Цена сделки

      

Глава 24. Ответ

      

      Калифорния              Реджина Миллс стояла у своего стола в кабинете Капитолия. Телевизор на стене всё ещё транслировал «Anderson Cooper 360°» на канале CNN. На экране Джеймс Харрис улыбался своей триумфальной улыбкой. Рядом с ним сидели Малори Картер и её отец Роберт. Малори вытирала слёзы. Роберт Картер смотрел в камеру с выражением праведного гнева. Андерсон Купер задавал вопросы. Зрители по всей стране смотрели этот выпуск.              Брюнетка смотрела на экран. Она видела лицо бывшей жены. Слышала её голос. Видела, как Харрис пожимает руку Роберту Картеру. Как ведущий благодарит гостей за откровенность. Как титры начинают ползти по экрану.              Она стояла неподвижно. Сидней и Маркос стояли рядом с ней, в двух шагах. Они смотрели на неё, ожидая. Она не двигалась. Не говорила. Не дышала, кажется.              Потом она сделала шаг. Один шаг в сторону от стола. Второй. Она хотела подойти к окну. Она хотела посмотреть на город. Она хотела понять, что происходит. Она сделала третий шаг.              И упала.              Она не почувствовала, как её ноги подкосились. Не почувствовала, как колени ударились о ковёр. Не почувствовала, как плечо встретилось с полом. Женщина просто оказалась на полу. Лежала на боку, глядя в стену. В голове была пустота. Абсолютная, полная, глухая пустота.              – Губернатор! – крикнула Сидней.              Она упала на колени рядом с Реджиной. Схватила её за плечо. Потрясла. Та не реагировала. Сидней перевернула её на спину. Миллс смотрела в потолок. Глаза открыты. Не моргает.              – Губернатор! – снова крикнула Сидней. – Реджина! Вы меня слышите?              Миллс слышала. Она слышала голос Сидней. Она слышала её слова. Но они не имели значения. Они были просто звуками. Шумом. Она не могла ответить. Не могла пошевелиться. Не могла думать. В голове была только одна картинка: лицо Малори на экране. Голос Малори, говорящей о том, чего не было. О том, чего никогда не было.              Маркос подбежал к ним. Он упал на колени с другой стороны. Он схватил Реджину за запястье. Для проверки.              – Пульс есть, – сказал он. – Сильный. Она в сознании? Госпожа губернатор Вы слышите нас?              Он похлопал её по щеке. Легко. Осторожно. Реджина моргнула. Один раз. Два.              – Она моргает, – сказал Маркос. – Она слышит. Она в сознании.              – Губернатор, – сказала помощница, наклоняясь ниже. – Вы слышите меня? Вам нужно встать. Вам нужно сесть. Вы упали. Вы ударились головой?              Реджина смотрела в потолок. Она слышала Сидней. Она понимала слова. Она знала, что лежит на полу. Она знала, что ей нужно встать. Но она не могла. Тело не слушалось. Мысли не приходили. Только картинка. Только лицо Малори. Только её голос.              – Вызови скорую, – сказала Сидней Маркосу. – Быстро.              Мужчина встал, потянулся к телефону на столе.              – Нет, – сказала Миллс вдруг.              Голос был хриплым. Тихим. Но она сказала это. Озвучила вслух.              – Что? – спросила Сидней. – Что вы сказали?              – Не вызывай, – сказала губернатор. – Я в порядке.              Она села. Медленно. С трудом. Опёрлась на руки, оттолкнулась от пола и села. Сидней схватила её за плечи, помогая удержать равновесие.              – Вы не в порядке, – сказала ассистент. – Вы упали в обморок. Вожможно ударились головой. Вам нужен врач.              – Нет, – сказала Реджина, глядя на неё. Голос стал твёрже. Не только твёрже. В нём появилась сталь.              – Послушайте... – начала та.              – Я сказала нет, – оборвала её Миллс.              Губернатор встала. Её ноги дрожали. Она вновь опёрлась, но на стол, чтобы не упасть снова. Сидней протянула руку, чтобы поддержать её. Реджина оттолкнула её руку. Сильно. Грубо.              – Не трогай меня, – сказала она.              Помощница отшатнулась. Маркос замер у телефона. Они смотрели на неё. На её лицо. Оно было белым. Абсолютно белым. Губы сжаты. Глаза горят.              – Выйдите, – сказала та.              – Что? – переспросила Сидней.              – Выйдите из кабинета, – повторила Реджина. – Оба. Сейчас же. Живо.              Сидней и Маркос переглянулись. Они не двигались.              – Я сказала выйти, – крикнула Миллс. – Вы слышите меня? Выйдите! Немедленно!              Помощница сделала шаг назад. Маркос – за ней. Они не хотели уходить. Они видели, в каком она состоянии. Но они видели и её глаза. В них не было ничего, кроме гнева. Глухого, слепого, всепоглощающего чувства.              – Мы будем за дверью, – сказала Сидней. – Если что-то…              – Вон! – заорала Реджина.              Они вышли. Дверь закрылась. Защёлка щёлкнула. И брюнетка осталась одна.              Кабинет был звуконепроницаемым. Это была одна из особенностей губернаторского кабинета в Капитолии – стены толщиной в полметра, специальная звукоизоляция, двойные стеклопакеты. Снаружи никто не мог услышать ни слова. Внутри никто не мог услышать криков. Реджина знала это. И она была благодарна за это.              Она стояла у стола. Её руки дрожали. Она сжала их в кулаки. Ногти впились в ладони. Больно. Она чувствовала боль. Это было хорошо. Это означало, что она ещё жива.              Она посмотрела на телевизор. На экране уже шла реклама – улыбающиеся люди пили газировку, ели гамбургеры, смеялись. Миллс схватила пульт со стола и швырнула его в телевизор. Тот ударился о экран, отскочил, упал на пол. Телевизор даже не качнулся.              Она схватила со стола чашку с остывшим кофе. Швырнула её в стену. Чашка разбилась. Коричневая жидкость потекла по обоям. Она схватила папку с документами. Швырнула в угол. Бумаги разлетелись по комнате. Следующей была настольная лампа – она сорвала её со стола, швырнула в дверь. Стеклянный абажур разбился вдребезги.              – Сука! – заорала она.              Слово вырвалось из неё. Громко. Хрипло. С надрывом.              – Лгунья! – крикнула она.              Она схватила стул и швырнула его в стену. Стул ударился о деревянную панель и отскочил. Она схватила его снова и ударила об пол. Ножка отломилась. Она швырнула ножку в стену.              – Как ты могла! – кричала она. – Как ты могла это сделать!              Рхнула на колени перед разбитой лампой. Её руки дрожали. Она смотрела на осколки стекла. На своё отражение в одном из них. Искажённое. Сломанное. Чужое.              – Я не изменяла тебе, – сказала она. Голос стал тише. Сорванным. – Ты знаешь это. Ты знаешь, что я не изменяла тебе.              Женщина провела рукой по лицу. По щекам потекли слёзы. Горячие. Солёные. Она не заметила, когда начала плакать. Она вообще не замечала ничего вокруг. Только своё лицо в осколке стекла.              – Почему, Малори? – спросила она в тишину. – Почему ты это сделала? Зачем? Я же ничего от тебя не просила. Я не трогала тебя. Я ушла. Я оставила тебя. Я не мешала тебе жить. Я отдала тебе многое. Я отдала тебе деньги. Я ничего не взяла. Я ушла. И ты это сделала. Ты предала меня.              Слёзы текли по её лицу. Она не вытирала их. Не пыталась остановить. Она стояла на коленях среди осколков и плакала.              Она ударила кулаком по полу. Ковёр был толстым, мягким. Она ударила снова. Снова. Снова. Она била по ковру, пока не устала. Пока не почувствовала, что рука онемела.              Она встала. Ноги дрожали. Она прошла к столу, опираясь на стены. Она смахнула со стола всё, что осталось – ручки, бумаги, планшет. Планшет упал на пол с глухим стуком. Она не посмотрела на него.              Она подошла к окну. Смотрела на огни Сакраменто. На город, который она строила. На город, который вот-вот потеряет.              – Я не дам тебе, – прошептала она. – Я не дам тебе уничтожить меня. Ты слышишь? Я не дам. Я не отдам им Калифорнию.              Она ударила ладонью по стеклу. Сильно. Больно. Стекло задрожало, но не разбилось.              – Сука! – закричала она снова. – Сука сука сука! Почему ты это сделала!              Она отошла от окна. Её ноги подкашивались. Она дошла до дивана у стены. Упала на него. Не села – упала. Всё тело было мокрым от пота и слёз. Руки дрожали. Голова гудела.              Она лежала на диване, глядя в потолок. Слёзы всё ещё текли по щекам. Она не пыталась их остановить. Она не пыталась ничего сделать. Она просто лежала.              