё это было враньём.              – Твою мать, – прошептала она снова, и голос её дрожал.              Сидней шагнула к ней. Её лицо было бледным, но голос оставался ровным – она пыталась держать себя в руках, хотя было видно, что это даётся ей с трудом.              – Губернатор, – сказала она, – нам нужно что-то делать. Нужно ответить. Нужно что-то сказать. Мы не можем просто сидеть и смотреть, как они разрушают вашу репутацию. Нам нужно созвать пресс-конференцию. Нужно опровергнуть эти обвинения. Нужно действовать быстро.              Реджина повернулась к ней. Её глаза были широко раскрыты, в них был страх, шок, растерянность. Она смотрела на Сидней, но не видела её. Она видела только экран, на котором Харрис улыбался, глядя в камеру.              – Они лгут, – сказала она. – Ты знаешь, что они лгут. Она знает, что я не изменяла ей. Она знает правду. Изменила Мэл. Она знает, что мы развелись потому, что она не хотела детей. Потому что она считала, что я слишком много работаю. Это она ушла. Это она разрушила брак. Она лжёт на всю страну.              – Я знаю, – сказала Сидней. – Но они говорят это на всю страну. Миллионы людей смотрят это шоу. И они верят тому, что видят. Они не знают правды. Они знают только то, что им показывают. И это работает.              Брюнетка смотрела на неё, чувствуя, как внутри неё поднимается что-то горячее, почти болезненное. Ярость. Бессилие. Страх. Она чувствовала, как всё, что она строила годами, рушится в один момент. Её жизнь, её карьера, её репутация – всё это было под ударом.       Реджина снова повернулась к экрану. Харрис улыбался. Он смотрел в камеру с выражением человека, который только что выиграл войну. Его глаза сияли триумфом. Он смотрел так, будто уже видел себя в губернаторском кресле.              – Губернатор Миллс, – сказал он, глядя прямо в камеру. – Я жду вашей отставки по своей инициативе.              Реджина смотрела на экран и чувствовала, как земля уходит из-под ног. Всё, что она строила, всё, во что она верила, всё, ради чего она работала – всё это рушилось в один момент. Её руки дрожали. Она сжала их в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.