Потом она закрыла глаза. Тело было тяжёлым. Она не чувствовала рук, не чувствовала ног. Только усталость. Глухую, тяжёлую, бесконечную усталость.              Она уснула. Прямо на диване, в своём костюме, в туфлях, с мокрым лицом и красными глазами. Она уснула, потому что у неё не осталось сил даже на то, чтобы оставаться в сознании. Она уснула, потому что это был единственный способ перестать чувствовать.              За дверью стояли Сидней и Маркос. Они ждали. Они стояли в коридоре и ждали, не говоря ни слова.              В кабинете было темно. Только свет от уличных фонарей пробивался сквозь жалюзи, рисуя полосы на полу. На стене всё ещё висел телевизор, но он был выключен. Реджина спала на диване. Лицо её было заплаканным, красным, опухшим. Волосы растрёпаны. Костюм помят. Туфли всё ещё на ногах.              Она спала. Тяжело. Глубоко. Без сновидений. Потому что усталость победила всё. Даже страх. Даже боль. Даже предательство.              За окном шёл дождь. Холодный, октябрьский, бесконечный. Он стучал по стеклу, но Миллс не слышала его. Она спала.              Через час дверь открылась. Сидней вошла в кабинет. Увидела разбитую лампу, разбросанные бумаги, сломанный стул. Увидела Реджину на диване. Она подошла ближе. Сидней сняла с неё туфли. Аккуратно, чтобы не разбудить. Накрыла её пледом, который висел на спинке кресла. И вышла, закрыв дверь.              Она стояла в коридоре, глядя на закрытую дверь. Маркос стоял рядом.              – Что теперь? – спросил он.              – Теперь мы ждём, – ответила Сидней. – Она проснётся. И мы будем делать то, что она скажет. Единственное, что мы можем.              Они стояли в коридоре и ждали. За дверью спала их губернатор, их лидер, их надежда. Спала в разбитом кабинете, после того как её мир рухнул в один вечер. Ждали.       Сидней смотрела на закрытую дверь. Она знала, что внутри разбито всё: и кабинет, и человек. Она знала, что Реджина Миллс, которая никогда не показывала слабости, только что рухнула на глазах у всей страны. Она знала, что это только начало.              Знала, что Харрис не остановится. Что Малори и Роберт Картер будут давать интервью снова и снова. Что завтра все газеты выйдут с этим на первых полосах. Что рейтинги упадут до нуля. Что её карьере конец.              Она знала всё это. Но она стояла и ждала. Потому что больше ничего не могла сделать.              Маркос стоял рядом. Он смотрел на неё, ожидая указаний. Он был растерян. Он не знал, что делать. Он никогда не видел Миллс такой.              – Она справится, – сказал он, но голос его дрожал.       Через час Реджина проснулась. Она открыла глаза и увидела потолок. Она не поняла, где находится. Потом увидела плед. Потом вспомнила.              Она села на диване. Голова болела. Горло саднило. Она посмотрела на свои руки. На них были царапины от осколков. Кровь засохла.              Она посмотрела на кабинет. Разбитая лампа. Сломанный стул. Разбросанные бумаги. Пятна от кофе на стене. Она сделала это. Она разрушила свой кабинет. Как Малори разрушила её жизнь.              Она встала. Ноги дрожали, но она удержалась. Она подошла к окну. За окном был город. Огни Сакраменто горели. Холодные. Равнодушные.              Она стояла у окна и смотрела на город. Она не плакала. Она не кричала. Она просто стояла.              Потом она повернулась и пошла к двери. Она открыла её. Сидней и Маркос стояли в коридоре. Они смотрели на неё.              – Губернатор, – сказала Сидней.              – Готовьте пресс-конференцию, – сказала Реджина. – Завтра в десять утра. Я отвечу на все обвинения. Я отвечу на все вопросы. Я никуда не ухожу. Я не дам им победить.              Сидней смотрела на неё. На её лицо. На его опухшие глаза, на ссадины на руках, на помятый костюм. И она видела в её глазах то, чего не видела раньше. Не гнев. Не страх. Не боль. Решимость. Холодную, стальную, непоколебимую решимость.              – Я сделаю всё, что нужно, – сказала Сидней.              – Я знаю, – сказала Реджина. – Я знаю, что ты сделаешь. Ты всегда делаешь.              Она прошла мимо них. Её шаги были твёрдыми. Она не оглядывалась.              Она шла по коридору. Высокому, длинному, пустому. Она шла к выходу. Она шла домой. В резиденцию. Она знала, что там её ждёт тишина. Там её ждёт пустота. Но ей нужно было побыть одной. Ей нужно было подумать.              Она вышла из здания. На улице шёл дождь. Холодный. Октябрьский. Бесконечный. Капли падали на её лицо. Она не укрывалась. Она пошла к машине. Отпустила водителя и сама села за руль. Завела двигатель.              Она поехала в резиденцию. По пустым ночным улицам. Под дождём. Одна.              В резиденции было темно. Она вошла в дом, не включая свет. Прошла на второй этаж. В свою спальню. Села на край кровати. Сняла всё и осталась в белье. Легла на кровать.              Она не спала. Она смотрела в потолок. Думала. Планировала. Знала, что завтра будет тяжело. Что Харрис не отступит. Что Малори будет давать интервью. Что газеты напишут о ней. Что рейтинги упадут.              Она знала всё это. Но она не собиралась сдаваться. Она не собиралась уходить. Она не собиралась отдавать Калифорнию Харрису.              Она лежала в темноте и ждала утра. Ждала, когда начнётся новый день. Когда она сможет начать бороться. Она знала, что это будет тяжело. Но она была готова. Потому что у неё не было выбора. Потому что она была губернатором. Потому что она была Реджиной Миллс.       Она ждала утра. Ждала нового дня. Ждала новой битвы. Потому что она знала: это ещё не конец. Это только начало.              ***              Будильник зазвонил в пять утра. Резкий, противный, механический звук. Реджина Миллс открыла глаза и уставилась в потолок. Спальня была тёмной, шторы плотно задвинуты, света с улицы почти не проникало. Тело было тяжёлым, как свинцовым. Голова гудела, во рту пересохло, горло саднило.              Она села на кровати. Смотрела на свои руки – на запястьях засохшие царапины, на костяшках ссадины. Кровь запеклась коричневыми корками.              Реджина встала. Ноги онемели, в коленях хрустнуло. Она прошла босиком по холодному деревянному полу в ванную. Не включила свет. Подошла к раковине, опёрлась руками о её края. В темноте видела только смутный силуэт в зеркале.              Она включила воду. Холодную. Набрала в ладони, плеснула в лицо. Вода стекала по шее, по ключицам. Она снова плеснула. Потом ещё раз. Холод отрезвлял, но не убирал тяжесть в голове.              Стояла перед зеркалом в белье, глядя на смутное отражение. Худая. Слишком худая. Ребра просвечивают сквозь кожу. Живот втянут. Плечи острые.              Женщина вошла в душевую кабину. Включила воду. Горячую. Пар начал заполнять кабину, запотело стекло. Реджина стояла под струями воды, и они били по лицу, по плечам, по спине. Она не двигалась. Просто стояла, глядя на белую плитку. Вода стекала по телу, смывая пот, смывая слёзы, которые она не помнила, когда лились, смывая следы вчерашнего дня.              Она взяла мочалку. Намылила гелем для душа – запах бергамота и сандала, дорогой, итальянский, купленный в Милане. Провела мочалкой по телу. Медленно. Руки, плечи, грудь, живот, ноги. Тёрла кожу, пока она не покраснела. Она не чувствовала боли. Только усталость.              Она смыла пену. Стояла под водой ещё несколько минут. Потом закрыла кран.              Из душа она вышла ровно через тридцать минут после того, как проснулась. Шторы были сдвинуты. Миллс намотала на голову полотенце, вторым обернулась. Прошла в гардеробную.              Она включила свет. Гардеробная была большой, прямоугольной. Слева – шкафы с костюмами и платьями. Справа – стеллажи с обувью. В центре – островок с ящиками для аксессуаров, зеркало в полный рост на стене. Пахло деревом и дорогой тканью.              Реджина стояла перед зеркалом. На ней было белое махровое полотенце. Волосы мокрые, на голове тюрбан из полотенца. Кожа распаренная, красная. Глаза покрасневшие, с тёмными кругами под ними.              Подойдя к комодной части, достала из ящика бельё. Чёрное, кружевное. Бюстгальтер с тонкими бретелями. Трусики. Надела. Кружево приятно касалось распаренной кожи.              Далее подошла к шкафу. Открыла дверцы. Провела рукой по вешалкам. Шёлк, шерсть, хлопок. Пальцы скользили по плечикам.              Губернатор выбрала чёрный костюм. Жакет с острыми плечами, с двумя рядами красных пуговиц. Брюки прямого кроя с идеальной стрелкой. Ткань – плотная, матовая, итальянская шерсть. Она купила его в прошлом году перед встречей с губернаторами западных штатов. Дорогой, безупречный, как и всё, что она носила.              Она достала его с вешалки. Надела на себя. Жакет сел идеально – на плечах, в талии. Брюки – по бёдрам, по длине. Она повернулась к зеркалу. Чёрный костюм делал её бледной. Она не обратила внимания.       Блуза. Белая, шёлковая. Простая, без воротника, с длинными рукавами и манжетами на пуговицах. Она взяла её с вешалки, надела. Застегнула пуговицы. Заправила в брюки.              Чёрный ремень. Тонкий, кожаный, с золотой пряжкой. Она застегнула его на талии.              Она села на банкетку перед зеркалом. Перед ней стояли ряды обуви на стеллажах. Туфли-лодочки, ботинки, сапоги. Она взяла чёрные ботильоны на высоком каблуке. Застёжка на щиколотке. Она надела их, застегнула ремешки.              Реджина встала, посмотрела на себя в зеркало. Чёрный костюм. Белая блуза. Чёрные туфли. Идеально.              Она сняла полотенце с головы. Волосы влажные, тяжёлые. Она взяла фен, включила его. Горячий воздух бил по коже. Она сушила волосы, не глядя в зеркало. Просто делала то, что делала каждое утро. Механически. Бездумно.              Когда волосы высохли, она собрала их в низкий пучок на затылке. Гладкий, туго закрученный. Заколки. Лак. Ни одной выбившейся пряди.              Макияж. Она села за туалетный столик. Перед ней стояли ряды баночек и тюбиков. Тональный крем. Она нанесла его на лицо, распределяя кончиками пальцев. Консилер – под глаза, на тёмные круги. Пудра – тонким слоем, чтобы убрать жирный блеск. Тени – коричневые, матовые. Тушь – два слоя. Подводка – тонкая стрелка вдоль линии ресниц. Помада – тёмно-вишнёвая, почти чёрная.              Она посмотрела на себя. Губернатор Миллс. Собранная. Безупречная. Никто не увидит, что она не спала. Никто не увидит, что она плакала. Никто не увидит, что она разбита.              Духи. Флакон в форме куба. Тяжёлый, стеклянный. Запах кожи, мускуса, ванили. Она нанесла на запястья, на шею, за уши.              Часы. «Cartier» с крокодильим ремешком. Она застегнула их на левом запястье. Кольцо – простое, золотое, на указательном пальце правой руки. Маленькие жемчужные гвоздики в уши.              Она снова посмотрела в зеркало. Идеально. Как всегда. Как должно быть.              Реджина вышла из гардеробной. Спустилась по лестнице на первый этаж. Кухня была тёмной из-за отсутствия включённого освещения, только свет из окна падал на стол. На столе стояла чашка с чёрным кофе. Эспрессо. Крепкий. Она не видела, когда его поставили. Наверное, кто-то из персонала пришёл рано.              Она взяла чашку, сделала глоток. Кофе обжёг горло, но она не почувствовала. Сделала ещё глоток. Поставила чашку на стол.              Планшет лежал рядом. Она взяла его. На экране – десятки непрочитанных сообщений. Ответив и прочитав парочку нужных, она закрыла планшет. Положила обратно на стол.              В прихожей она взяла с вешалки пальто. Насыщенно серого цвета, кашемировое, длиной до колена. Надела. Застегнула пуговицы.              Она стояла у двери, глядя на телефон. Он лежал на тумбочке. Экран тёмный. Ни одного уведомления. Она взяла его, убрала в карман пальто.              Открыла дверь. Выходя, обернулась на секунду, посмотрела на пустой дом. Закрыла дверь за собой.              На улице было холодно. Ветер дул в лицо, трепал волосы. Реджина прошла к машине поприветствовала водителя.              Она откинулась на спинку сиденья, закрыла глаза на секунду. Сделала глубокий вдох. Открыла глаза.              Посмотрела на себя в зеркало заднего вида. Чёрный костюм. Идеальный макияж. Губернатор Миллс. Готовая к бою.              Они выехали с подъездной дорожки. Поехала в Капитолий. Навстречу пресс-конференции. Навстречу журналистам. Навстречу Харрису. Навстречу всему, что её ждало.              Вышла из машины. Прошла к чёрному входу. Охранник открыл дверь. Она вошла в здание.              Тепло. Запах полированного дерева и свежей краски. Кто-то здоровался с ней, кто-то отводил взгляд. Она шла по коридору, не глядя по сторонам.              У двери своего кабинета она увидела Сидней. Помощница стояла с планшетом, в бордовом костюме, идеально собранная, как всегда.              – Доброе утро, губернатор, – сказала Сидней.              – Доброе, – ответила та.              – Пресс-конференция в десять. Журналисты уже собираются.              – Хорошо, через пятнадцать минут зайди ко мне, обсудим всё. – сказала Реджина.              Она вошла в кабинет. Он был чистым. Идеально чистым. Новая лампа на столе. Новые папки и принадлежности, мебель.              Она села за стол. Нужно ли это? Она задала себе этот вопрос и не нашла ответа. Ей не хотелось. Не хотелось идти в пресс-центр. Не хотелось смотреть в камеры. Не хотелось отвечать на вопросы. Не хотелось ничего. Только сидеть здесь. В тишине. В пустоте.       За дверью должно быть слышались голоса. Журналисты собирались. Они ждали её. Они хотели сенсации. Они хотели крови. Они хотели, чтобы она оправдывалась. Чтобы она объясняла. Чтобы она плакала на камеру или злилась, или лгала. Им было всё равно. Им нужна была история. А она не хотела быть частью этой истории. Она хотела, чтобы всё это исчезло. Чтобы Малори никогда не приходила в эту студию. Чтобы Харрис никогда не появлялся в её жизни. Чтобы она могла просто сидеть здесь и делать свою работу. Как раньше. Как всегда.              Но этого не будет. Уже не будет. Она знала.              Реджина закрыла глаза на секунду. Потом открыла. Рыкнула – коротко, глухо, без слов. Звук вырвался из её груди, и она сама не ожидала его. Она не узнала этот звук. Он был чужим, диким, почти животным.              Она взяла телефон. Чёрный, безликий, холодный в руке. На экране уже – десятки пропущенных звонков. Она проигнорировала их. Нашла нужный номер. Не сохранённый в контактах. Просто номер. Цифры. Она помнила их наизусть, хотя не набирала уже давно.              Она нажала вызов. Приложила телефон к уху.              Гудки. Один. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Девять.              На десятом гудке трубку сняли.              – Алло... – голос был сонным, хриплым, с явными признаками того, что человек только что проснулся. Или не ложился. Или пил всю ночь. Или и то, и другое.              Реджина молчала. Она слушала дыхание на том конце. Тяжёлое, прерывистое. Слышала, как кто-то ворочается. Как скрипит кровать. Как звенит пустая бутылка, упавшая на пол.              – Кто это? – спросил голос. Снова хриплый. Снова сонный. Снова с похмелья.              Брюнетка сжала телефон в руке. Крепче. До боли в пальцах.              – Картер, – сказала она. Голос был ровным. Холодным. Жёстким. – Может, ты объяснишь?              На том конце повисла тишина. Секунда. Две. Три. Потом резкий вдох. Звук, который выдавал узнавание. Испуг. Панику.              – Реджина... – голос Малори дрогнул. – Реджи, я... я не ожидала... ты... ты так рано...              – Я рано, – перебила Реджина. – А ты, я смотрю, всю ночь не ложилась. Или ложилась, но не одна. Или пила. Или всё сразу.              – Реджи, послушай, я могу объяснить...              – Объяснить? – голос Реджины стал тише. Но в этой тишине было больше угрозы, чем в любом крике. – Ты хочешь мне что-то объяснить? После того, что ты сделала? После того, как ты вышла на всю страну и назвала меня лгуньей и изменщицей?              – Реджик...              – Неужели деньги стоят того, чтобы поливать меня грязью? – спросила Миллс. – Сколько тебе заплатил Харрис? Десять тысяч? Сто? Миллион? Сколько стоила моя репутация, Мэл?              – Реджи, ты не понимаешь, – голос Малори стал выше. В нём появились истеричные нотки. – Это не я... Это отец... Он сказал...              – Твой отец, – перебила та. – Да, я помню его методы. Я помню, как он угрожал мне. Я помню, как он говорил, что уничтожит меня, если я трону его бизнес. Я его не трогала. Я вообще не трогала никого из вас. Я ушла. Я оставила вам недвижимость. Я оставила вам деньги. Я ничего не взяла. Я просто ушла. Я проявила к тебе уважение. Я не рассказала про ТВОЮ измену. Я не рассказала про то, с кем ты спала, пока я работала по восемнадцать часов в сутки. Я просила лишь об одном – разойтись на добрых тонах. Просила тебя просто оставить меня в покое. И ты согласилась. Ты сказала «да». Ты сказала, что мы останемся людьми. А потом ты вышла в эфир CNN и назвала меня лгуньей. Ты назвала меня изменщицей. Ты сказала, что я угрожала твоей семье. Ты сказала, что я разрушила твою жизнь.              Губернатор сделала паузу. Она слышала, как та пытается что-то сказать. Но слова застревали у неё в горле. Слышно было только тяжёлое дыхание.              – Я настолько плохой человек и жена, – продолжила Реджина, и голос её дрогнул, – что после всех лет вместе и всех поступков, которые я для тебя делала, ты так меня ненавидишь? Я заслужила это? Я заслужила, чтобы ты вышла на всю страну и растоптала меня?              – Реджик, – голос Картер был почти умоляющим. – Это не я... Это отец... Он сказал, что если я не пойду, он лишит меня наследства. Он сказал, что если я не сделаю это, он расскажет всем про... про мои проблемы. Он сказал, что я должна...              – Ты глупа, – перебила Реджина. – Твой отец управляет твоей жизнью. Он управлял ею всегда. Даже когда мы были женаты. Даже когда ты говорила, что любишь меня. Ты всегда делала то, что он говорил. Он сказал «иди», и ты пошла. Он сказал «лги», и ты солгала. Он сказал «предай», и ты предала.              – Я не х...              – Не хотела? – голос брюнетки стал резче. – Ты не хотела, но сделала. Ты не хотела, но вышла в студию. Ты не хотела, но посмотрела в камеру и сказала, что я угрожала тебе. Ты не хотела, но разрушила мою жизнь. И теперь ты говоришь мне, что это не ты? Что это твой отец? Ты уже взрослый человек, Малори. Ты могла сказать «нет». Ты могла не идти. Ты могла хотя бы не лгать.              – Редж, прости...              – Прости? – Губернатор засмеялась. Коротко. Сухо. Без радости. – Ты просишь прощения? После всего? Ты думаешь, что «прости» вернёт мне мою репутацию? Вернёт мою кампанию? Вернёт то, что я строила много лет?              – Я не знала, что это так далеко зайдёт, – голос Малори дрожал. – Я думала, что это просто интервью. Что никто не обратит внимания. Что это будет маленькая заметка в каком-нибудь журнале. Я не знала, что Харрис сделает из этого сенсацию.              – Не знала, – повторила Реджина. – Ты не знала. Ты не знала, что CNN – это главный новостной канал страны. Ты не знала, что Андерсон Купер – самый влиятельный ведущий. Ты не знала, что Харрис использует это, чтобы уничтожить меня. Ты ничего не знала. Ты просто пошла и сделала.              – Реджи, пожалуйста...              Миллс встала из-за стола. Подошла к окну. Смотрела на город. На серое утро. На мокрые улицы. – Ты просишь меня о чём-то? О чём? О том, чтобы я простила тебя? О том, чтобы я забыла? О том, чтобы я позволила тебе делать вид, что ничего не случилось?              – Я просто хочу, чтобы ты поняла...              – Я поняла, – перебила Реджина. – Я поняла, что ты ничтожество. Ты всегда была ничтожеством. Ты не умеешь принимать решения. Ты не умеешь отвечать за свои поступки. Ты делаешь то, что говорят другие. Ты продаёшься за деньги. Ты продаёшься за наследство. Ты продаёшься за свою безопасность. Ты не заслуживаешь того, чтобы я тратила на тебя время. Ты не заслуживаешь того, чтобы я думала о тебе.              Она слышала, как Малори пытается что-то сказать. Как она всхлипывает. Как она бормочет что-то про отца, про страх, про давление. Реджина больше не слушала.              Она нажала отбой. Положила телефон на стол.              Тишина. Только звук дождя за окном. Только гул города.              Миллс смотрела на телефон. На чёрный экран. На номер, который она только что набирала. Она смотрела на него и чувствовала, как внутри неё поднимается что-то. Не гнев. Не боль. Не страх. Пустота. Она больше не злилась на Малори. Она больше не ненавидела её. Она просто не чувствовала ничего. Вообще ничего.              Она взяла телефон. Снова посмотрела на экран. На номер. На цифры, которые она помнила наизусть. Поднесла телефон к лицу. Размахнулась.              И швырнула его в стену.              Телефон ударился о стену с глухим стуком. Отскочил. Упал на ковёр. Экран треснул. Реджина смотрела на него. На треснувший экран. На разбитый корпус.              Она отошла от стола. Прошла по кабинету. Туда-сюда. Вдоль стены. Назад. Вдоль окон. Назад. Руки сжаты в кулаки. Губы сжаты в тонкую линию. Она расхаживала по кабинету. Быстро. Широкими шагами. От стола к дивану. От дивана к столу.              Она не думала ни о чём. Она просто ходила. Потому что если она остановится – если сядет или замрёт – она сорвётся снова. Разобьёт всё вокруг. И себя заодно.              Она ходила по кабинету. Считала шаги. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Разворот. Снова. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Разворот.              Она ходила уже десять минут. Может, пятнадцать. Она не знала. Она не смотрела на часы. Она просто ходила. Быстро. Жёстко. Шаги отдавались эхом в пустом кабинете.               Села в кресло. Откинулась на спинку. Каждая минута растягивалась в бесконечную резиновую ленту, которая грозила лопнуть и хлестнуть по лицу. Перед ней лежал рабочий планшет, экран которого горел десятками вкладок. Она не открывала их, но знала, что там. Она чувствовала это кожей – вибрацию ненависти, исходящую от заголовков.              «Los Angeles Times»: «Губернатор Миллс под ударом: скандал с изменой и угрозами».       «The New York Times»: «Калифорнийский кризис: Харрис требует немедленной отставки».       «National Enquirer»: «Любовный треугольник в «Белом доме?» Правда, которую скрывали».       «CNN Online»: «Эксклюзив: Малори Картер раскрывает шокирующие подробности жизни с губернатором».              Она знала, что там написано. Она могла процитировать каждый абзац наизусть. Ложь, приправленная фактами. Полуправда, вывернутая наизнанку. Её жизнь, её жзнь в браке, её боль – всё это превратили в дешёвое мыло для прайм-тайма.              Реджина сделала глубокий вдох. Грудная клетка сжалась. Она чувствовала тяжесть не в груди, а где-то глубже – в солнечном сплетении, там, где страх переплетается с яростью. Она знала, что сейчас ей нужно быть сильной. Нужно быть губернатором. Нужно быть той железной леди, которую боялись оппоненты и которой восхищались избиратели. Но внутри, в самой глубине, там, где она никому не позволяла копаться, сидела обычная женщина, которую предали. И предали не просто так – предали публично, с расчётом, с холодной жестокостью профессионального убийцы.       В дверь постучали. Три коротких, отрывистых удара. Профессиональных, выверенных. Она знала этот стук – стук человека, который всегда приносит решения, а не проблемы.              – Войдите, – сказала она, и голос её прозвучал ровно, несмотря на ком в горле.              Дверь открылась, и в кабинет вошла Сидней. Её помощница, её правая рука, её, возможно, единственный союзник в этом осином гнезде. Сидней была безупречна, как всегда: бордовый костюм от Armani, сидевший на ней как вторая кожа, белая блуза с идеальным воротником-стойкой, туфли-лодочки на каблуке, не издающие ни звука на толстом ковре. Волосы собраны в высокий хвост – ни одной выбившейся пряди. В руках – кожаная папка с бумагами, планшет и два телефона: один служебный, второй личный.              Она аккуратно прикрыла дверь, щелчок замка прозвучал как приговор, и села напротив начальницы, положив папку на стол. Её лицо было спокойным, но глаза – внимательные – выдавали напряжение. Сидней умела скрывать эмоции, но не от Реджины. Они прошли через слишком многое, чтобы играть друг перед другом.              Миллс посмотрела на неё и, нарушая все правила приличия и субординации, произнесла:              – Мы в жопе.              Сидней моргнула. Это был сигнал. Крик о помощи, замаскированный под грубость.              Та не стала комментировать. Она просто кивнула.              – Я знаю.              Реджина с силой развернула планшет и толкнула его через стол к Сидней. Экран засветился, демонстрируя ленту новостей, обновляющуюся каждые тридцать секунд.              – Посмотри на это, – сказала женщина, и в голосе её прозвучала усталость, которую она тщетно пыталась скрыть. – Все заголовки. Все таблоиды. Все каналы. Я – главная новость дня. И не в том смысле, в котором нужно. Я не подписала важный закон. Я не спасла экономику. Я – изменщица, угрожающая бывшей жене и её семье.              Помощница пробежала взглядом по экрану. Она не шевелилась, только глаза быстро скользили по строкам, анализируя, сортируя, оценивая угрозы. Через минуту она подняла взгляд на ту.              – Я видела. Я слежу за обновлениями с пяти утра. Есть новости. Тишина сработала не в нашу пользу. Это вызвало обратную реакцию. Журналисты восприняли её как попытку уйти от ответственности. Добавились ещё два десятка изданий, включая международные: BBC, Reuters, Le Figaro, Der Spiegel. Все пишут одно и то же, но с разными вариациями. Немцы делают акцент на угрозах стабильности штата, французы – на скандальном характере вашего развода. Китайские СМИ используют это как иллюстрацию «кризиса западной демократии». Чёрт, даже австралийцы подключились.              Брюнетка закрыла планшет, будто крышка гроба захлопнулась. Она откинулась на спинку кресла и уставилась в потолок. Белый, идеально ровный, без единой трещины. В отличие от её жизни.              – Я хочу знать, что мы делаем, – произнесла она, не глядя на Сидней. – Ты уже что-то придумала или мне самой думать?              Сидней медленно открыла папку. Это был жест, полный ритуала, почти церемониальный. Она разложила бумаги на столе – не как попало, а в строгом порядке: схемы, диаграммы, списки контактов, проекты юридических документов. На каждой странице стоял штамп «СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО».              – У меня есть план, – сказала та спокойно, но твёрдо. – Семь пунктов. Жёстко, быстро, с двух сторон – публично и юридически. Я работала над ним с трёх часов ночи. Но он сработает, только если вы готовы идти до конца.              Реджина подалась вперёд, положив локти на стол. Её глаза, серые, как зимний океан, встретились с глазами Сидней. В них больше не было усталости. Только сталь.              – Давай.              Помощница начала загибать пальцы, перечисляя пункты, и каждый её жест был выверен до миллиметра.              – Первое. Пресс-конференция. Вы чётко опровергаете все обвинения, не вдаваясь в детали. Вы переводите стрелку на Харриса: он организовал эту атаку, потому что боится проиграть честно. Вы называете это не скандалом, а политической диверсией.              Миллс кивнула. Её пальцы лежали на столе неподвижно, как статуя.              – Второе. Юридическая атака. Иск о клевете против Малори и Роберта Картеров. Это заставит их замолчать. И немедленный запрос в этическую комиссию по факту использования Харрисом личной информации в политических целях. Мы должны показать, что это не просто слухи, а скоординированная атака.              – Третье. Работа с союзниками. Я уже связалась с сенатором Лопесом, мэром Сан-Франциско, тремя лидерами крупнейших профсоюзов Калифорнии. Они подтвердили поддержку. Я жду подтверждения от пяти конгрессменов и двух сенаторов-демократов из других штатов. Звонки должны быть сделаны до конца дня. Они должны услышать ваш голос, а не только мой.              – Четвёртое. Переговоры с Харрисом. Мы не избегаем его, мы идём к нему. Вы предлагаете сделку: он отзывает обвинения, вы не идёте в суд. Если он откажется – вы публично вызываете его на дебаты и вытаскиваете на свет его связь с Картерами. У меня есть доказательства, что Роберт Картер встречался с ним за две недели до интервью. Мы это используем.              Миллс сжала челюсть. Она ненавидела торговаться с оппонентом. Ненавидела давать ему хоть что-то. Но она понимала – политика это не игра в благородство. Это шахматы, где иногда приходится жертвовать пешку, чтобы спасти короля.              – Пятое, – продолжила Сидней. – Полный контроль над командой. Никаких утечек, никаких комментариев без моего согласования. Вся коммуникация – через меня и вас. Я уже уволила троих помощников, которые слишком много болтали в кофейне. Это вызвало шум, но это необходимо.              – Шестое. Информационная контр-кампания. Волна материалов о ваших достижениях. Цифры, факты, реальные дела. Без пафоса, без пропаганды – просто сухие цифры, которые покажут, что вы делали для штата последние три года. И требование в CNN о равном времени для ответа. Если они откажутся, мы подаём в суд и на них.              – Седьмое. Вы действуете. Вы не оправдываетесь – вы атакуете. Юридически, публично, политически. Вы не ждёте – вы действуете. Вы не одна – вы собираете союзников. Вы не жертва – вы воин.              Миллс замолчала. Её рука застыла в воздухе, палец отогнут в седьмой раз. Она смотрела на Реджину, ожидая реакции.              Губернатор сидела неподвижно, переваривая информацию. План был правильным. Профессиональным. Жёстким. Именно такой она бы составила сама, если бы не была парализована гневом и болью. Сидней сделала свою работу. Сделала идеально.              Но женщина знала, что за этим планом стоит кое-что ещё. То, о чём не написано в официальных документах. То, что она держала в себе. То, что она похоронила на задворках своей души, когда подписывала бумаги о разводе и отдавала Малори дом, деньги, всё, что та просила, – лишь бы уйти тихо, не устраивая скандал, не разрушая жизнь женщины, которую когда-то любила.              Она посмотрела на помощницу. Взгляд её потяжелел.              – Сидней, – сказала она, и голос её стал тише, но не мягче. Он стал опаснее. – А информация, что Картер мне изменила на самом деле? Что делать с ней?              Сидней замерла. Это была секундная пауза, но она длилась вечность. Помощница, всегда готовая к любым вопросам, на этот раз оказалась застигнута врасплох. Она не ожидала этого. Не сейчас. Не в этот момент, когда план казался идеальным.              Она перевела дыхание.              – Вы уверены, что хотите это использовать? – спросила она осторожно. – Это ядерное оружие. Если мы его применим, последствия могут быть непредсказуемыми.              Та медленно встала из-за стола. Её движения были плавными, почти кошачьими, но в них чувствовалась скрытая сила. Она подошла к окну, встала спиной к Сидней и смотрела на серое, мокрое утро Сакраменто. Дождь закончился, но небо всё ещё было тяжелым, набухшим слезами.              – Я не хочу использовать, – сказала она, не оборачиваясь. Её голос был тихим, но в нём слышалась дрожь, которую она не могла контролировать. – Я никогда не хотела. Я могла выложить это на первой полосе всех газет. Я могла уничтожить её репутацию, когда она требовала половину моего состояния. Я молчала. Я не хотела делать ей больно.. Я проявила уважение. Я проявила человечность.              Она повернулась к Сидней. На её лице не было слёз – она выплакала их вчера ночью, когда думала, что никто не видит. Но в глазах её горел ледяной огонь.       – Я всегда знала, что эта информация – мой козырь. Я держала его в рукаве. Я думала: если она когда-нибудь переступит черту, я смогу использовать это. Я не хотела использовать. Я надеялась, что она не переступит. Я думала, что она, по крайней мере, уважает меня настолько, чтобы не трогать прошлое. Я ошиблась.              Она остановилась прямо перед столом, напротив Сидней, и положила ладони на столешницу. Наклонилась вперёд.              – Я не хочу быть той, кто уничтожает людей, – сказала она. – Я не хочу быть мстительной сукой. Я не хочу опускаться до их уровня. Но если я ничего не сделаю с этой информацией, она будет продолжать лгать. Она будет продолжать поливать меня грязью. Она будет продолжать разрушать мою жизнь. И я не могу этого позволить. Понимаешь? Я не могу этого позволить.              Она выпрямилась, отошла от стола и села обратно в кресло. Взяла в руки новый телефон, покрутила его, посмотрела на своё отражение в чёрном экране.              – Я не хочу слушать про это, – сказала она, и её голос стал жёстче. – Я не хочу обсуждать её измену. Я не хочу называть имён тех людей, с кем она это делала. Я не хочу делать это частью публичного скандала. Потому что я не такая, как она. Потому что я не опускаюсь до грязи. Я – губернатор.              Она сделала паузу, глубоко вздохнула, выдохнула, успокаивая сердцебиение.              – По делу давай. Мы используем эту информацию только как угрозу. Мы не публикуем её. Мы не говорим о ней публично. Мы просто даём Малори понять: если она не заткнётся, если она продолжит лгать, я расскажу правду. Всю правду. О том, что она делала. О том, с кем она делала. О том, как она разрушила наш брак, а не я. И этого будет достаточно. Она знает, что я говорю правду. Она знает, что у меня есть доказательства. Она знает, что если я это сделаю – её репутация рухнет окончательно. Я не хочу этого. Но я буду готова, если она вынудит меня.              Ассистентка слушала молча, не перебивая. Она видела перед собой не просто начальницу, а женщину, которая стоит на краю пропасти и выбирает, с каким оружием ей прыгать вниз. В её глазах читалось уважение – глубокое, искреннее. Она не ожидала, что Реджина вновь выберет этот путь. Не публичное уничтожение. А тихую, ледяную угрозу.              Она медленно кивнула.              – Хорошо, – сказала Сидней. – Я подготовлю письмо. Личное. От вас. Без копий, без свидетелей. Просто один документ, который она получит через курьера сегодня вечером.              Реджина кивнула. Жест был коротким, почти незаметным, но он содержал в себе всю решимость, на которую она была способна.              – Да. Сделай это. Сегодня. Я хочу, чтобы она получила письмо до того, как вечерние новости выйдут в эфир.       Она встала, поправила жакет, провела ладонью по волосам – ни одной выбившейся пряди. Посмотрела на своё отражение в стекле окна. Губернатор Миллс. Собранная. Неуязвимая. Готовая к бою.              – Я готова. Ты идёшь со мной. Ты стоишь рядом. Если кто-то из журналистов попытается задать вопрос – ты перебиваешь и говоришь, что я не отвечаю на вопросы. Только заявление. Только факты. Только мои слова.              – Хорошо, – ответила Сидней, уже собирая бумаги обратно в папку.              – Иски готовы?              – Да. Я подам их сразу после вашего выступления. Юристы сидят в соседней комнате и ждут только вашего сигнала.              – Союзники на связи?              – Да. Сенатор Лопес, мэр Сан-Франциско, лидеры профсоюзов. Я разослала им краткие тезисы вашего заявления. Они готовы выступить с поддержкой в течение часа после вашего выхода в эфир.              Реджина подошла к столу и взяла в руки свой новый телефон, который пока был пуст, но скоро – она знала это – разорвётся от звонков, уведомлений, сообщений.       – Тогда идём, – сказала она, и её голос прозвучал как команда, как боевой клич.              Они вышли из кабинета. Коридор был пуст, но Реджина знала, что за каждой дверью, за каждой стеной, в каждой комнате этого здания кипит работа: помощники, юристы, пиарщики, секретари – все готовятся, все ждут её. Она шла быстро, твёрдо, чеканя шаг. Сидней следовала за ней, как тень, держа папку с документами.              Перед дверями Реджина остановилась. Сделала глубокий вдох.              – Я готова, – сказала Реджина. – Открывай.              Дверь распахнулась. Яркий свет ударил в глаза, резанул по зрачкам. Комната была небольшой – уютной, но не давящей. Вместо традиционной трибуны – длинный стол из светлого дерева, за которым стояли несколько стульев. Кресла для журналистов расставлены полукругом, без строгих рядов, без разделительных линий. Свет мягкий, тёплый, не режущий глаза. Камеры по периметру, операторы застыли у аппаратов. Два десятка журналистов – и ни одного свободного места.              Женщина прошла к столу и села. Сидней заняла место рядом, чуть сзади и слева. Та положила руки на стол перед собой. Никаких бумаг. Никакого планшета. Никакого телефона.              Только она и они. Лицом к лицу.              Она подняла глаза и медленно обвела взглядом зал. Журналисты замерли в ожидании. Тишина стала почти осязаемой. Реджина чувствовала на себе десятки взглядов, десятки камер, десятки микрофонов, направленных на неё, как дула ружей. Каждое её слово, каждый жест, каждый вздох будет проанализирован, пережеван и выплюнут в заголовки. Она знала это. Она была готова.              Она знала, что этот зал – её поле битвы. Что каждый вопрос – это удар, который она должна отразить. Что каждое её слово будет использовано как оружие против неё. Но она также знала, что у неё есть правда. И правда – это самое сильное оружие.              Она начала говорить. Голос её был твёрдым, как гранит, громким, как колокол.              – Я, губернатор Калифорнии Реджина Миллс, заявляю...              Она сделала паузу. В зале было слышно, как кто-то выдохнул.              – Все обвинения, выдвинутые против меня Малори Картер и Робертом Картером в эфире телеканала CNN, являются ложью и клеветой. Я не совершала действий, описанных в их заявлениях. Я не угрожала семье Картер. Я не изменяла своей бывшей супруге. Я не использовала свою власть в личных целях. Я никогда не делала этого. И я намерена доказать это в суде. Мой иск о клевете будет подан сегодня. Запрос в этическую комиссию по факту использования моим оппонентом Джеймсом Харрисом личной информации в политических целях также будет направлен сегодня.              Она смотрела прямо в камеру. В её глазах читалась сталь.              – Джеймс Харрис организовал эту атаку, потому что боится проиграть честно. Он использует грязные методы. Он использует ложь. Он использует людей, которые согласились лгать за деньги. Но я не позволю ему выиграть. Я не позволю ему разрушить то, что я строила много лет. Я буду бороться. Юридически, публично, политически. Я не уйду в отставку. Я не сдамся. Я сделаю всё, чтобы защитить себя, своё имя и Калифорнию.              Она замолчала. В зале повисла тишина – напряжённая, звонкая. А потом в воздух взорвался гул голосов: журналисты закричали, замахали руками, повскакивали с мест. Они требовали вопросов. Они хотели крови.              Реджина медленно обвела взглядом зал и указала на мужчину из «Los Angeles Times» – высокого, седого, с пронзительными голубыми глазами. Он работал в газете двадцать лет и не боялся самых острых вопросов. Его звали Майкл Торнтон, и он был известен тем, что никогда не брал интервью, которые не приводили к скандалу.              – Губернатор Миллс, вы сказали, что Харрис организовал эту атаку. У вас есть доказательства?              Реджина посмотрела на него прямо. Её голос был твёрдым, как сталь. Благо Сидней знала свою работу и подготовила всё, то могла за столь короткий срок.              – Да. У меня есть доказательства того, что Роберт Картер встречался с Харрисом в ресторане «The Capital Grille» за двенадцать дней до интервью. Официант слышал, как они обсуждали «стратегию» и «публичный удар». У меня есть показания этого официанта, записи с камер наблюдения и счёт за ужин, который оплатил Харрис. Эти доказательства будут представлены в суде.              Торнтон нахмурился. Он явно ожидал чего-то более весомого.              – Но почему вы не обнародуете их сейчас? Если у вас есть такие доказательства, почему вы не покажете их прямо сейчас, на этой пресс-конференции? Это бы переломило ход общественного мнения.              Реджина покачала головой. Её жест был медленным, почти философским.              – Потому что я хочу сделать это правильно. В суде. А не в таблоидах. Я хочу, чтобы Харрис ответил по закону. Чтобы никто не мог сказать, что я просто пытаюсь уйти от ответственности или играю в грязную политику. Это будет в суде. И тогда все увидят правду.              Торнтон не сдавался.              – Но вы понимаете, что общественное мнение может быть разрушено к тому времени, как суд состоится? Что вы будете делать, если люди перестанут вам верить?              Миллс усмехнулась. Коротко, безрадостно.              – Я буду делать свою работу. Я буду говорить правду. И я буду ждать, пока правда восторжествует. Я не боюсь времени. Я боюсь только лжи.              Второй вопрос – женщина из «The Washington Post». Её звали Клэр Мэдисон, и она была известна своими острыми, провокационными вопросами, которые заставляли политиков краснеть. Она говорила быстро, чётко, как будто читала заранее заготовленный текст.              – Губернатор, вы говорите, что не изменяли Малори Картер. Почему мы должны верить вам, а не ей? У неё на лице были слёзы. Она выглядела искренней. Вы выглядите холодной и расчётливой.              Реджина повернулась к ней, и в её голосе появилась сталь. Она не повышала тона, но каждое слово звучало как удар хлыста.              – Потому что я никогда не лгала. Я не рассказывала правду о нашем разводе, потому что не хотела разрушать её жизнь. Я ушла с пустыми руками. И она ответила мне предательством. Если она продолжит лгать, я расскажу всё. Всю правду. И тогда вы сами увидите, кто из нас говорит правду, а кто играет роль обиженной жертвы.              Клэр Мэдисон не сдавалась. Она подалась вперёд, почти перегибаясь через стол.              – Но почему вы молчали? Если вы так невиновны, почему вы позволили ей уйти с деньгами? Это не похоже на поведение невиновного человека. Больше взятка..              Губернатор посмотрела на неё с лёгкой усмешкой.              – Потому что я думала, что мы разошлись по-человечески. Я думала, что мы оставим прошлое позади. Я ошиблась. Она использовала моё молчание как оружие против меня. Но это закончится сегодня.              Третий – молодой парень из «The Huffington Post». Его звали Дэниел Кросс, и он был одним из тех журналистов, которые не боялись задавать самые грубые вопросы, даже если они звучали оскорбительно. Он был взволнован, почти перебивал других, чтобы задать свой вопрос. Он кричал громко, почти агрессивно.              – Губернатор, правда, что вы угрожали Роберту Картеру? Уже ходят слухи, что вы звонили ему и говорили, что «уничтожите его семью»!              Брюнетка прищурилась. Её голос стал ледяным, как арктический ветер.              – Нет. Это ложь. Я никогда не угрожала Роберту Картеру. Я проявила уважение к его семье, когда могла уничтожить их. Я молчала, когда могла рассказать правду. И теперь они называют это угрозами? Это смешно. Это жалко. Это отчаяние.              Она сделала паузу и добавила, чеканя каждое слово:              – Если я хотела бы уничтожить их, я бы сделала это при нашем разводе. Но я не сделала. Я проявила милосердие. И теперь меня называют преступницей. Это лицемерие.              Дэниел Кросс не унимался.              – Но почему тогда они так боятся вас? Почему они говорят, что вы угрожали им?              Миллс повернулась к нему, и в её голосе появилась усталость.              – Они боятся меня, потому что я знаю правду. И они знают, что я могу её рассказать. Это единственная причина. Они не боятся моих угроз – они боятся моей правды.              Четвертый – пожилой мужчина из «The New York Times». Его звали Гарольд Стерлинг, и он был живой легендой журналистики – седой, с пронзительными глазами и голосом, который звучал как голос совести.              – Губернатор, вы сказали, что Харрис организовал эту атаку, потому что боится проиграть. Почему вы так думаете? Что в его поведении заставляет вас делать такой вывод?              Реджина повернулась к нему. Её голос стал тише, но не слабее – он стал более проникновенным, почти исповедальным.              – Потому что если бы он не боялся, он бы не использовал такие методы. Он бы вышел на дебаты. Он бы говорил о своих достижениях. Он бы не нанимал лжецов, чтобы уничтожить меня. Он боится проиграть. Поэтому он атакует. Это тактика слабого человека, который знает, что не может победить честно.              Стерлинг кивнул, но не успокоился.              – А вы уверены, что это не вы боитесь его? Что это не вы пытаетесь опередить удар, нанося его первым?              Брюнетка посмотрела на него с лёгкой усмешкой.              – Я не боюсь Харриса. Я боюсь только одного – что люди поверят лжи. И это не страх – это ответственность.              Пятый – мужчина из CNN. Его звали Бретт Харпер, и он был известен тем, что работал на канале, который дал эфир Малори. Он смотрел на Реджину с вызовом, как будто хотел спровоцировать её на ошибку.              – Губернатор, вы уверены, что это не просто ваша паранойя? Что Харрис действительно организовал всё это? Может быть, вы просто ищете козла отпущения?              Реджина резко повернулась к нему. Её глаза сверкнули.              – Это не паранойя. Это факты. Харрис встречался с Картером. Они обсуждали стратегию. Через двенадцать дней его дочь вышла в эфир CNN и обвинила меня во всех смертных грехах. Вы правда думаете, что это совпадение? Если вы так думаете, то вы наивны.              Она подалась вперёд.              – Я знаю, что вы работаете на CNN, и ваш канал дал им эфир. Но я не боюсь вас. Я говорю правду.              Бретт Харпер усмехнулся.              – Но если у вас есть доказательства, почему вы не поделились ими с нами? Почему вы не дали нам эксклюзив?              Реджина посмотрела на него с презрением.              – Потому что я не доверяю CNN. Вы уже показали, чью сторону вы выбрали. Я дам свои доказательства суду. А не вам.              Шестой – девушка из местного телевидения. Её звали Эмили Уотсон, и она была молодой, почти робкой. Её голос дрожал, когда она задавала вопрос.              – Губернатор, вы не боитесь, что этот скандал разрушит вашу карьеру? Что люди перестанут вам верить?              Брюнетка смягчилась. Чуть-чуть. Она посмотрела на неё почти с теплотой.              – Я боюсь только одного — что люди поверят лжи. Но я сделаю всё, чтобы они не поверили. Я буду бороться. Я не сдамся. Я работала слишком долго, чтобы позволить лжецам разрушить меня.              Эмили Уотсон не унималась.              – Но что, если это уже произошло? Что, если вы уже потеряли их доверие?              Женщина посмотрела на неё с решимостью.              – Тогда я верну его. Я верну его своей работой, своими делами, своей правдой. Я не позволю лжи стать моим приговором.              Седьмой – мужчина из BBC. Его звали Томас Харрисон, и он говорил с лёгким британским акцентом, который звучал почти как музыка.              – Губернатор, как вы оцениваете свои шансы на переизбрание после этого скандала? Опросы показывают, что ваш рейтинг упал на десять процентов за ночь.              Реджина выпрямилась. Её голос стал громче.              – Я оцениваю их как высокие. Потому что я сделала для Калифорнии больше, чем кто-либо за последние пять лет. Я боролась за экономику, за здравоохранение, за образование. Я не остановлюсь. Я не позволю лжецам решать мою судьбу. Калифорнийцы умны. Они увидят правду.              Томас Харрисон нахмурился.              – Но вы не боитесь, что опросы – это отражение реальности? Что люди уже сделали свой выбор?              Губернатор усмехнулась.              – Опросы – это отражение момента. А правда – это отражение вечности. Я буду ждать правды.              Восьмой – женщина из «Sacramento Bee», Марта Хейз. Её голос был тихим, но настойчивым.              – Губернатор, вы не боитесь, что ваши слова сегодня будут использованы против вас в суде? Что ваш иск может быть отклонён?              Реджина посмотрела на неё спокойно.              – Я не боюсь своих слов. Я говорю правду. И правда не боится суда. Правда побеждает. Всегда. Я знаю это.              Марта Хейз покачала головой.              – Но суд – это не всегда правда. Это часто – интерпретация. Вы готовы к тому, что ваша правда может быть искажена?              Реджина посмотрела на неё с твёрдостью.              – Я готова бороться за свою правду. И я выиграю.              Девятый – Бретт Харпер из CNN. Он улыбался, как будто знал что-то, чего не знали другие.              – Губернатор, вы готовы к дебатам с Харрисом? Вы уверены, что сможете выиграть?              Реджина усмехнулась.              – Да. Я всегда готова. Я жду этого. Он не сможет спрятаться за спинами лжецов.              Бретт Харпер не унимался.              – Но что, если он превзойдёт вас? Что, если он окажется лучше на дебатах?              Миллс посмотрела на него с холодной уверенностью.              – Тогда я признаю его превосходство. Но я знаю, что этого не случится.              Десятый – Эмили Уотсон из местного телевидения. Её голос дрожал, но она держалась.              – Губернатор, что вы чувствуете, когда слышите слово «изменница»? Это слово, которое сейчас используют многие журналисты.              Она замолчала. Секунду. Две. Тишина повисла в зале. Она смотрела в стол, потом подняла глаза на камеру. Её голос дрогнул – впервые за всё время.              – Я чувствую боль. Потому что это ложь. Потому что я не заслужила этого. Я не заслужила быть уничтоженной публично за то, чего не совершала. Но я не позволю этому сломить меня. Боль – это часть битвы. Но я победитель.              В зале стало тихо.       – Губернатор, что вы скажете избирателям, которые потеряли в вас веру? Тем, кто уже отвернулся от вас?              Она посмотрела на него с серьёзным лицом. Её голос стал глубже, как будто она обращалась не к нему, а ко всей стране.              – Я скажу им: я верну ваше доверие. Я буду работать ещё усерднее. Я не позволю лжецам разрушить то, что мы строили вместе. Я сделаю для Калифорнии больше, чем когда-либо. И они увидят, что я не та, кем меня пытаются выставить.              Вопросы продолжали литься нескончаемым потоком, но Реджина Миллс держалась с непоколебимой уверенностью человека, который привык выдерживать самые жёсткие атаки. Её поза оставалась прямой и открытой – она не откидывалась на спинку стула, не скрещивала руки, не прятала взгляд. Напротив, она сидела ровно, слегка подавшись вперёд, как будто хотела быть ближе к каждому задававшему вопрос, как будто не боялась ни одного из них. Её руки лежали на столе спокойно и неподвижно – ни одного лишнего жеста, ни одной дрожи, которая могла бы выдать волнение.              Когда прозвучал вопрос о её детстве и том, что сформировало её как личность, Реджина ненадолго задумалась, и в глазах её мелькнула тёплая искра – редкий момент уязвимости, который она позволила себе лишь на мгновение. Но уже через секунду она снова обрела свою привычную твёрдость. Журналисты заметили эту смену – как она быстро взяла себя в руки и продолжила говорить с той же сталью в голосе, которая была её визитной карточкой. Она не избегала сложных тем, не уходила от ответов, а смотрела на каждого спрашивающего прямо и открыто, как будто бросала им вызов: «Попробуйте меня сломать».              Вопросы о её образовании и карьерном пути также не смутили её. Она говорила о своих университетских годах с лёгкой ностальгией, но без излишней сентиментальности. Она держалась так, будто рассказывала о чём-то давно известном и не требующем доказательств. Её голос оставался ровным и уверенным, она не повышала тона, но каждое слово звучало чётко и весомо. Она не пыталась казаться лучше или хуже, чем была – она просто была собой, и эта подлинность чувствовалась в каждом её жесте.              Когда разговор зашёл о её политической философии, Реджина не стала уклоняться от сложных тем. Она спокойно объясняла свои подходы к управлению штатом, говорила о приоритетах в экономике, здравоохранении и образовании. Но даже когда вопросы становились более личными и касались её уязвимых мест, она не теряла самообладания. Её плечи оставались расправленными, подбородок слегка приподнят, а взгляд – прямым и немигающим. Она выглядела как человек, который знает себе цену и не позволит никому усомниться в этом.              Особенно впечатляющей была её реакция на самые острые и провокационные вопросы. Когда кто-то из журналистов пытался задеть её, бросить ей вызов или поставить в неловкое положение, Миллс лишь слегка прищуривалась, делала короткую паузу и затем отвечала с ледяным спокойствием. Она не позволяла себе раздражаться, не повышала голос, не жестикулировала – напротив, она становилась ещё более сдержанной, ещё более собранной, как будто такие атаки только закаляли её. Её уверенность была заразительной – даже самые скептически настроенные журналисты начинали сомневаться в своих вопросах, видя, как спокойно она на них реагирует.              Время от времени Миллс делала небольшие паузы, словно давая залу переварить услышанное. Эти паузы были выверенными, они добавляли её словам веса и значимости. Она не торопилась, не перескакивала с темы на тему, а говорила размеренно и вдумчиво, как будто каждое её слово было тщательно взвешено. Журналисты не перебивали её – настолько внушительным было её присутствие.              Когда кто-то пытался задать повторный вопрос или переформулировать уже заданный, губернатор терпеливо выслушивала, не показывая ни тени раздражения. Она давала понять, что готова отвечать столько, сколько потребуется, и что её уверенность не иссякнет от количества вопросов. Она не искала лёгких путей, не пыталась уйти от ответа – напротив, она встречала каждый новый вопрос с лёгким вызовом во взгляде, как будто говоря: «Ну давайте, покажите, на что вы способны».              Её голос оставался твёрдым на протяжении всей пресс-конференции, даже когда она касалась самых болезненных тем. Она не позволяла себе ни слезливых ноток, ни излишней пафосности – она говорила просто, честно, без прикрас. Эта искренность подкупала даже тех, кто пришёл с намерением разоблачить её. Зал постепенно менял своё настроение – от агрессивно-любопытного к заинтересованно-уважительному.              Сейчас Реджина чувствовала, что справилась. Она держалась с достоинством, не позволив ни одному вопросу выбить её из колеи. Её уверенность была не наигранной – она исходила из глубокого знания того, что она права и что правда на её стороне. Это чувствовали все в зале: даже её противники не могли отрицать её силу духа.       Тишина. Она уже хотела поднять руку, чтобы сказать, что заканчивает, как вдруг её отдёрнула Сидней. Девушка наклонилась к её уху, и Реджина почувствовала её дыхание. Сидней прошептала быстро и тихо, так, чтобы никто не услышал, кроме неё:              – Нам нужно выйти. Срочно.              Миллс повернула голову к той, не отрывая взгляда от камеры. Её сердце пропустило удар. Она не понимала, что могло быть настолько срочным, чтобы прерывать пресс-конференцию, которая транслировалась на всю страну. Она прошептала в ответ:              – Что? Какие ещё проблемы? У нас пресс-конференция. Мы не можем прервать её сейчас.              Та придвинулась ещё ближе. Её голос был напряжённым, почти паническим, что было совершенно не в её стиле. Она всегда была спокойна, как лёд, но сейчас в её голосе слышались нотки страха.              – Мисс Свон. Эмма.. Её экстренно увезли в клинику. У неё начались роды.              Реджина застыла. Её мозг отказывался переваривать информацию. Она слышала слова Сидней, но они звучали как будто издалека, как будто их говорил кто-то другой.              – Стоп. Ещё же рано, – прошептала она, чувствуя, как холодный пот выступает на лбу. – Она должна была родить позже. Что случилось? Почему так рано?              Сидней мотнула головой. Её голос дрожал.              – Я не знаю всех деталей.              Миллс почувствовала, как земля уходит у неё из-под ног. Её дети. Её будущие дети. Которые сейчас могут родиться раньше срока. Она почувствовала, как её сердце забилось быстрее, как кровь прилила к голове. Всё остальное перестало иметь значение. Скандалы, обвинения, Харрис, Малори – всё это стало второстепенным. Главным было то, что Эмма и их дети нуждались в ней.              Она медленно встала. Её руки дрожали, но она взяла себя в руки. Ей нужно было сохранить достоинство, даже если мир рушился вокруг неё.              – Я должна уйти, – сказала она, её голос был твёрдым, но в нём чувствовалось напряжение.              В зале поднялся шум. Журналисты начали переглядываться, перешёптываться. Майкл Торнтон из «Los Angeles Times» поднялся с места и крикнул:              – Подождите, губернатор! Вы куда? Мы ещё не всё уточнили. У нас остались вопросы! Что происходит?              Реджина остановилась на полпути к двери. Она повернулась к залу. Её лицо было бледным, но глаза горели решимостью.              – Я еду к своим детям, – сказала она, и голос её был громким и ясным, как колокол.              Она вылетела из зала, не оборачиваясь. Дверь захлопнулась за ней, оставив журналистов в полном шоке.              В зале повисла тишина. На секунду, на две. А потом начался хаос. Журналисты вскочили с мест, начали звонить в свои редакции, кричать, перебивать друг друга.              – К своим детям? – спросил кто-то. – Какие дети? У неё нет детей. У неё никогда не было детей.       – Она скрывала их! Она скрывала свою личную жизнь! Это ещё один скандал!              В зале начался хаос. Журналисты кричали, спорили, звонили. Операторы снимали всё, что происходило. Пресс-конференция превратилась в балаган.              А Реджина уже бежала по коридору, не замечая ничего вокруг. Она чувствовала только одно – страх. Страх за Эмму. Страх за детей. Она не знала, что её ждёт, но знала одно – она должна быть там. Она должна быть рядом.              Она выбежала на парковку, села в машину и завела мотор. Её руки тряслись, когда она нажимала на газ.              – Я еду, Эмма, – прошептала она. – Я еду.              Она вылетела с парковки, оставляя позади здание, журналистов, скандалы и весь этот хаос. Всё, что имело значение – это семья, которая ждала её в клинике.